Эпилог

Телефон звонил долго, на том конце провода кто-то решил взять нас измором. Первой не выдержала Анечка, зевнула и пошла брать трубку. А я перевернулся на другой бок. Снился мне Никита Андреев. Он держал «стечкин» возле головы душмана и сам был на мушке у толпы бородачей. Мелкими шажками, дергая головой туда-сюда, отступал назад. А я знал, что лейтенант сейчас оступится, взмахнет руками, и его тело изрешетят пули. И ничем, совсем ничем я не смогу помочь. Даже предупредить не получится. Старый сон. Надеюсь, когда-нибудь мне перестанут его показывать.

– Это тебя, – сказала она, поздоровавшись с неизвестным, но весьма назойливым собеседником.

– Я же просил меня не трогать сегодня! Скажи, что все вопросы – в понедельник, и ни секундой раньше.

Попытка закрыть глаза и досмотреть какой-нибудь другой сон, где Андреев не погибал – не увенчалась успехом.

– Говорят, из Стокгольма, это очень важно.

– Что может быть такого важного в этом самом Стокгольме, способного оправдать прерванный выходной? – вздохнул я, но трубку взял. – Слушаю.

– Герр профессор Панофф? – с жестоким скандинавским акцентом спросил мужской голос.

– Да, он самый.

– Добрый день, господин профессор Андрей Панофф, – продолжил говорящий. – Меня зовут Ян Линдстен. Я председатель Нобелевского комитета в Каролинском институте и имею удовольствие сообщить, что вам присуждена в этом году Нобелевская премия по медицине. Вам и господину профессору Морозофф, – добавил он.

– Спасибо за известие, – сказал я и повесил трубку.

– Чего хотели? – спросила Аня, вставая. – Я чайник поставлю.

– Срочно надо купить тебе новое вечернее платье, – сказал я. – И не строй никаких планов на начало декабря. Мы едем в Стокгольм.

– Зачем? – спросила моя любимая. – Ты яичницу будешь?

– Получать Нобелевскую премию! – я потер лицо, пытаясь окончательно проснуться. – Сейчас позвоню Морозову, и надо будет отключить все телефоны! А то через полчаса об этом узнают все, и тогда – прощай, отдых.

* * *

Организовали поездку как президентам или арабским шейхам: бизнес-класс, встреча с цветами у трапа, «вольво-пульман» с водителем, готовым двадцать четыре часа в сутки – специально только для нас. Про машину, естественно, самого черного цвета из всех возможных, мы после пограничного контроля узнали, но эта помеха была крайне малозаметной. Я вспомнил, как нас в Вене возили в автобусе и поселили в иммигрантском районе. Почувствуйте разницу, как говорится. А тут и чемоданы за тебя грузят, и в салоне напитки предлагают. Эх, на такое я согласен.

Аня тоже была под впечатлением. На лимузинах ей и раньше случалось кататься, но в качестве жены лауреата Нобелевской премии – в первый раз. И хотя пыталась моя спутница держать покерфейс, мол, нашли чем удивить, но получалось это у нее не очень успешно.

Первым, кого я увидел в лобби стокгольмского «Гранд-Отеля», был еще один нобелевский лауреат. По литературе. Бродский стоял у стойки регистрации и курил, посекундно стряхивая пепел прямо на ковер. Вряд ли он это замечал – вид у него был весьма задумчивый, но я на всякий случай поздоровался:

– Здравствуйте, Иосиф Александрович.

Аня где-то сзади командовала белл-боем, который выгружал наши чемоданы, так что с великим поэтом мы оказались, что говорится, тет-а-тет. Бродский даже дернулся немного и слегка недоверчиво посмотрел на меня.

– Мы знакомы?

– Нет, но не беспокойтесь – я не журналист и не охотник за автографами. А вот моя жена, наверное, захочет с вами сфотографироваться.

– А вы? Нет? – взгляд стал ироничным, даже насмешливым.

– А мы и так сфотографируемся. Причем неоднократно.

– Панов?

– Ну не Педерсен же, – улыбнулся я. Американский химик дождался своего Нобеля в восемьдесят три.

