Глава 18

Однако грузовик всё ехал и ехал. Ряды палаток с вкраплениями мазанок, казалось, растянулись до горизонта. Между временным жильем бегали дети, ходили женщины. Мужиков было меньше. Да и движение на этих импровизированных улочках не сказать что было интенсивным. Но при гигантских размерах лагеря встреченных были тысячи.

Мы проехали этот уродливый город, наверное, насквозь и остановились перед весьма условными воротами из колючки. Ахмет вылез из кабины и куда-то ушел, коротко бросив пару слов своим охранникам. Те знаками показали, что пора на выход. Я примерился и аккуратно слез на землю. Колючка в пять ниток, за ней дворик небольшой, две мазанки примерно одинакового размера, без окон, где-то десять на пять. Довольно хлипкие на вид двери распахнуты настежь.

Молодой паренек в пуштунке и с какой-то древней винтовочкой на плече подошел ко мне и, подталкивая в спину, погнал к воротам. Отодвинув створку так, чтобы образовалась щель сантиметров семьдесят, он махнул рукой, и я вошел на территорию концлагеря.

Никто меня не обыскивал, не записывал в специальный журнал прибывших узников, вообще ничего не делали. Вот этот хлопчик и представлял собой всю лагерную администрацию? Я осмотрелся вокруг. Ни фига мы не на краю – палаточные улицы со всех сторон. Вот и охрана. Всякий, кто рискнет выбираться наружу, должен будет пройти через километры афганцев. А они живым никого не отпустят. Так что не нужны здесь ни высокие заборы с контрольно-следовой полосой, ни злобные собаки на блокпостах, ни часовые на вышках. Сам не захочешь никуда идти, если только не решил покончить жизнь самоубийством. Идеальная тюрьма.

* * *

Скучать мне не дали. Я даже не приступил к обследованию мазанок, как пришел еще один представитель местной власти и вякнул что-то типа «Ходь сюда, чего скажу». На обед поведет? Или на медосмотр? Выдаст робу местного зека?

Не угадал ни разу. С помощью пинков и прочих стимулирующих жестов меня погнали по улицам лагеря. Может, сопровождающий и пытался что-то донести на словах, но я ничего не понимал. Офигенно вдохновляющий прием.

А вот и коллеги по несчастью. Осуществляют очистку территории путем складывания камней на телегу. Провожатый толкнул меня к нашим, и всё. Закончилось мое путешествие. Фронт работ определил еще один душман. Он просто подошел, стукнул мне по печени, а потом, когда я наклонился, пытаясь отдышаться, ткнул пару раз кулаком по пояснице.

– Ты, браток, не падай, а то ведь не остановится, – буркнул поднимающий неподалеку от меня камень парень. Брюнет, лет двадцати пяти. Или мне показалось, и он просто выглядит старше.

Я устоял на ногах, и надзиратель ушел в тенек.

– Давай, собирай и носи на телегу. Не спеши только, некуда.

Перезнакомился я со всеми минут за десять. Показывал и рассказывал всё Никита Андреев, лейтенант ВВС. Его не сбили, захватили на земле, когда они с приятелем зашли попить чаю в забегаловку, которая считалась всеми вполне безопасным местом. Еще был прапор-погранец, Коля Баев, сержант Валентин Марущак и двое рядовых – Саня Гавриков и Ринат Давлетов.

И был еще один член коллектива – капитан Бабич. Этот лежал в тенечке и признаки жизни подавал весьма скудные. Попал в засаду, захватили раненым, вот, никак не очухается, уже больше месяца. Так и таскают за собой. Это еще с душманами повезло, они временами даже немного на людей похожи. А то ведь могли просто пристрелить, для экономии ресурсов.

Кормят здесь без разносолов, раз в день. Так, чтобы только с голодухи ноги не протянули. Большей частью это разваренная крупа, немного овощей. Иногда могут бросить в казан рыбы чуток, в основном в виде голов. Ну, и по лепешке на одно лицо. Как говорится, ни в чем себе не отказывай. Сбалансированное питание, нечего сказать.

