Глава 5

Пришел я в себя чуть позже, в кузове грузовика, который наши спасители подогнали. Хорошо, когда есть связь. Нажал на кнопочку, и нате, пожалуйста. Я не видел, как раз в отключке валялся, но думаю, что именно так и было.

Наверное, удар был всё же тепловой, да плюс горы, акклиматизация. Вот оно совместно и дало результатик. Погано, конечно, но своих болезней стыдиться нет смысла. Почему-то люди эпизода диареи, когда добежать не удалось и пришлось какое-то время без нижнего белья обойтись, дико стесняются. А вот украв из бюджета баблишка – наоборот, гордятся. Странное дело, но так и есть.

Недолго ехали, я даже соскучиться не успел. Когда едешь по такой славной дороге, то даже в лимузине с отличной звукоизоляцией шумно будет, а уж в этой таратайке – и слова друг другу не скажешь.

Заскрежетали ворота, еще какое-то железо, и мы въехали, слегка петляя поначалу, на плац. Наверное, везде они приблизительно одинаковые. Тут всё и закрутилось. Какой-то начальник выкрикивал команды, сапоги затопали, задний борт открылся, и я увидел целую компанию афганского воинства. Сразу же в глаза бросилось, что они все делятся на две неравные группы, по физическим размерам. Усатые начальники, тройка которых наблюдала за всем действом со слегка обеспокоенными лицами, роста были не ниже метра восьмидесяти, плечистые и парочка даже пузатые. В детстве ели много манной каши, наверное. А подчиненные все как один бабушек не слушались, а потому выросли мелкими и с виноватым выражением лица. Или есть им нечего было.

У нас, кстати, после установления истинной демократии очень долго была такая фигня: призывников с дефицитом массы тела организованно вывозили в пионерлагеря, чтобы откормить. Может, и не кончилась эта затея, не интересовался. Денег у населения потому что хватало только на бояру и жидкость для разжигания каминов. Как-то мне пришлось в конце нулевых попасть случайно в какой-то деревенский магазин, и я удивился, как же возросло благосостояние селян – судя по прилавку, у каждого из них не менее пары каминов в особняке было, и они весьма интенсивно их использовали.

Казарма у Царандоя бедненькая. Не такая, как в фильме «Офицеры», но лучше ненамного. Когда выгрузили нас и приступили к барахлу с трофеями, тройка местного начальства подошла поприветствовать. Ну точно, блин, у них командиров по ширине морды выбирают. Едва афганец открыл рот, то удивил не довольно слабым акцентом, а мечтой любого правоверного цыгана – у него, наверное, абсолютно все зубы были золотые. Красавчик.

Нам предложили помыться-пообедать, но я настоял на перевязке Арашева в нормальных условиях. Отправил на помывку девчат, а сам пошел за местным медиком в его хоромы. И сразу же мне захотелось одновременно завыть и выругаться. Понятно, что хлопчик тут ни при чем, он рад был поделиться всем, что у него есть. Вот только не было у него почти ни хрена. Биксики коцаные, стерилизатор такой древний, что я бы рядом с ним, пока работает, старался не находиться. Ну, и остальное, бедненько и скромно.

Я снял гимнастерку, бросил в угол – один хрен ее только стирать. Умылся и после этого обработал руки. Местный эскулап, скорее всего, санинструктор, по-русски говорил примерно как я на пушту. И на дари тоже. Саляма-алейкум – алейкум-асалям. Впрочем, мы с задачей разобрались. Пока я плюхался, он всё подготовил, повязку снял.

Да уж, товарищ Арашев, нога твоя прямо визжит уже, что ей срочно надо в госпиталь. Края покраснели, сукровица вроде как попахивать начинает. В медицине любое сомнение надо записывать в пассив, потому что запах был еще сильно сомнительный. К счастью, у парня нашлись и антисептики, и бинты, так что я там всё промыл фурацилином, края – перекисью, а потом смазал самым ходовым военным лекарством – спиртовым раствором бриллиантового зеленого. И уколол пенициллином, даже не просроченным. Других антибиотиков у Царандоя здесь не было всё равно.

– Что у меня там? Все хреново?

Майор очнулся, посмотрел на меня мутным взглядом. Я только заковыристо выругался. Вспомнил все – первую мировую, вторую, вторжение в Афган.

– Это не вторжение! – строго мне выговорил Арашев. – Мы здесь по просьбе законного правительства.

– После того, как незаконное – Амина – грохнула Альфа?

– Откуда ты знаешь про Альфу?

