Глава 9

Кстати, мне письмо пришло. Первое за время службы. Самое волнующее, хотелось бы сказать, но ни хрена подобного. Потому что не от Ани, и даже не от матери Панова, а от старинного корефана Давида, князюшки нашего. И хоть подписано оно было «наша дружная семья», мне сразу стало понятно – писал он его один.

Сумбурное немного послание – тут тебе и сожаления по поводу случившегося, имени которому Ашхацава так и не дал, и сразу после этого досада от нового квиновского альбома «Hot Space», который, если бы не полторы годные песни, слова доброго не стоил. Рваные предложения про интернатуру с плачем по поводу нехватки сил и времени. А в конце – вообще ни хрена не понял. Абхаз прямо заявил, что служить мне осталось недолго. Дескать, он замутил одно дело, после которого мы очень скоро совместно сходим попить пивка и чего покрепче в лучших злачных местах столицы.

У меня даже догадок никаких не возникло. Разве что он позвонил в Болгарию, и бабка Ванга сообщила ему точный прогноз. Так и вижу его, постаревшего, кочующего между студиями НТВ и РенТВ, с выражением легкой брезгливости на лице вальяжно рассказывающего эту историю раз за разом в бесконечных ток-шоу. А больше придумать не могу. Хотя Давид мог совершить что-то абсолютно безумное, обязательно приводящее к чувству дискомфорта в области жопы.

Следов вскрытия на конверте не было. Вернее, я не заметил. Ашхацава тайных знаков не оставлял – микрочерточки не рисовал, волосы не клеил, так что внешне конверт выглядел неповрежденным. Может, из Союза корреспонденцию не шерстят? Что там может быть секретное для военнослужащего?

Ладно, освобожусь, напишу ответ из серии «Как тебе служится, с кем тебе дружится». Дождусь письма от Ани, может, она разъяснит, что там затеяло будущее светило отечественной малоинвазивной хирургии. А пока – аккуратно сложил и засунул в карман. Сохраню, первая весточка всё-таки. Надо же, тут людей пачками косят, а там он переживает, что альбом говенный. Не беспокойся, следующий точно будет отличный. Годика через полтора, если мне память не изменяет.

Сегодня со связью не повезло. Гриша устроил неограниченное количество попыток – и все безуспешные. Я позвонил сначала Ане. Никого. Её родителям. Тот же результат. Ашхацаве. Морозову. Да у них там нейтронную бомбу взорвали, что ли? В углу из магнитофона «Весна-202» звучала издевательски точно подходящая к моменту пинкфлойдовская песня со словами «…когда я попытаюсь дозвониться, никого не будет дома». Посмотрев еще раз на трубку, будто что-то от этого изменится, я отдал ее Демичеву.

– Не судьба сегодня, значит, – пожал плечами Гриша. – Будешь счастлив в любви. У вас там девчата теперь, весело. Петушиные бои, наверное, уже начались, а, Пан? – засмеялся он.

* * *

– Студент, ты где шатаешься? – спросил Георгадзе. – Вас отпусти на три минуты, потом сутки не соберешь. Пойдем, прогуляемся.

Он встал с табуретки, кем-то поставленной перед палаткой, и пригладил усы. Если на форму не смотреть, так и кажется, что за углом накрыт стол, на мангале подходят шашлыки, а хозяин встречает запоздалого гостя. Горы есть? Есть. Грузин есть? Есть.

– Что брать? – спросил я, наученный горьким опытом.

– Голову. Ну и ручку. Главный врачебный инструмент. Свидетельства о смерти приходилось заполнять?

– Нет, – ответил я. – Это же обычно в стационарах, а я на скорой.

– Это не страшно, генацвале, сейчас научишься. Ничего сложного, но ошибки всё равно делают, засранцы. А документ строгой отчетности, потом мне мозги ложкой выгребают за них. Так что смотри мне! – вполне серьезно погрозил он. – Напортачишь… Но лучше не надо.

– Так, может, кто умеет, займется этим?

– Это ты. Врач должен всё уметь, хоть немножко. Вот ты роды принимал?

– Было дело, на акушерстве все принимали, без этого зачет…

– Вот! – показал небу указательный палец начальник. – А здесь это умение тебе… только теоретически пригодится. Давай, хватит торговаться, а то до сих пор не знаешь, где у нас морг находится.