Рабочий день ненормированный. Пока не стемнеет, потом гонят в загородку. Так что теперь природа за соблюдение трудового законодательства – день становится короче.

Всё это мне Никита сообщал урывками, наверное, надзиратель считал, что, пока мы разговариваем, то не работаем.

Вечером меня просветили по полной. И я рассказал свою историю. Удивляло ребят всё – даже то, что меня на машине привезли. Все они, за исключением Бабича, пришли сюда с караванами, потратив на поход немало времени.

Оказалось, что буквально неделю назад их ряды сильно проредили. Пятнадцать человек без разговоров собрали в кучу и куда-то увели. Что, как – не знает никто. Скорее всего, в другой лагерь.

Местный городок числился за Хекматияром. Соседний Бадабер – за Раббани. Как там содержат наших, не знал никто. Но здесь понапрасну сильно не избивали, работать на износ не заставляли, и вон, даже Федю не трогают.

Бабича я осмотрел. Неправильно сросшиеся переломы ребер, как минимум четырех. Возможно, какое-то воспаление в области поджелудочной и селезенки. Левое легкое скорее всего спалось, и там в плевральной полости жидкость примерно до третьего ребра. Сердце работает с нарушением ритма, куча экстрасистол. Свищ на правой голени как последствия ранения. Значит, плюсом остеомиелит. И ведь это он вроде немного стабилизировался. Как жив остался при таких обстоятельствах?

Хоть и разговаривал капитан с трудом, но было видно – он тут главный. И вовсе не из-за того, что звание больше. Что-то в нем такое было… словами не сказать. Но уважать я его начал сразу.

Про ислам тоже рассказали. Да, были прецеденты. Таких моментально отделяли от других, уводили. Точно никто не знал, что с ними дальше. Так, слухи только, которые по гарнизонам ходили. Будто ребята эти должны были доказать преданность и прочее. Один из них вроде даже стал телохранителем какого-то туза, и тот ему всё доверял. Ничего вразумительного. И были принявшие ислам, если верить рассказчику, прапору Баеву, все как один совершившие преступления и убежавшие от возможного дизеля или даже тюремного срока.

Точной была одна история. И имелся даже живой свидетель тому. В мае трое наших через Красный Крест уехали в Швейцарию. Должны отсидеть в тамошней тюрьме пару лет, а потом – в Союз. Переговоры шли плохо и долго. Но в итоге трое рядовых умчали отсюда на машине посредников.

Кроме лагеря беженцев и нашей тюряги имелся здесь неподалеку и центр подготовки душманов. Что там с ними делали, не знал никто. Временами с той стороны доносилась стрельба. Будущих борцов за свободное выращивание мака иногда видели, когда тех возили куда-то в грузовиках. А уж сколько их там – знают, наверное, только их руководители.

Разговоры помогали скрасить тоску и информационный голод. А то ведь так и свихнуться недолго. Пересказов книг и фильмов в первый день не было, но уверен – за этим дело не станет.

* * *

– Тут главное – вырваться из лагеря. Захватить транспорт – и на рывок. В Пешаваре есть аэропорт, я точно знаю. У них тут ограждение чисто символическое, чем угодно пробить можно в любом месте. Наши рассказывали, в Кабуле забор даже не везде был. Рвем на летное поле, а там меня только подпусти к какой-нибудь маломерке. Да хоть спортивной. Взлетаем, и на малой высоте в Индию. Прикинь, да?

Планов побега у Никиты Андреева имелось примерно миллион. Все они были осуществимы исключительно в мире, живущем по законам сценаристов из Голливуда. Скорее даже Болливуда, у индусов насчет правдоподобия вообще не заморачиваются, лишь бы картинка красивая была.

Но лейтенант надеялся, что в один прекрасный день всё осуществится, и он снова будет летать. На чем угодно. Выгонят из армии, уйдет в гражданку. Да хоть в колхозную авиацию, на кукурузнике удобрения разбрасывать. Только бы в небо.

