Глава 8

Возле перевязочной палатки сидела, спустив ноги в ровик, Женя. Пыталась закурить дрожащими руками. Я отобрал сигарету, смял ее.

– Не курила и не начинай.

– Тоня дала. Ей помогает.

– Заработать рак легких? – я сел рядом.

– До таких отдаленных последствий мы вряд ли доживем. Меня к обожженному на перевязку поставили. Примерно семьдесят процентов кожи сгорело. Вторая и третья степень. Наркотики не действуют, кричит, слезы льются, как из ведра.

Походу, это тело так пытается охладиться. Семьдесят процентов поверхности плюс ожог верхних дыхательных путей – это не факт, что выживет даже в первоклассной больнице. А в полевых условиях… Здесь три литра водки, как тому мужику, что поборол ожоговый шок у себя на даче, не поможет. Почки блокирует в момент. Я пару раз резко вдохнул-выдохнул. Горячий афганский воздух слегка помог. А еще помог закат. Он сегодня был красивый. Огненно-красный. Или кровавый? Над нами, поднимая песок, прошла парочка боевых вертолетов.

– Пошли искать позиции духов.

– Пока не найдут – эвакуации в Кабул не будет?

Женя закашлялась, потом закопала ногой выкинутую мной сигарету.

– А я знаю?

– Евстафьев умрет.

– Это кто? Обожженный?

– Да. Рядовой.

Ким совсем пала духом.

– Пойдем-ка со мной.

– Зачем?

– Пойдем!

Мы дошли до нашей к Копцом палатки. Больного лейтенанта в ней не было – его госпитализировали в инфекцию. Зато был его неприкосновенный запас. Я покопался под койкой, нашел заветную флягу с самогоном. Дал Жене.

– Пей!

– Что это?

– Серная кислота, что же еще? Пей!

Ким глотнула, поперхнулась. Я заставил еще выпить, дал закусить сухой галетой, что у нас валялась на столе. Глаза у девушки мигом осоловели, она покачнулась.

– Ложись на мою кровать, – я пересадил медсестру к себе. – Я потом у Копца лягу.

– Тоню… Тоню надо предупредить.

Черт, сейчас железная Дегтярева мне устроит головомойку. Спаиваю медсестер. Посмотрел на Женю. Оба-на! Уже лежит, спит. Сопит в две дырки.

Ладно, отбазарюсь как-нибудь у командиров. Я застегнул выход из палатки, потопал в расположение.

* * *

До Гриши я всё-таки добрался. Сразу после того, как выслушал матюги Дегтяревой и Георгадзе. Мол, людей не хватает, а ты… Впрочем, Фурцевой тоже не наблюдалось. Поди, сомлела.

Вот у кого служба как часы – так это у связистов. Все бегают наскипидаренные, а они на узле связи чай пьют и курят ядовитые болгарские сигареты. Помню, хорошо там, где нас нет. И еще не было. Но чужие проблемы не замечаешь.

Демичев кивнул на табуретку, садись, мол.

– Что, дали жару? – спросил он. – Много побило народу?

– Хватает. Скучать не будем. Гриша, можно позвонить домой? А то начальник у меня там уже скоро по стенам бегать перестанет, на потолок перейдет.

– Извини, не могу. У нас тоже тревога, линии забиты. Может, завтра.

– Ну завтра так завтра, – я тяжело вздохнул.

– Да не переживай ты так – лица на тебе нет. На вот, глотни.

Гриша протянул мне фляжку. Опять афганская самогонка? Что это тут все бухают как не в себя? Понятно, что стресс надо снимать, но так и без печени остаться легко. Я принюхался к содержимому. Ой, коньяк! И судя по запаху, неплохой.

– Пей, это «Двин».

– Тот, который Черчилль любил?

Связист засмеялся.

– Черчилль пил специальный десятилетний. Этот попроще. Ребята приехали из Союза, привезли.

Я глотнул. Хм… амброзия!

– Лимона нет, на вот, гранатом закуси, – Гриша выложил плод на стол.

Тут резко открылась дверь пункта, внутрь зашел Карамышев. Произнес сакраментальное:

– Ага.

Когда скрипнула дверь, я успел по старому медицинскому рефлексу убрать фляжку вниз к ноге. Закрыл сапогом. Заметил, не заметил?

– Почему посторонние в пункте связи?

Гриша разоблачил ногу, показал повязку:

– Вот, доктор пришел глянуть.