Я патанатомию не люблю. И судебку тоже. Вовсе не потому, что трупы вызывают у меня какие-то эмоции. Я вас умоляю. Это у первокурсников случается, они чувствуют себя причастными к божественному, как им кажется, промыслу и, как всякие неофиты, лезут препарировать и вскрывать. Меня бесит въедающийся во всё запах. Упаси боже вас сходить на вскрытие в шерстяном свитере. После этого можете смело отдать его первому встречному бомжу.

Но это у меня так. И ничего не могу с собой поделать. А что, психиатрия – штука заразная, хотя это утверждение и считается лженаучным. У меня, кстати, бзик пока безобидный и никому не мешает. А один коллега у нас всерьез был уверен, что за ним следит трехбуквенная организация. У него имелась разветвленная теория о признаках слежки, которую он рассказывал всем желающим, и он тратил довольно много времени и бензина на то, чтобы оторваться от следующих за ним повсюду машин наружки. А в остальном он был грамотный и хороший специалист.

Местный морг занимал два стандартных сорокафутовых контейнера. То есть получалась общая площадь метров шестьдесят. Тесновато, конечно. Зато аж четыре кондея. Не просто так, подобную роскошь мало кто из простых смертных мог себе здесь позволить. А тут гудят, конденсат не капает даже, а льется тонкой струйкой.

– Слушай, Панов, два раза повторять не буду. Что надо для того, чтобы отправить тело военнослужащего в Союз?

– Свидетельство о смерти, – неуверенно начал я и запнулся. – Шота Николаевич, я в этих военных бумажных делах ничего не понимаю, так что лучше сразу расскажите.

– Перед выпиской свидетельства надо подписать акт опознания. Три автографа – командира подразделения, командира части и мой. Если бы мы делали по правилам, то командиру части и мне пришлось бы переселиться сюда и встречать всяких старлеев. Поэтому подписи ставят, но не одновременно. Потом мы выписываем свидетельство о смерти. Внимательно смотри, чтобы на корешке и в самой бумаге всё совпадало. Записал?

– Сейчас, секундочку, неудобно на весу. Готово.

– Следующее, что от нас требуется – заключение о причинах, повлекших гибель военнослужащего. Без нас оформляют бумагу о причинах ранений, справку о невложении – что в гробу кроме покойника ничего нет, и в конце эпидемиологи свое заключение добавят. Умереть легко, отправить трудно. Готов? Пошли.

– А если труп не опознали? Бывает же такое?

– Всё бывает, – сухо ответил Георгадзе. – Оторвало голову снарядом и все, нахвамдис.

– Нахвамдис?

– До свидания.

– Что же дальше с телом делать?

– Отправляем в Кабул, в центральный морг. Это уже дело прокуратуры – устанавливать личность.

Он открыл дверь, и мы вошли. Трупный запах, конечно, присутствует, но не он главный. В нос первым делом мощно шибануло запахом конопли. Будто зашли в наркопритон какой-то.

– Что, студент, знакомый дух? – улыбнулся начальник. – Чарас. Дело распространенное, хоть и недозволенное. Но ты же понимаешь?

Я кивнул. Понятно. Не дай возможности бороться с постоянным стрессом – солдат с ума сойдет. А в таком месте – очень быстро. Потому что было здесь… ужасно. Обычно в морге кого больше? Правильно, стариков. На их фоне молодые теряются, что ли. Но когда заходишь и видишь десятка два молодых парней, и больше никого… Пробирает.

– Егоров! Шамхалов! Вы где там попрятались? Вылезайте уже! Спите вы, что ли?!

– Никак нет, работаем, – вошел из второго контейнера приземистый паренек в трениках с растянутыми коленями и линялой футболке с олимпийскими кольцами. – Сами видите, отдохнуть некогда.

– А там?.. – кивнул я на дверь.

– В гробы пакуют. Сейчас на этих бумаги подпишут, и их уложат.

Я с трудом сглотнул слюну. И мне тут работать, заполнять документы?