Энтузиазм у Никиты был поистине безграничным. Наверняка остальным он с этими рассказами слегка поднадоел, но зато выискивание слабых мест планов побега помогало скоротать время.

– Кто ж тебе даст выехать из лагеря? Тут до ворот километров пять пилить… – проворчал Коля Баев.

– А мы втихую кончим парочку духов, переоденемся, и нас выпустят…

Ну всё, завелись, теперь споров на час, не меньше.

* * *

Одно счастье – кто-то всё же приучил местных беженцев складывать отходы своей жизнедеятельности в одном месте. Наша задача была – собрать всё это добро в телегу и отвезти на большую свалку. Там воняло гнилью и карболкой. С тех пор как хирург Листер спас Британию от удушья горящих свалок, ничего не изменилось. Впрочем, учитывая масштабы, запах карболки здесь – самое меньшее из зол. Тот, кто внедрил ее применение в этом месте – просто красавчик.

Тягловым скотом тоже были мы. А что, очень удобно: и бесплатная рабочая сила, и мусор убирают, хоть и без энтузиазма. И местным приятно видеть кого-то, более низкого по статусу, чем они, не владеющие практически ничем. А беженцев здесь несколько миллионов. Эту ораву ведь надо кормить и одевать. И это если не брать во внимание роскоши типа элементарной медицины и начального образования. Пипец, в этой топке сгорают миллиарды. Не удивительно, что в душманы записывается чуть не каждый, способный держать в руках автомат. Там плюшек больше, хоть и жизнь существенно короче.

Иностранцев привезли на тринадцатый день моего пребывания в Шамшату. Прибыли организованно, в микроавтобусе, и они сразу рассыпались по сторонам на небольшой площадке, расчехляя журналистское снаряжение. Вот эта парочка недалеко от нас обосновалась, я вполне сносно слышу их диалог. Тот, что с фотоаппаратом, в линялой синей футболке с эмблемой тура «стоунзов» в поддержку альбома «Some Girls». Ни одной песни с этой пластинки не помню. Второй чуть респектабельнее, но не вообще, а только по отношению к коллеге. На этом рубашка с короткими рукавами в мелкую зеленую клеточку. И оба явно пропускали визит к парикмахеру уже примерно с полгода.

Любитель стоунзов начал ныть, что все лагеря беженцев похожи друг на друга – хоть в Ливане или Иордании, хоть здесь. Можно даже не мучиться, а взять из архива старую фотографию, никто и не заметит. Коллега, в принципе, поддакивал, но сказал, что еще неизвестно кому больше страдать, потому что Майкл сейчас пощелкает затвором и может наливаться вискарем в баре, а кому-то придется еще и текст сочинять.

– Эй, мистер, – окликнул я измученных пакистанской минералкой работников пера.

Я в курсе, что грубо и так только негры в Гарлеме говорят перед тем, как двадцатку у прохожего потребовать. Но мне главное – внимание привлечь. Получилось. Повернулся сочинитель текстов и нехотя изобразил интерес. Наверное, думает, что я у него закурить попрошу.

– Хотите сенсацию, мистер? Может, даже и на первую полосу. А постараетесь, и на Пулитцера потянете. Вы из какой газеты?

На меня посмотрели как на пришельца. Говорящий на английском крендель в советской форме – это уже материал.

– Чикаго Трибьюн, – ответил журналист. – И в чем сенсация?

– Вернетесь в отель, позвоните в редакцию и поинтересуйтесь, кто в прошлом году получил премию Коха. Ее в Германии вручают, во Франкфурте. Потом попросите у них фотографию более молодого лауреата. Его фамилия Панов. А потом сравните то фото с моим. Можете проконсультироваться с профессором Джонасом Солком, институт Солка, Ла Хойя, Калифорния. Просто скажите фамилию, он меня хорошо знает.