– Очень рад! Наконец, будет с кем выпить водки, – Бродский засмеялся, потом глубоко затянулся. Сейчас выпустит в меня клубы дыма, а оно мне надо, провонять табаком? Но все-таки уходить не хотелось. Когда еще можно будет неформально поболтать с нобелевским лауреатом по литературе…

– Жена? – поэт кивнул в сторону Ани.

– Да, вторая половина.

Куда-то эта реплика завела мысли моего собеседника. Задумался. Вспомнил о чем-то? Кто ж их знает, творческих людей, у них всё не так, как у других.

А вот и поклонница. Уверен, она втихаря положила на дно чемодана все сборники стихов лауреата, надеясь при случае выцыганить автограф. Издалека узнала, подошла, уже являя миру всю ширь своей крышесносной улыбки.

– Аня, познакомься, – сказал я в тот самый момент, когда ей осталось сделать последний шаг. – Это Иосиф Бродский. Наш большой поэт и…

– Тоже нобелевский лауреат, – жена иронично на меня посмотрела. – Андрей, я филолог, не забыл? Мы зачитывались стихами Иосифа! Очень приятно познакомиться.

– Как насчет ужина лауреатов?

Судя по лицу Ани – она сегодня получила собственную премию.

* * *

Номер Морозова оказался на моем этаже – всего метров тридцать по коридору. Портье сказал, что он у себя. И я пошел. Соскучился. Мы очно не виделись года два, наверное. На конференции пересеклись. Так созванивались часто, чуть не каждую неделю, но в глаза живому человеку посмотреть – намного лучше.

Постучал, дождался «Открыто» из номера и зашел. Игорь Александрович стоял спиной ко мне и разбирал вещи.

– Там поставьте, – буркнул он на английском, не поворачиваясь.

– Можно было бы и десять крон на чай дать, – ответил я тихо на русском. – Жлобы советские.

– Кто жло… – повернулся он, и улыбка сразу начала ползти в стороны вслед за моей. Он шагнул навстречу и обнял меня. – Андрей! Как же я рад тебя видеть! А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой! Морду наел.

– Хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу! – продолжил я цитату, и мы засмеялись.

Похудел Игорь Александрович. Щеки ввалились, и профессорская бородка это не скрывает. Да и седины добавилось изрядно. Не бережет себя. Надо будет к нам пригласить, уложить в клинику какую-нибудь пристойную, пообследовать. Да и отдохнет заодно.

* * *

– Бабочку поправь.

– Что?

– Ай, ладно, я сам.

Морозов поправил бабочку на моей шее, прямо как заботливая мамаша. Я вспомнил, как он обещал гонять меня перед написанием кандидатской, улыбнулся. Не пришлось, диплом Сеченовки мне засчитали за бакалавриат, магистратуру я закончил на второй космической скорости в Цюрихском университете. Не только в Союзе есть традиция сдачи экзаменов особыми людьми. И что с того, что у Швейцарии есть уже три нобелевских лауреата по медицине – Арбер, Гесс и Кохер? Четвертый не помешает. Не то что местные меня откровенно за руку водили, но препятствий я нигде не встречал. И докторская далась мне легко и почти не напряжно – ну побегал годик с языком на плече, и всё в ажуре.

Из динамиков раздалась торжественная музыка, открылись двери ратуши. Мы начали медленно, по одному входить в зал, занимать кресла. На репетиции каждое место было помечено бумажкой с фамилией, но сейчас они убраны.

Десятки пожилых господ в смокингах садились на стульях, поставленных вплотную, женщин среди них были единицы. Но те, что были – все в сложных вечерних платьях, драгоценностях. От блеска бриллиантов слепило глаза.

На входе стояло аж две съемочные бригады шведских телеканалов. Я прислушался. Правый репортер по-английски рассказывал, что в зале находятся члены голосующих организаций, а также некоторые нобелевские лауреаты прежних лет. Для нынешних – на переднем плане поставлены обитые красным бархатом кресла.