* * *

– Все они – добровольцы, – объяснял мне Георгадзе, когда мы шли назад. – Никто не хочет в морге работать. Хоть и паек офицерский дают, и на дембель в первую очередь. Живут в отдельной палатке. Парии, короче. Слыхал про таких? В Индии целая каста. А ведь это мои люди. Егоров – фельдшер, остальные санинструкторами числятся. Только никто к ним за медпомощью не пойдет. Вот такая петрушка, студент. Вина хочешь? Настоящей, грузинской хванчкары?

Ну кто же от такого отказывается… Я потер себя в районе печени – доживет ли до Союза?

– Хочу. А на разводе?..

– Сегодня опять не будет. Подпол уехал в Кабул.

Мы зашли в персональную палатку Георгадзе, я осмотрелся. А ничего так. Кучеряво. Ковер на земле, кровать с москитной сеткой, нормальный, а не раскладной стол, стулья.

– Слышал, ты уже отработал медсестричку. Черненькую, – капитан достал из баула глиняный кувшин, сбил сургуч. Ох какое темное, густое вино. Ну точно, не магазинное. И пахнет… От такого вина не спиваются – хоть каждый день пей.

– Кто настучал?

– Да все уже сообщили. И о вашей драке с Бубновым тоже.

Я почувствовал, что краснею. Прямо детский сад, ей-богу. Мне стало стыдно за нашу «петушиную» стычку с лейтенантом.

– Я не вмешиваюсь – сами разберетесь, так, генацвале? А не прекратите дурью маяться, так я сочту, что у вас нагрузка маленькая. Доступно излагаю?

Осталось только утвердительно кивнуть.

– Тут все держится на старослужащих в ротах. Хороший дедушка рулит всем – лейтенанты не участвуют. Только передают команды начальства и все. Ну в бою руководят. Если не струсят.

Капитан подлил мне вина, выложил на стол виноград. И это вся закуска? Я почувствовал, что «кровь земли» мне сразу ударила в голову.

– Ты вот что, Панов, давай, рассказывай все эти свои расклады. Разные слухи про тебя ходят… Кто ты на самом деле, почему сюда попал. Да так внезапно. Мне ясность нужна.

Ясность ему нужна. Она и мне самому бы пригодилась. Я покрутил в руках стакан с хванчкарой. Вот почему капитан меня подпаивает. Хочет, чтобы я по пьяни все разболтал. Хрен ему. Буду играть в несознанку.

* * *

Утром я пошел на развод, ничего не подозревая. Всё как обычно, похмелья ни в одном глазу, бодр и почти доволен жизнью… Солнце взошло на востоке, я продолжаю дышать кислородом, армия занимается чем-то непонятным, люди болеют.

– По заявке третьего батальона в рейд выделяется военврач. Не исключена возможность боестолкновения. Бубнов!

– Я!

– Проверишь оборудование, запасы. Панов к тебе стажером. Покажешь там ему всё. Все свободны.

Вот это сюрприз! Я понимал, что рано или поздно всё равно придется в этом участвовать, но надеялся на поздно. А тут… сразу в памяти всплыла безумная по отчаянию засада, которую я пережил, наверное, только по незнанию. А сейчас? Вдруг опять стрелять придется? Я так не договаривался. Всю жизнь людей лечил, а не наоборот. Не хочется от слова совсем. Увы, есть другое слово. Надо.

Бубнов пошел вперед, ничего не говоря. Нет, так не пойдет. Бывают срачи на работе, но я такое не люблю. Мне комфортнее, когда всё хорошо. Поэтому я догнал коллегу, хлопнул по плечу:

– На обиженных воду возят. Слушай свежий анекдот. Только из Москвы. Присутствовал, так сказать, лично при создании.

Лейтенант обернулся ко мне, скептически приподнял брови.

– Сдает студентка экзамен по анатомии в медвузе. Препод ее спрашивает: «Сколько раз у человека за жизнь меняются зубы?» Девушка выпала в осадок, потом говорит: «Два раза». Мы сидим позади нее, готовим свои билеты, ну и угораем. Она, конечно, тупая была – просто мрак. Но не настолько же, чтобы не знать про зубы? Препод тоже удивился, спрашивает: «Какие же смены?» А та выдает: «Молочные на постоянные, и постоянные на золотые».

Бубнов попытался сохранить серьезную мину, но не смог. Улыбка сама просочилась на лицо.