– Болтали в самолете лейтенанты, – отмазался я.

– Амин стал нелегитимный после того, как приказал удавить Тараки!

Зашибись разговор пошел. Майору могут ногу отрезать, а он про легитимность задвигает. Тараки какой-то… Я хотел отмолчаться, но не тут-то было.

– Если бы нас тут не было – тут были бы базы США. Амин уже пригласил американских советников, и те выбирали места под пусковые шахты!

– Ну а мы бы на Кубу обратно завезли ракеты – отвечать надо соизмеримо.

– Никто бы уже не дал на остров через полмира тащить ракеты, – майор покачал головой. – Теперь все со спутников видно, любой корабль пасется круглые сутки.

– Разве нельзя было поддержать местную оппозицию Амину? Оружием, деньгами…

– Какая оппозиция, лейтенант?! Тут всего одна партия с двумя якобы фракциями, «хальк» и «парчам». Да всякие исламисты в деревнях. В основном имамы при мечетях и их огромные семьи. Им, кстати, американцы сейчас через Пакистан и засылают оружие и деньги.

– Так что же делать?

– Если бы я знал, – Арашев тяжело вздохнул, поморщился. – Эти горы невозможно контролировать. Перевалы мы худо-бедно закрыли, но наше слабое место – конвои. Их легко клевать из засад. А без конвоев – нет снабжения. Раньше перевозки эффективно прикрывали боевые вертолеты, теперь сам видел – у бородатых есть китайские ПЗРК. Что делать – ума не приложу. Ну да ладно, теперь это не моя головная боль. В Союз, к семье… Комиссуют поди, эх… ребят жалко, как они без меня?

– Уж как-нибудь.

– Вот именно, как-нибудь – это считай ты сдох тут…

Я померил майору температуру. Она не радовала, тридцать восемь и два. Не скажешь уже пренебрежительно на вопрос коллег: «Да ерунда там, субфебрилитет». Давление держит, сто десять на семьдесят, пульс соответствующий, сто шесть. У меня, кстати, тоже сердце стучит за сотню, и температура тридцать семь ровно. Всё-таки перегрелся немного. Голова трещит, во рту сушняк…

Майор перенес очередную экзекуцию стоически, даже не ругался. Спросил еще раз, как там рана. Опытный. Потребовал бинты грязные показать. Но я ограничился устным ответом. Его понять можно, бегая по разным экзотическим местам, экспертом по гнойной хирургии становишься быстро, и оттенки запаха из раны начинаешь интерпретировать покруче дипломированных специалистов.

Тут и золотозубый командир нарисовался. Местный эскулап, от которого толку было меньше чем ноль, быстренько исчез, будто его тут и не было никогда. Понимание важности вертикали власти у них, наверное, из мамкиной сиси впитывается. А я задержался слегка, нанося завершающие штрихи. К тому же я тоже немного начальство, хоть и мелкое, да и Царандой мне ни разу не указ. Поэтому и услышал новости про вертушку, которую снарядят за нами в самое ближайшее время.

А остальное мне и неинтересно было. Поэтому я вежливо попрощался и отбыл для приема водных процедур и пищи.

* * *

Если честно, то обратно в вертолет залезать было стремно. И, похоже, не одному мне. Девчата тоже переминались с ноги на ногу и смотрели на зеленый корпус с опаской. Но я наступил на горло собственной песне, первым полез внутрь. Всё равно другого транспорта нет и не предвидится. Трофеи и без нас загрузили два прапора с суровыми лицами хозяйственников. И фельдшер с чемоданом там тоже имелся, хотя делать ничего и не пришлось: клиент обезболен, транспортная иммобилизация присутствует, и не из подручных материалов, а из лестничной шины имени товарища Крамера, довольно ловко согнутой по размерам афганцем Рашидом.

И внутри женская часть нашего коллектива сбилась в кучку, все как одна сцепили зубы и сохраняли напряженное выражение лиц. Фурцева даже смочила щечки слезами. Тоня, заметив – достала платок и вытерла, попутно попеняв:

– Ты в армии!

Ага. «You in the Army Now», – пропел я про себя. Прям все как в песне – vacation in a foreign land. То бишь «отдых» в чужой стране. Ни в чем себе не отказывайте.

– Я домой хочу! К маме.

Блондинка опять залилась слезами.

Я посмотрел на Ким. Та терпела все стоически. Даже умудрилась мне подмигнуть.

– Не вздумай маме ничего сообщать! – воспитывала Фурцеву Тоня. – Она с ума сойдет. Только хуже будет.