– Смотреть надо в перевязочном пункте!

– Там битком, – пояснил я. – Не подступиться.

Старлей принюхался, подозрительно посмотрел на гранат. Погрозил нам пальцем:

– Панов, я за тобой слежу! Имей в виду.

Резко развернулся, ушел.

– Что это он такой резкий? – Гриша закрыл дверь на замок, вытащил фляжку из-за моей ноги.

– Сдается мне, ему приказали меня тут похоронить.

– Кто?

– Да есть люди.

– Это кому же ты дорогу перешел? – связист глотнул коньяка, захрустел гранатом. Выплюнул косточки. Прямо на пол.

– Зачем свинячить? – я покачал головой, подвинул к Грише ближе блюдце.

– Есть кому убрать, – отмахнулся тот, опять прихлебывая из фляжки.

– Ты смотри, не переборщи. Как на развод пойдешь?

– Не будет его. В штаб угодила мина. Прямо в канцелярию. Там все наскипидаренные бегают, пытаются документы бригады спасти. Давай, пей.

* * *

Я поплелся в свою палатку. Женя сопела в две дырочки, разметав черные волосы на моей подушке, а вот у меня сна не было ни в одном глазу. Да, устал, на душе погано. И обстрел этот с последовавшим авралом, и домой не получилось позвонить. Что ж за день такой? Или это поход по черным и белым полосам привел к ожидаемому отверстию в тылу зебры?

Снял одежду, умылся из рукомойника со сливом в обычное ведро. Космические технологии! С тоской посмотрел на зубную щетку и, превозмогая лень, выдавил из тюбика зубную пасту. А то стоматологическая помощь здесь, похоже, сводится только к удалению. А как же хочется улыбаться по-голливудски, от уха до уха.

Завел будильник. Зачем я это делаю? Все равно пришлют какого-нибудь вестового, позвать пред ясны очи. Но так хоть появляется иллюзия, что ты на что-то влияешь, хоть что-то контролируешь. Например, свой сон. Погасил свет. Лег на кровать Копца, укрылся и начал моститься, чтобы принять именно ту самую заветную позу, в которой получится уснуть быстро и желательно без сновидений. Например, эмбриона. Говорят, возвращение в пренатальное прошлое помогает забыться. Сейчас проверим.

Хрен там. Вертелся и без толку. И тут мои планы на сон грубым и нецивилизованным образом нарушили посторонние звуки. Что-то шуршало и цеплялось в темноте за предметы нашей скудной обстановки.

– Илья, ты, что ли? – спросил я, не открывая глаза. – Хорош шуметь. Что тебе в санитарной палате не спалось, сюда среди ночи приперся?

Вопросы были риторическими, это я так, поворчать немного. Хотя и правда, странно. К тому же дыхание пришлого организма было не таким, как у Копца. Он и так сопел, а сегодня особенно. А тут дышит тихонечко, хоть и слегка учащенно. Сон, если и был какой, пропал бесследно. Я думал, куда дел оружие. Получалось – лежит под кроватью, на кроссовках. Вскочить и быстро схватить вряд ли получится – надо сначала повернуться.

Я решил, что неведение – не самая лучшая штука в этой ситуации. Пришел неизвестно кто, дышит тут, молчит. Надо разобраться, может, собака? Хотя не видел я здесь свободно гуляющих по территории песелей. И только я повернулся, чтобы встать, на меня кто-то навалился и довольно бесцеремонно прижал к кровати, а потом начал целовать. Длинные волосы, нежные губы, грудь… Грудь?

– Женя?! – сумев оторваться от губ, только и спросил я.

– Тише, Андрюша, ты сейчас весь гарнизон на ноги поднимешь, – ответил мне знакомый голос, и маленькая ручка оказалась у меня в трусах. Меня опять страстно поцеловали, буквально рывком сдернули нижнее белье. Я пощупал девушку. Тоже голая.

– А как же…

Договорить мне не дали, Женя взяла дело в свои руки. В буквальном смысле. Оседлала меня и… ну поза амазонки это что-то с чем-то! Контроля нет, а вот новых ощущений – полно! Ким начала тихонько постанывать, все ускоряясь и ускоряясь.

– Но я ведь… – мозг не давал расслабиться, я цеплялся за прошлое, будто за спасительную нить.

– Замолчи! – Женя легла на меня, не переставая двигаться. – Здесь никаких жен и мужей. Не беспокойся, я сама всё сделаю.