– Ну что, мир? – я протянул руку.

– Проехали, – буркнул Бубнов, немного подумал, но протянутую руку пожал. – Пойдем, покажу наше хозяйство.

Вряд ли он после этого полюбит меня, но хоть так.

Машина внешне особо не выделялась. Обычный шестьдесят шестой «газон», по прозванию «шишига». Кунг с красным крестом на борту. Над кабиной какая-то фигня для вентиляции, хрен ее знает, как называется. С виду пошарпанная слегка. Сзади всё сооружение было закрыто на простой висячий замок.

Бубнов разложил лесенку, взобрался наверх и распахнул дверцу.

– Ну заходи, – кивнул он и скрылся внутри.

Помню, когда-то я читал про советского миллионера, который жил в крутейшей квартире, где дверь была задекорирована под потертый дерматинчик. Вот и здесь примерно так. Насколько я помню, в санитарных машинах штатные места под носилки с двух сторон, в три яруса. Они одну сторону выбросили напрочь, на этом месте стоял операционный стол. Самодельный, но, несомненно, под это дело. Сверху висела лампа бестеневая, тоже явно кустарщина, из шести автомобильных фар. Стерилизатор, какие-то емкости, биксы… Я стоял и тихо охреневал.

– Это сколько же тут сделать пришлось? – спросил я Бубнова.

– Нравится, да? – с гордостью спросил Петя. – Это Шота всё организовал. Спирта немерено пришлось отдать, но зато результат! Мы здесь всё можем сделать!

Насчет «всё» сомнительно, но согласен – в такой «санитарке» сотворить можно намного больше, чем в обычной.

– На пока, почитай, – сунул он мне какой-то серый листочек с бледно отпечатанным текстом.

Явно неофициальное что-то. Памятка воина-интернационалиста. Обычные благие намерения. Специально, чтобы вымостить дорогу сюда. Местных не трогать, имущество не повреждать, баб не задевать, мулл уважать, если что надо, то через Царандой. Ничего ни у кого не брать, из колодцев не пить, еда только своя. Даже мне понятно, что в жизни это не делается.

– Что там смешного? – спросил Петя, заметив мою улыбку.

– Да вот читаю, анекдот еще один вспомнил. Про общество охотников. Где решают, сколько брать с собой. Предложили по бутылке. Возражения – в позапрошлом году так было, некоторые не вернулись, заблудились. По две – та же петрушка, в прошлом году три человека ружья потеряли. Встает один и предлагает – взять по три, ружья оставить дома, из автобуса не выходить. Так и здесь. Держи, ознакомился.

– Смешно, – буркнул Бубнов. – Обхохочешься, – и вдруг, хрюкнув, засмеялся, хлопая себя по коленям: – Из автобусов… ха-ха… не выходить… Не, придумают же, – он вытер уголки глаз.

– А в жизни как всё происходит? – спросил я, кивая на инструкцию.

– Мы сидим и ждем. Надо будет – принесут, помощь окажем. Чем меньше будешь в дела вояк лезть, тем легче служба пойдет. У них своя свадьба, у нас – отдельно от них. Чем они там в рейдах занимаются – не наше дело. Так понятно?

– Куда уж доступнее, – ответил я.

* * *

Потом подошел еще фельдшер, Саня Тарасов. Сразу видно – дедушка Советской Армии. И не потому что выпендривался, с этим как раз у парня всё в порядке было – и помогал, и сам всё проверил, и недостающее притащил, без напоминаний составив список. Просто… видно. Научился человек себя уважать и других. Я посматривал за тем, что он делает – не для контроля, скорее, чтобы узнать получше. Сам бы я половину забыл, а вторая половина не пригодилась бы.

Позанимались, сходили на обед и снова вернулись. Петя Бубнов рассказывал, как ходят, как сдают. И показывал. Короче, к вечеру голова у меня немного распухла от новых знаний и жары. Так что после ужина я собрался до самой вечерней поверки организовать себе личное время. Сходил только сначала к Копцу, проведал его.

Илья умирать передумал, антибиотики сделали свое дело, и выглядел он лучше прежнего – и одышка исчезла, и на щеки вернулся легкий румянец. Симулянт, короче. Конечно, почему бы не полежать на кровати, книжечку не почитать. Интересно, с какой радости он ее под подушку так быстро спрятал? Антисоветчина какая-то, что ли?