Я прошел к своему месту, сел, аккуратно расправив фалды фрака. Какая же неудобная все-таки одежда – чувствуешь себя дирижером на странном концерте. Посмотрел наверх. На одном балконе теснился Королевский шведский филармонический оркестр. На другом – сидели члены семей лауреатов. Нашел взглядом Аню. В голубом приталенном платье с глубоким декольте и высокой, сложной прической – она выглядела чудо как хорошо. В наличии было даже бриллиантовое колье на шейке. С ним нам помогла королева Сильвия – дала поручительство в ювелирной компании. И даже договорилась о бесплатной аренде на два дня. Не то чтобы я испытывал какие-то денежные затруднения – к восемьдесят седьмому году я ожидаемо стал многократным долларовым миллионером. Но это на бумаге и по бухгалтерской отчетности. В Швейцарии мы с Аней жили довольно скромно. Все средства вложены в Ферринг, вынимать их из оборота ради колье… обсудили и решили не шиковать.

Я посмотрел на пюпитр для выступающих – за ним стояли кресла для королевской семьи. Шведские «помазанники» оказались весьма демократичным, участвовали во всех репетициях, волнения у меня не было совсем. Еще раз кинул взгляд на Аню, подавил в себе желание помахать рукой.

Справа от меня сел Бродский. От лауреата пахло табаком – опять смолил где-то. Иосиф Александрович прикуривал сигарету от сигареты и верно двигался в сторону рака. Или еще проще – инфаркта. Что быстрее наступит. Я был на его нобелевской лекции перед вручением наград. Выступал Бродский ярко, интересно. Топил за всеобъемлющую литературную деятельность, которая отличается ясностью мысли и поэтической интенсивностью. Запомнил фразу почти дословно. А еще про стихосложение как колоссальный ускоритель сознания. Никаких антисоветских выпадов и даже намеков Бродский себе не позволил, поэтому часть публики осталась разочарованной. «Империи зла» на лекции не случилось – чего приходили?

– Волнуетесь?

Тихо разговаривать до выхода королевской семьи дозволялось. Устроители просили только не вставать со своих мест и не вертеть головами. Поэтому говорили уголком рта, даже не глядя друг на друга.

Я процитировал один из самых знаменитых стихов Иосифа Бродского, аккуратно кивнул в сторону небольшой, малозаметной черточки на ковре, за которой виднелась вписанная в окружность буква N. Рядом с ней полагалось встать лауреату на вручении премии. Возле другой – встанет король.

– Пересеку черту и сразу жизнь поменяется.

– В Союз пустят?

– Мне и не запрещали въезд.

– А я слышал другое.

Слухов обо мне ходило много. Что я дезертир, сбежавший из части. Что я продался душманам и являюсь позором советской армии. Чуть ли не участвовал в расстрелах. Особенно один журналист из «Известий» изощрялся в придумках. Первая порция слухов и газетных пошла, когда меня с Морозовым выдвинули первый раз на Нобелевку. Вторая волна случилась после того, как я с Бабичем, который пошел на поправку, оказался в Швейцарии и дал интервью местным СМИ о всех своих злоключениях в Афгане. Фамилий особо не скрывал, описал все беззаконие с призывом, с попытками меня прикопать по-тихому. Журналисты как-то прознали, что я работал в Кремлевке и пользовал «небожителей». Выезжал на прокапывание к деткам, спасал жизнь высокопоставленным наркоманам. Все хотели «жареных» подробностей, скандала. Но тут у меня хватило ума уйти в несознанку. Дескать, врачебная тайна, не имею права. Зато перевод некоей суммы Красному Кресту, прямо говоря, на выкуп наших пленных, никто не афишировал. Я – в первую очередь. Не для рекламы делалось.