– А я хочу уволиться!

– Демобилизоваться.

– Да, демобилизоваться!

Дегтярева что-то зашептала медсестре на ухо. Не бином Ньютона, что именно… Жалуйся врачам на все сразу, боли в груди, животе, глядишь, как и Арашева, комиссуют. Только тут поди местные врачи собаку съели на любителях косить…

Прапорщики, глядя на это, лишь головами качали.

Ох, как я их понимаю. Это даже покруче, чем в автомобильной аварии побывать. Хотя и это по-разному переносят. Я же подбирал мужика, у которого машина в хлам разбилась, а у него цель была – в роддом к жене попасть, так что сел и поехал.

Но никаких сюрпризов полет нам не преподнес. Трясло, шумело, но буднично и даже скучно, наверное. Пейзаж внизу разнообразием не радовал – пятьдесят оттенков серого, желтого и коричневого. Мне довольно быстро надоело, и я по примеру Арашева закрыл глаза и попытался помедитировать.

Только приземлились – и нас сразу разлучили. Майор, Фурцева и Тихонов отправились в госпиталь. А мы с Тоней Дегтяревой и Женей Ким были признаны годными и нас повели в комендатуру. Для пресс-конференции, как я понял. Предварительно поселив в офицерской общаге при аэропорте и поставив на довольствие в пятидесятом отдельном смешанном авиационном полку. Финансист посокрушался насчет продаттестатов, но так, для вида больше.

Догадка оказалась верной. Только интервью мы давали порознь и совсем не журналистам.

* * *

Первым за жабры меня взял представитель военной прокуратуры. Капитан юстиции Фролов. Вернее, он обнял меня нехотя, даже не скрывая своего отношения к рутинному занятию. Хмыкнул только один раз, узнав, как я вообще попал в армию.

– По какому приказу, говорите, они вас призвали? – спросил он, слегка удивленно посмотрев на меня.

Я и оттарабанил вколоченные в память даты с номерами и пунктом. Это как зэк, в любое время дня и ночи автоматом сообщающий статью, начало и конец срока.

– Вот ведь придурки! – сказал он, почесывая кончиком карандаша где-то у себя за ухом. – Его же отменили. Ладно, к нам это не относится, – и продолжил опрос, записывая, кто, как и куда.

Удовлетворенно отметил, что оружие я не потерял, и оно в целости и сохранности при мне. Минут двадцать он меня мурыжил, не дольше. А мне всё не давала покоя его реплика по поводу военкоматовских деятелей. Я не выдержал, спросил при прощании у капитана, что он имел в виду, но тот только буркнул: «Служите, товарищ лейтенант». Надо дать ценные указания уточнить всё при первой же возможности.

Зато после Фролова приперлись двое из ларца, хоть и не одинаковых с лица. Один наш, целый майор из особого отдела, некто Демченко, и товарищ из местного комитета глубокого бурения, который тут называют ХАД. Вроде присадку к маслам такую выпускали, в их честь назвали, что ли? Фамилию афганца я даже не пытался запомнить, что-то жестоко-заковыристое.

Очень скоро мне стало не до шуточек. Деятели копали споро и дружно. Я быстро достал их тем, что каждый ответ начинал словами «Согласно приказу майора Арашева», и Демченко велел опустить эту присказку, мол, они уже поняли, что даже по малой нужде все ходили исключительно по воле майора.

Но мне было предложено вспомнить всё поминутно – кто где сидел, что делал, как вел себя. Милостиво разрешили только пропустить ту часть, где мы тащили Арашева по камням. А то я готов был вспомнить, кто за какую ручку носилок держался. Очень скоро у меня разболелась голова, да так, что перед глазами темнело. О чем я и сообщил своим мучителям. В отличие от дебила Карамышева, эти никаких эмоций не проявили. То есть вообще, даже бровью не повели. Отпустили, и афганский товарищ любезно подсказал дорогу к офицерской общаге, где нам предстояло ночевать.

Я даже на ужин не пошел, помылся – и в момент отрубило. Мне снился долгий и бестолковый сон, в котором военкоматчик отправляет меня еще куда-то, ссылаясь на приказ от сорок третьего года, дескать, согласно ему – я должен служить до конца жизни. Проснулся в темноте, поворочался, послушал чье-то тревожное сопение на соседней койке, перемежаемое долгими паузами апноэ. Вспомнил, как на «скорой» у нас был фельдшер, у которого вот такие задержки дыхания чуть не по минуте случались. Мы все привыкли, а один новенький доктор пытался реанимировать коллегу.