– Что пишут? – спросил я, кивая на изголовье кровати. – Заныкал плохо, уголок торчит. Колись, про что книжка?

– Да про любовь… – смутился Копец. – Принесли вот… Увлекательно.

И он вытащил довольно объемный кирпич в бежевом коленкоре. На обложке золотые виньеточки, всё по фэншую. И название – «Анжелика». Как же, плавали, знаем. При советской власти весьма популярная книженция.

– Ну и как там? Графья, князья, прынцы? – спросил я, пододвигая поближе к кровати Ильи табуретку.

Кстати, кто не в курсе, армейская мебель весьма увесиста. При нужде можно использовать вместо холодного оружия. Мне только интересно, сколько кубических километров этого добра притащили интенданты из Союза сюда?

– Хорошо пишут эти Голоны, – выдал свое мнение Копец. – Прямо жизненно. Читаешь и представляешь…

– Так фильм же есть, – удивился я.

– Там не то, – презрительно махнул рукой Илья. – Хотя артистка красивая… Говорят, продолжение есть. Не слышал там в Москве?

– Как же, нас собирают два раза в неделю на Красной площади, по вторникам и субботам, новости рассказывают, – улыбнулся я. – Но продолжение есть. И не одно. Штук десять, наверное. Только на русский еще не переводили вроде.

– Фигня, подожду, – легкомысленно загадал Копец. – Охота узнать, чем дело кончится.

– Выздоровлением и дальнейшей службой, чем еще?

– Не трави душу, как подумаю, что до смены полтора года еще здесь куковать…

* * *

Иду к себе, думаю об уставе гарнизонной и караульной службы. А о чем мне еще думать? Только об этом. Ну и заодно карман поглаживаю. Уж не знаю, как тут почта работает, но письмо от Ани притащили сегодня, хотя отправлено оно было за день до Ашхацавы. Писарь вручил. Рупь за сто даю, не обошлось здесь без шаловливых ручек и любопытного взгляда одного старлея. Иначе почему на день задержалось? Не верю я, что письма сюда из Кабула каждый день таскают. Хотя всё может быть. А что, мешки в подходящий транспорт побросали – и вперед. Неважно, сейчас приду, устроюсь поудобнее и почитаю.

«Помеха слева», – просигналил мне мозг. Надо не ворон считать, а по сторонам смотреть. А то рассказы о похищенных военных – совсем не предания старины глубокой. Кого-то находили потом, а кто-то и так исчезал, с концами. Не каждый день, может, и не каждый месяц, но всё же. Я повернул голову в тот же миг, когда Женя подхватила меня под руку.

– Вас что, только отпустили? – спросила она. – С утра как ушли, так целый день не было.

Блин, как-то мне совсем неудобняк стало. Только про Аню думал, письму радовался – и на тебе, получи.

– Да, устал как собака, – ответил я.

Вот точно, у женщин есть орган, отвечающий за интуитивное восприятие действительности. Только что Ким прижималась ко мне, и вдруг раз – вроде и держит под руку, как и прежде, но отодвинулась на десятую долю миллиметра, и какое-то напряжение чувствуется.

И точно – прошла со мной Женя буквально пару десятков шагов, потом засобиралась внезапно, мол, времени нет, пора работать, и вообще. Попрощались, я прошел метров пять, вдруг слышу – бежит.

– Ты возвращайся, Андрей, – переводя дыхание, выпалила она. – Я ждать буду!

* * *

Утром позавтракали раньше других даже и двинулись с Бубновым к нашей чудо-машине. Возле нее уже крутился водитель, вроде узбек. Представился, сначала фамилию озвучил – Саидов, а потом, когда я спросил, и имя назвал, Бахтияр. Разговаривал по-русски он почти чисто, только постоянно путал мужской и женский род, как все тюрки. Петя еще вчера сказал, что я в кабине поеду, чтобы всё увидеть. Когда я начал моститься со своим броником, Саидов подсказал, что лучше его на дверцу повесить. Будут обстреливать, дополнительная защита получается.

– Лучше, конечно, в бэтээре ехать, но нам пока не дали, – пошутил он.