Фотограф фишку просёк быстро и отщелкал кадров пять с моим участием. А журналюга строчил в блокнотике, аж брызги летели. Потом приплелся разморенный жарой и бездельем надсмотрщик Хасан и американцев отогнал. Мол, не положено. Ну и мне прилетело слегка, с оглядкой на международное общественное мнение.

А вдруг выгорит? Может, эти говнюки смогут запустить маховик моего освобождения?

* * *

Утром нас повели на обычные работы. Принеси-подай, убери дерьмо. Семь человек без бригадира. Тут главное соблюсти баланс – с одной стороны, не очень усердствовать, а с другой – не расслабляться. А я уже вторую неделю никак не могу войти в этот ритм. Надо тренироваться. Или нет? Когда там шевеление в газетах дойдет до Пешавара? Еще неделя? Две? Прошло уже десять дней. Остается только терпеть и надеяться. Сработает? Или Хекматияру и его приспешникам статья на первой полосе этой «Чикаго Трибьюн» и последующая волна глубоко по барабану? Может, и волны никакой? Материал сочли фигней и решили не публиковать?

Бабича уложили в сторонке. Надсмотрщику всё равно, а нам оставлять его в бараке одного – тоже не с руки, там даже воды подать некому. Да, не дело это, бросать больного без присмотра. Особенно если наше присутствие – считай, единственная помощь, которую он может получить.

Мы таскали коробки с мусором на пару с Андреевым – офицерский экипаж, не просто так. Уникальный, можно сказать. Понятное дело, тихо переговаривались. Никита рассказывал, как учился на пилота. Так, лишь бы время занять – какие-то старшины, летные тренажеры, бестолковые марш-броски и прочие прелести курсантской жизни. А я травил байки про институт и злобных преподов. Бесконечная тема, тут про одну ныне покойную Пилипчук целую книгу написать можно. Хватит на много куч мусора.

Мы вывезли уже три большие телеги. Конечно, если бы эта таратайка была хотя бы с самым примитивным механизмом вываливания, дело двинулось быстрее. Но куда нам спешить? У нас есть всё время до конца жизни.

Вернулись, тарахтя транспортом. А что, пускай все слышат, что мы работаем. И лениво развалившемуся в тенечке надзирателю не придется вставать и раздавать пинки с целью улучшения работоспособности. Может, потом его заест совесть, и он оторвет свой тыл от земли, чтобы немного поиздеваться над нами, но не сейчас.

Машина с надписью «PRESS» подъехала с тихим шорохом. Старенький «лэндровер», как бы не колониальных времен. Вот интересно, здесь есть хоть какая-то новая техника? Кроме китайских калашей? Кстати, есть еще более крутые штамповки – их в зоне племен клепают в сараюшках местные мастера. Это добро, наверное, на вес продают.

Делегация от газетки «Чикаго Трибьюн», кстати. Оба лохматых-бородатых брата-журналиста. Одежка только сменилась – у фотографа Майкла сегодня футболка c тура Deep Purple «Burn». Такое впечатление, что он набрал их в каком-то секонд-хэнде специально для таких поездок, чтобы на стирку не тратиться. Второй, который тогда не представился, всё так же – в рубахе с короткими рукавами. Вот только рожи у парней не очень радостные. Что там, накрылся Пулитцер?

– Привет, Эндрю, – завел беседу сочинитель текстов. Дэвид Галлахер, судя по бейджику. – Боюсь, у нас никаких хороших вестей нет.

– И вам привет. А плохие какие? Говорите!

– Мы всё проверили, и ваши слова подтвердились. Профессор Солк дал большое интервью и сумел в течение буквально двух дней организовать публикации с требованием вашего освобождения не только в Штатах, но и в Европе. Через неделю о вас говорили почти во всех новостях. Красный Крест выразил готовность участвовать в вашем спасении…

– И?.. Что пошло не так?

– Ваше посольство в Исламабаде, Эндрю. Они заявили, что сами занимаются вашим освобождением. Поэтому никакого посредничества со стороны не требуется. Ну, и Хекматияр после этого… пока он отказывает во встрече представителям Красного Креста.