Ожидаемо загрустил и надумал вставать. Сейчас мне грусть-тоску развеют, и следа не останется.

И правда, вчерашние ребята решили не откладывать в долгий ящик разборки и приступили почти сразу после завтрака. Вежливые, собаки, о самочувствии справились, водички в стакан налили. Попеняли, что доктор о своем здоровье не переживает, надо было сходить в медчасть. Потом сочли предварительные ласки достаточными – и понеслось.

Кто услышал приближение духов? Как расположились стрелки? Точно девятнадцать рыл было? Уверены, что трое ушли? А почему решили не преследовать? Были среди бандитов люди во фраках и цилиндрах? Среди убитых имелись негры или европейцы? И та же хрень по кругу.

А потом я понял, что именно до этого момента была прелюдия, потому что мне предоставили для ознакомления здоровенные фотоальбомы, набитые портретами разных местных мужиков. Серьезный подход. Только бесполезный. Череда бородатых лиц, которые запомнить в принципе невозможно. Хоть убейся.

И сколько я ни отнекивался, что было темно, и память на физиономии хреновая, и чужие люди для меня все на одно лицо, но хадовец не отставал. И просто вежливо пролистать, а потом отложить в сторону не получалось никак. Хрен этот сидел возле меня и постоянно тыкал пальцем, весьма азартно спрашивая, не видел ли я среди ушедших вот этого самого деятеля. Эх, дорогой товарищ из «органов», да ты мне сейчас хоть мою фотографию сюда вклеивай – не узнаю и ее. Потому что достала меня эта ваша говорильня хуже даже самого факта службы!

Когда закончилась байда с семейными альбомами, Демченко воспринял мой вздох облегчения правильно. Кому такое понравится?

– Понимаю, устали, – проникновенно, мне даже на миг захотелось поверить ему, сказал он. – Но давайте еще немного поработаем и закончим. Поймите, никто не желает вам зла. Очень даже наоборот, я восхищен тем, как вся ваша группа вела себя в сложной ситуации. Согласны?

Мне были предложены крепкий чай – почти чифирь и конфеты с замечательным названием «Радий». Создатели этих конфет, наверное, думали, что съевший их будет лучиться от удовольствия.

– Куда же я денусь с подводной лодки? – буркнул я, чем вызвал тень улыбки у особиста. – Давайте.

Ну, тут всё просто было и почти не больно. Вопросы касались исключительно времени перед вылетом. А мне что – никуда не ходил, ни с кем не разговаривал, ничего не видел. Спал потому что. Поговорили – и на свободу с чистой совестью. Как раз обед подоспел. Летчиков вообще хорошо кормят, грех жаловаться.

* * *

И наступило сладостное безделье. Потому что и девчат тоже опросили, а теперь, как кто-то им объяснил, начнут сверять показания. Если вопросов не будет – отпустят. Тем более что с медиками в Кандагаре швах. А тут вон, аж трое бока отлеживают. А летуны здесь зато серьезные, груши известным органом не околачивают. Судя по трепу в курилке, в которую я забрел, дожидаясь ужина, жизнь у них интенсивная и изобилует всякими интересными происшествиями.

Кто-то спросил, откуда я такой красивый у них нарисовался, я ответил, слово за слово, рассказал им краткую версию наших похождений.

– «Красную Звезду» должны дать, – пророчески произнес старлей со смешно торчащими светло-русыми на голове волосами. – Командира вынесли, духов перебили, ПЗРК принесли.

– Ага, скажи еще «Знамя».

– Не, там звездочку на погон давать надо, а он служит всего ничего. А «Звезду» и так дать можно.

– Майору «Звезда», ему, – кивнул на меня капитан, обладатель выдающегося во всех отношениях носа, – «Отвагу».

– Ну какая «Отвага», Вазген, ранения не было. Так что «Заслуги».

Летчики увлеклись прогнозами, тасуя возможные награды и условия, необходимые для их получения. Статуты они знали – дай боже. Мне, в принципе, по барабану было, дадут ли мне медаль или орден за наш поход. Остались живы – и хорошо. Но вот одну вещь я счел нужным уточнить.

– Извините, а если награду дадут, отпуск предоставляют? – спросил я носатого.

– А ты службу сразу просёк, – засмеялся он и хлопнул меня по колену. – Если «Героя» получишь, то в Москву слетаешь. А так – праздничный ужин в офицерской столовой. Да и не очень щедро сейчас награды раздают. Мы же не воюем, а оказываем помощь братскому народу. Школы строим, больницы, дороги чиним. Догоняешь?