Попутно Паульсен через своих знакомых в Минздраве довел до «небожителей», что Аню бы надо выпустить из Союза. Невесте все никак не давали выездную визу. Только в восемьдесят третьем году, когда покончил с собой Щелоков и Андропов плотно сел на «трон», дело сдвинулось. Со мной встретился тайком советский консул в Швейцарии. Обговорил условия. Никаких тайн я не раскрываю, мемуаров не пишу. Советский строй не порочу, а доходами от димебона надо бы поделиться. В Союзе узнали, что мы продали лекарство Пфайзеру за сорок семь миллионов долларов. Подтвердился его эффект, облегчающий болезнь Альцгеймера, – американцы рассчитывали поднять в ближайшие годы стольник, а то и больше. Само собой, я отказал хитрозадым дипломатам. Советская медицина получила от меня ингибиторы АПФ на несколько лет раньше. Они одни, если с умом распорядиться, принесут стране миллионные прибыли. Может даже больше, чем димебон. Плюс исследования по хеликобактер. Тут у нас тоже приоритет, в ЦКБ приезжают иностранцы лечить язву. Валюта!

Консул взял время переговорить с Москвой, а я, не надеясь особо, послал весточку Чазову. Хоть и не помог он мне в моей афганской эпопее, но запомнить Панова должен был. И вот вдруг Евгений Иванович прилетает в Швейцарию! Телефонный звонок, обед в лучшем цюрихском ресторане.

Андропов решился на трансплантацию почек. Найден наиболее подходящий донор, все готово. Требуется только иммуносупрессивный препарат – циклоспорин. Высокой очистки. Дескать, у Ферринга самая лучшая лаборатория в Европе, давайте поможем генсеку. А уж он в долгу не останется. Чазов заверил меня, что уже завтра Аня вылетит в Швейцарию.

Тут я, конечно, задумался. Сильно так. В моей истории Андропов так и не решился на пересадку почек, до упора лежал на гемодиализе. Судя по обмолвкам Чазова, проблема с диализом была в том, что стопроцентной стерильности достичь невозможно. Периодически возникают флегмоны – гнойные воспаления. Похоже, от одной из них Андропов скоро и загнется. Если не помочь.

Но почему он решился на пересадку? Что в этой ветке истории пошло по-другому? Где я успел раздавить бабочку? Загадка. Циклоспорин высокой очистки я нашел, передал Чазову – Меченый все хуже в Кремле, чем Андропов. И уже на следующий день обнимал Аню. Досталось ей – мама не горюй. Военкомат сообщил о моей смерти, у девушки последовал сильный нервный срыв, два месяца в психушке. Еще полгода восстанавливалась, родители не давали нам общаться – выкидывали письма и телеграммы. Потом как-то получила доступ к международному телеграфу – похоже, Брежнева поспособствовала – дозвонилась сама. Это был очень тяжелый разговор. Причем приходилось учитывать, что нас слушают «глубоководные бурильщики». Но как утрясли все, я пообещал забрать девушку из Союза. И обещание сдержал.

Поженились мы весной того же восемьдесят третьего года, церемония была скромная – только мы со свидетелями. Еще через неделю состоялась успешная пересадка правой почки Андропова. Через два месяца – левой. Генсек быстро пошел на поправку. Спустя год он уже разъезжал по командировкам, по телевизору выглядел бодрым, румяным. Еще больше закрутил гайки в стране – прижал региональные элиты хлопковым делом, даже посадил каких-то первых секретарей обкомов. Я не вникал, но немного следил за делами на родине. А также внимательно наблюдал за карьерой Давида. По моей просьбе Чазов взял его себе под крыло, продвинул на должность старшего хирурга. Дела «князя» пошли в гору – он провел несколько сложных трансплантаций, установок стентов, плотно занимался эндоскопией. Мы тоже переписывались, я старался отправлять другу все самые передовые публикации по малоинвазивной хирургии, что выходили на Западе… Пусть в Союзе будет первым.

Обо мне начала писать советская пресса. И что удивительно – в положительном ключе. Дескать, ведущий советский ученый, разработал то-се… Молодая надежда советской медицины. Нас с Морозовым повторно подали на Нобелевку. И опять прокатили. В восемьдесят пятом году премию получили американцы – Джозеф Голдстайн и Майкл Браун. За исследования наследственной гиперхолестеринемии и открытие рецептора липопротеинов низкой плотности. Оно и понятно – холестерин – наше всё. Больше всего народу в мире погибает от тромбов. Инфаркты, инсульты.