Вот же… слов нет! Каким моим освобождением они занимаются? Наверное, отправляют душманам гневные мысленные посылы.

– Спасибо, что сообщили, – выдавил я.

– Не отчаивайтесь, Эндрю, – начал утешать Дэвид. – Красный Крест продолжает поднимать ваш вопрос… Вы сможете выехать на Запад, я уверен, предложения поступят в ближайшее время…

Ага, к тому времени меня прикопают на свалке и польют сверху карболкой, чтобы не сильно воняло.

– Дэвид, кажется, это Хекматияр! – кивнул куда-то в сторону фотограф, и американцы потеряли ко мне интерес.

Ого, вождя принесло! Два джипа зачем-то пожаловали к нам в гости. Вот и главарь, мужик в очках, с длинной красивой бородой, сильно побитой сединой. На голове для разнообразия не пуштунка, а какая-то черная чалма. Наверняка это что-то значит, тут у них просто культ цветовой дифференциации штанов. Охраны четыре суровых лба с автоматами. И что он тут забыл? Или решил перед журналистами покрасоваться? Вон они, из микроавтобуса выгружаются.

И тут началось. Вернее, начало я пропустил. Бабич застонал, и я к нему повернулся. Пора поменять повязки – раз уж доктор, бери и делай. Вот я поначалу поправлял промокшую от сукровицы тряпку, заменявшую бинт, а потом уже услышал шум. Когда посмотрел, то просто охренел. Было от чего. Охранники вождя с отвисшими челюстями наблюдали за крахом своей карьеры. Потому что после такого мало что могут доверить. Охраняемое лицо оказалось в заложниках. И не у Джона Рэмбо, а у летехи простого, Никиты Андреева. Он вполне грамотно прижимался спиной к джипу, прикрываясь Хекматияром, а, чтобы тот не особо рыпался, держал у его головы… ну да, «стечкин». Или что-то очень похожее. И откуда только взял?! Не из расстегнутой ли кобуры левого охранника?

Сейчас тут будет шухер вселенского масштаба. И ничем хорошим это заведомо не кончится. Не дадут духи Никите прорваться в аэропорт или куда он там мечтает. И позор на себя брать не будут, потому что вождь движения в заложниках у советского пленного – явно потеря лица. У своих потом авторитета не будет.

А чем черт не шутит, хуже ведь не будет. Сейчас все взгляды прикованы к одной точке, на меня наверняка никто не смотрит. Я подергал замок багажника «лэндровера» – не заперто. Открыл. Ага, то, что доктор прописал – куча всякого мусора. Какие-то тряпки, пустые упаковки, брезент – всё, что бросали журналисты в своих поездках.

Кое-как освободил место и затащил оказавшегося неожиданно легким Бабича. Тот хотел застонать. Я зажал ему рот. Извините, дорогие американские товарищи, за подставу. Выберусь – обязательно бутылку поставлю. Расчет простой – они сейчас выедут в суматохе, досматривать их вряд ли будут. Обнаружат Федю – и отвезут в Красный Крест. Или в госпиталь, не важно. Хоть какую-то помощь получит. Капитан не сопротивлялся – может, сил уже не было. Или согласился с моим планом. Понимать тут недолго.

Бабич открыл глаза. Оглядел весь пейзаж. Позади уже раздавались гортанные крики. Прохрипел:

– Давай вместе, Панов! Не ссы, получится – ты на свободе, нет, так хуже не будет.

Думал я недолго. И правда, что я теряю? Гнить здесь, пока кто-то сможет договориться? А после сегодняшнего – когда это будет? И я полез. Отодвинул немного Федора, освобождая место для себя. Потом тихо захлопнул дверцу багажника и начал зарываться в мусор.

Вовремя. Снаружи послышался одиночный выстрел. Началось. Андреев берет на понт бородачей? Хрен там этих фанатиков испугаешь! Эх, летеха, что же ты делаешь…

Бам, бам… Поднялась стрельба. Потом хлопнули двери машины.