Вестимо дело, догоняю. Я ведь всю эту брехню до конца слышал, до самого вывода войск.

– Спасибо за беседу, мужчины, – сказал я, вставая. – Будете у нас в Кандагаре – милости просим, заходите в гости.

– Нет уж, лучше вы к нам, – загоготал русоволосый. – Хотя и здесь, если честно… Тоже весело.

* * *

Пока шел в столовую, опять настроение на уровень плаца упало. Неужели можно было избежать этой хрени? Что имел в виду прокурорский? Или он пошутил так? Увидел, что я не очень рад службе, и решил подшутить? Нет уж, я и шутку проверю! Пусть Аня мобилизует всех еврейских адвокатов, чтобы землю рыли, что там за возможная отмена приказа этого! Нафиг мне нужны ваши медали, я и без них согласен!

Короче, к приему пищи я приступил в самых расстроенных чувствах. Так, ковырял в тарелке пресную гречку, вспоминая, как мы с Аней картошку жарили и я играл с Кузьмой в ловлю очистков. Да, понимаю, у всех в армейке на первых порах тоска по дому в той или иной степени сердце гложет, то что тут поделаешь? Надеюсь, бог отсмеется и вернет меня на старое место.

– А что вы, товарищ лейтенант, такой грустный?

Ага, Женя Ким. В белом приталенном халатике, косыночке. Вот у кого и следа уныния не наблюдается. Вся на позитиве, прямо пионер – всем ребятам пример.

– Да так, товарищ служащая Советской Армии, настроения нет, – ответил я в тон ей.

– Поднимем! Давайте, заканчивайте ужин, пройдемся, подышим свежим воздухом, развеетесь в дружеской беседе.

– Да что-то настроения нет.

– Ну вот! Выше нос, – девушка погладила меня по волосам. – Ты наш герой! А награда всегда находит героя!

Что это она имеет в виду? Мой взгляд скользнул вниз, к коленкам в прозрачных капроновых колготках. Или чулках? Тут я вспомнил, какой комплектик я купил Ане в Вене.

– Жень, у меня в Москве невеста есть… – сказал и посмотрел прямо в глаза Ким. И знаете что? Женя мне грустно улыбнулась.

– Чем скорее ты забудешь Москву – тем лучше.

– Это почему же?

– Нельзя жить прошлым. Особенно на войне.

На что это она намекает?

– А меня тут компетентные товарищи убеждали, что это не война. Так, братская помощь афганскому народу.

– Ну так что? Пойдем в город? Ты же не был в Кабуле?

Я помотал головой:

– Только проездом.

– Ну и вот! Посмотрим столицу, прошвырнемся по магазинам. Я сейчас сбегаю переодеться!

– Женя, ты правда дура или только притворяешься? – появилась кавалерия из-за холмов в виде Тони Дегтяревой. – Ты где гулять собралась? Кто тебя отпускал? Хочешь в ленинскую комнату – подшивку «Правды» освежить? Ты что мужику голову морочишь? Приключений мало на свою задницу получила? Так подожди, сейчас в часть приедем, не до того будет, я позабочусь!

Ого, сурово. Да тут прямо личными мотивами попахивает. На свой счет я не обманывался, разница в десяток лет велика, да и не похоже, чтобы бактериолог озаботилась устройством личной жизни.

Женя вспыхнула, словно местный афганский мак, и мигом скрылась, не говоря ни слова. Наверное, Дегтярева уже мозги ей вправляла, и попытки сопротивления были подавлены.

Тоня тоже развернулась, но я окликнул ее:

– И что это было?

– Послушай, Андрей, – подошла она чуть ближе, – давай сразу выясним, чтобы не было никаких иллюзий. Тот факт, что мы вместе упали в одном вертолете, а потом прогулялись на лоне природы, друзьями нас не сделал. Ты молодец, справился. Вытащил нас. А теперь кое-кто, – Тоня посмотрела в сторону выхода из столовой, – решил, что свести с тобой близкое знакомство – не такая уж и плохая идея.

– Тебя назначили следить за моральным обликом медсестер?

– Кто-то же должен, – пожала плечами Тоня.

– А знаешь что? – я резко встал, отодвинул тарелку с ненавистной гречкой. – Схожу я, развеюсь. Говорят, в Кабуле отличные базары?

– Андрей, не надо!

– Надо, Тоня, надо.