Через год у Андропова случился обширный инфаркт. Спасли почки – не выдержало сердце. Новым генсеком стал… Романов. Начальник Ленинграда, тот самый, что упустил свой шанс после смерти Брежнева. Хотя его тоже прочили в преемники. Я так понимаю, в Политбюро выбирали кого помоложе, Черненко уже умер, а за Горби Громыко не вступился. Он проиграл гонку за престол, его вывели из состава Политбюро и куда-то сослали. Да и последствия перенесенной в начале восьмидесятых автомобильной аварии здоровья ему не прибавили.

В этом же году нас с Морозовым подали на Нобелевку в третий раз. Подключился не только Солк, но и другие влиятельные ученые. И вот он, заветный звонок от оргкомитета. Поздравляем, приезжайте в Стокгольм на репетицию. И в тот же день двойная радость – Аня сообщила, что беременна. Вот такой поворот. Не было ни гроша и вот алтын.

– Все, что вы слышали, – ответил я Бродскому после длинной паузы, – полная ерунда. Меня даже наград не лишали.

Я залез во внутренний карман фрака, достал «За боевые заслуги» и «Красную Звезду». Последнюю дали за засаду и ПЗРК уже задним числом, спустя пару лет. Типа вспомнили. Переслали через посольство и даже устроили торжественное вручение.

– Дресс-код! – хмыкнул Бродский. – Нас предупреждали…

– Да помню я, но помечтать ведь можно!

– Уберите! Вон на нас камеры наводят. Будут потом гадать, что это вы из кармана доставали.

Раздалась барабанная дробь, возвещающая о появлении королевской семьи. Все в зале встали. «Помазанники» вышли на сцену через боковой вход. Статный, высокий король Карл XVI Густав. Миловидная, улыбчивая королева Сильвия. И порция королевских деток – кронпринцесса Виктория, принцесса Лилиан, принц Карл Филипп и принцесса Мадлен. Когда они вплотную подошли к предназначенным для них стульям, барабанная дробь без паузы перешла в национальный гимн.

Мы покорно стояли, потея во фраках и слушая возвышенную музыку. Сейчас главное сосредоточиться и не уронить медаль. Были прецеденты. В основном от волнения.

Гимн закончился, нобелевские лауреаты начали выходить на сцену. Каждого сопровождают две девушки с повязками через плечо в национальных цветах Швеции.

Опять звучит торжественная музыка, первый лауреат с поклоном принимает от короля медаль и диплом. Кланяется. В зале плещутся аплодисменты, вспышки фотоаппаратов слепят глаза. Кто там дальше? Ага, второй химик. Первый был француз – Жан-Мари Лен. Второй – американец, Чарлз Педерсен. Получили премию за какие-то суперсложные молекулы. Поздравительная речь выдержана в шутливо-остроумном ключе. Оно и ясно. Кто тут в зале разбирается в химии сложных молекул?

Ну вот и наша очередь. Опять звучит торжественная музыка. Сначала на сцену выходит Морозов. Ведущий сначала по-шведски, потом по-английски говорит: «А теперь я прошу вас принять Нобелевскую премию из рук его величества, короля Швеции».

Вот и мой черед. Бродский вслед шепчет: «Удачи!»

На подрагивающих ногах я выхожу на сцену. Самый молодой лауреат в истории премии.

Встаю, где указано, жду «А теперь прошу…». Беру из рук короля кожаную папку, коробочку с медалью. Кланяюсь – сначала его величеству, потом комитету и после этого – публике. Грома аплодисментов нет – хлопают так же, как и остальным.

А теперь к пюпитру. Вдох, выдох.

– Ваши величества! – у меня в горле встал ком. Мог ли обычный врач «скорой» надеяться на такую трибуну?! Я кинул взгляд на балкон. Аня улыбнулась мне успокаивающе. – Ваши королевские высочества, уважаемые члены Нобелевского комитета, уважаемые гости! Я недолго думал, с чего начать эту речь. Слова пришли мне в первую же секунду, когда я узнал о присуждении премии. Эту награду я посвящаю своей семье и своей стране!