– Эндрю! Ты с ума сошел?! Такой материал будет!

– С нашими трупами в главных ролях! Гони, гони!!!

Машина взвизгнула, с пробуксовкой рванула вперед. Нас с Бабичем бросило друг на друга. Стон раненого потонул в новой стрельбе.

По дороге журналисты продолжали ругаться. Один сокрушался, что пропала сенсация, он так и не понял, кто в кого стрелял. Другой объяснял, что у него семья и двое спиногрызов, в Исламабаде они все узнают и дадут материал от себя – они же там были!

Охренеть и не встать! Мы в Исламабад едем? А я думал, они в Пешаваре сидят в гостинице.

Журналисты закончили ругаться, врубили музыку.

А вот и забойное кантри. Никогда не любил этот жанр, а вот сейчас мне офигенно нравится. Да что угодно, лишь бы нас не слышно было. Да мало ли что: Бабич застонет от боли, я пошевелюсь… Журналисты не имеют права участвовать в событиях. Обнаружив нас, они должны, наверное, сдать нас властям. Даже такой вариант развития событий лучше лагеря. С паками Красный Крест намного быстрее договорится. А в идеале, конечно, посольство или миссия Красного Креста. Оттуда, как с Дону – выдачи нет. Могу я попросить политического убежища в Швейцарии на основании владения собственностью? Блин, доехать бы для начала, а потом думать.

* * *

Спалили нас где-то в чистом поле, часа через полтора. Журналисты остановились облегчиться. Федя неловко повернулся и громко ахнул во время резкой парковки. Музыка не играла, так что внимание мы привлекли.

К чести американцев, кричать никто не начал. Майкл открыл багажник, увидел нас – и сразу захлопнул. И они вместе поперли куда-то в сторону, совещаться. Впрочем, решение они приняли довольно быстро. Сели сзади, и Дэвид сказал, без капли укоризны в голосе:

– Эндрю, ты и твой товарищ должны покинуть машину. Мы не можем вас куда-то отвозить. Если станет известно… Нам тут не дадут больше работать.

– Если вы промолчите, не узнает никто. Я никому не скажу, мой товарищ – тоже. Но он нуждается в медицинской помощи. Без нее он погибнет! А вы будете убийцами.

Ну да, грубая манипуляция. А что делать?

Дэвид предпринял последнюю попытку:

– Но по дороге возможно будут проверки!

– Думаю, вы знаете, как их объехать или дать взятку. Да и кто станет проверять американских журналистов?

– Хорошо. Куда вас отвезти? – американцы сдались. Разрешили переложить Бабича на заднее сиденье, накрыли его брезентом. Я остался в багажнике.

Потянулись долгие часы пыльной дороги.

* * *

Квадратный красный флаг с белым крестом подтверждал – не обманули акулы пера, привезли куда надо. Ворота были закрыты, а калитка – открыта. Неподалеку стоял полицейский, но, если он и посмотрел на меня, то сделал это крайне незаметно.

– Подожди меня тут! – я прислонил шатающегося Бабича к стенке. Потом подумав, посадил на скамейку у входа. Капитан был – краше в гроб кладут. Опять промокли кровью повязки, новых у меня уже не было.

– Я подожду, давай, иди.

Я шагнул в проходную и уперся в турникет. Из окошка выглянул парень европейской внешности в застегнутой на все пуговицы белой рубашке. Я почему-то подумал, что у него наверняка установлен кондиционер, чтобы он не перегрелся. С мощным немецким акцентом он спросил, чего я тут забыл.

– Меня зовут Андрей Панов, – сказал я, глядя ему в глаза. – Я и мой товарищ были захвачены в плен в Афганистане и незаконно вывезен на территорию Пакистана. Помогите!

– Товарищ?

– Да. Он на улице. Ему нужна «скорая»!

Никогда еще мой английский не был столь убедителен.