– А это что за чудо? – спросил я, показывая на стоящий неподалеку странный недотанк с четырьмя стволами.

– Секретное оружие! – уважительно сказал Бахтияр. – «Шилка». Мощь – супер. Но фотографировать нельзя, на дембель когда идешь, все фотки проверяют, найдут – накажут сильно. Духи называют шайтан-арба. Боятся очень.

Я вылез из кабины. Успею еще насидеться. Лучше погулять в тенечке, пока не сильно припекает.

На торчащий из башенки БТР ствол крупного калибра боец деловито прикреплял синей изолентой полиэтиленовый пакет.

– Давай, чтобы целку не сломали, как в прошлый раз, – напутствовал его хозяин универсального крепежа.

– Сплюнь, придурок, – отвесил ему подзатыльник борец за чистоту ствола. – Девке своей загадывать будешь.

А что, удобно, по дороге пыль не попадет, а если стрелять – то не помеха.

Рядом с «шилкой» стояли четыре офицера – три капитана и майор, явно травивший какую-то байку. Я подошел поближе, услышал окончание рассказа:

– …спрашиваю его, что ж ты, чувырло, не стрелял в меня? Было бы тебе счастье, офицера завалил. А он мне – зачем стрелять, хотел в плен захватить, продать, старший сын жениться собрался, на калым. И сколько б тебе дали, спрашиваю. Миллион, говорит.

– Брехня, – влез один из капитанов. – За тебя тыщ четыреста отсыпали бы, и то не гарантия. Миллион за летуна дают, восемьсот – за полковника.

– А за него? – вдруг показал на меня майор.

– Сотку, не больше. Лейтенантов на калым много наловить надо, – засмеялся знаток местного рынка живой силы.

* * *

Я, грустный от озвученных цен, вернулся к нашей «шишиге», присел у колеса в тени и достал письмо. Не знаю, какой раз перечитываю, но еще не надоело. Хорошо, когда тебя ждут. Когда есть к кому возвращаться. Прямо тепло на душе становится от каждой строчки. Вроде и чепуха всякая, а приятно. Пишет про погоду, квартиру, проделки Кузьмы. Ну, что скучает, само собой. А про великий замысел Ашхацавы – ни слова. Давид затеял что-то в секрете от остальных? Ладно, приедем из рейда, дозвонюсь, узнаю.

Дали сигнал «По машинам». Выдвинулись.

Саидов нашел благодарного слушателя, записался в экскурсоводы.

– Через город поедем, – начал он. – Там, бывает, стреляют. Недавно один клоун обкурился, наверное, выскочил на дорогу прямо, строчить из автомата начал. Ребята рассказывали. А вот площадь Пушкина.

– Что, правда? – удивился я.

– Нет, как ее местные называют, не знаю. Это из-за пушек. Вон, видите, установлены, старинные. От войны с англичанами остались.

Скорость заметно увеличилась, я успел только рассмотреть какую-то Черную площадь, на которой по словам водилы тоже стреляли часто.

– А что мчали так? Дорога не очень, трясет, – спросил я после очередного полета по кабине.

– А чтобы прицелиться не успели! – весело прокричал Саидов.

Притормозили только у выхода из города, когда колонна начала собираться.

– Это мы где?

– Голубые купола, – ткнул пальцем Бахтияр. – Мечеть. Тоже всякое случается.

– Похоже, тут безопасных мест нет, – сказал я.

– Только за Амударьей, – совершенно серьезно ответил водила. – Вот впереди еще Нахаганский поворот, там твари постоянно стреляют. Почему на этом месте блокпост не делают, не пойму.

Наконец все собрались и тронулись. Впереди нас пылил БТР, на броне которого сидели бойцы, еще дальше – секретная вундервафля.

Скорость опять начала расти. Я посмотрел на торчащие в обе стороны из башенки БТР пулеметы, повернутые к горам четыре ствола «шилки». Вот тут меня проняло окончательно. Сразу вспомнились съемки разгромленных в Чечне вот таких же колонн, и я понял, что больше всего мне хочется отлить.

Это желание так заняло мои мысли, что для меня оказалось совершенно неожиданным, когда что-то со свистом ударило в борт едущего впереди БТР и он начал сползать с дороги.