«Гори оно все синим пламенем», – подумал я, перестав сопротивляться.

Сладкая судорога настигла нас уже спустя минуту.

* * *

Когда я проснулся – Жени в палатке уже не было. Лишь кровать хранила ее запах. Заткнув трезвонящий будильник, я потянулся. Чувство стыда? Угрызения совести? Я прислушался к себе. Нет, ничего не екало внутри. Ночью у меня не секс был и не измена. Реанимация. Именно так к этому и надо относиться. Взаимная реанимация двух молодых дураков с нестойкой психикой, что оказались в мясорубке афганской войны.

Я оделся, быстро ополоснулся. Быстро перекусил в только открывшейся столовой. И сразу помчался к госпитальным палаткам.

Эвакуация в Кабул раненых еще не началась, но все уже работали. Я в основном исполнял роль старшего куда пошлют. И даже не думал обижаться, и сам понимаю, что в военно-полевой хирургии я ни в зуб ногой.

Но потом Георгадзе выдернул меня для индивидуального задания.

– Пойдем, студент, на обход. Посмотрим, что там с подготовкой к эвакуации.

Я встал, одернул халат, двинулся к выходу.

– На исходную, – скомандовал капитан. – Что забыл?

– Фонендоскоп взял, – я даже провел руками по шее, проверить, не упал ли он случайно. – Ручка, – хлопнул рукой по нагрудному карману, – на месте.

– Э-э, генацвале, а писать на чем собрался, умник? Дядя Шота напишет? Ты что, думаешь, я за тебя твою работу делать буду? Попал в рабство, терпи! Спросил, кто идет с нами? Если только мы вдвоем, кто будет давление измерять? Догадайся с одного раза.

Ну, фельдшера с тонометром и термометрами я и сам припряг. Это я для Георгадзе никто и звать меня никак, а для среднего и младшего персонала – вполне себе начальник.

Кто хоть день в стационаре работал, тот на обходе побывал. Обязательная процедура. Бывают они очень разными. И состав варьируется. Самый маленький состоит из одного человека, когда доктор из-за дефицита времени бежит по отделению, ненадолго останавливаясь возле проблемных пациентов. Потом – когда в компанию включают медсестру. Не реже раза в неделю в отделении делают обход с заведующим. Толпа увеличивается – тут уже и старшая медсестра, и процедурная, и санитарка, которая таскает стопку историй, чтобы можно было, не отходя от кассы, посмотреть анализы и назначения. Но это так, рутина.

А бывают обходы как стихийное бедствие. Особенно если это не простая больница, а клиническая. Тут уже попадаются профессора и даже академики со всякими членами-их-по-корреспондентам. Большой королевский выезд получается. Главный врач, начмеды, заведующий кафедрой, доценты, преподы, ординаторы, интерны… Больным от этой оравы толку никакого. Девяносто процентов присутствующих вообще не в курсе, кто тут и зачем. Заходит светило, за ним часть свиты просачивается – сколько в палату влезает. Как правило, лечащему врачу места не хватает. Докладывает заведующий, который знает сильно примерно. Академик слушает с царственным видом, иногда задает дежурный вопрос, как генерал у Гашека про отхожие места – и дальше.

У нас был скромный забег. Четверо. Я, Георгадзе, Бубнов и Кубарев. Зашли, фельдшер термометры рассовал по подмышкам, я измеряю давление, Георгадзе смотрит, что и как. Кого-то я запомнил с сортировки, но большинство для меня были будто впервые увиденные. Половина, если не больше – с минно-взрывными травмами. Понятное дело, мины летали, склад с боеприпасами горел и взрывался, так что получите – осколки, контузии, тупые травмы, ЧМТ – и шок.

Я смотрел на это месиво, и мне даже стыдно стало, что я поперся к Грише звонить домой, а потом завалился спать. Когда они успели всё это обработать, зашить, перевязать, поставить кучу капельниц? Да, видел я все эти мероприятия на бегу, но только сейчас, собранные вместе в ожидании вертолетов, они придавили меня своей массой боли, крови и страданий. В скорой все фрагментарно. Да, бывают массовые аварии. Но война… Это другое.

Что удивило – никто не пытался даже что-то там уточнить по карте. Ампутация? Без вопросов. Первичная хирургическая обработка? Быстро и много. Нет времени. Как вопил один хирург, поссать некогда. И вот всё.

Здесь только живые, те, кого эвакуируют. На месте остаются две категории – зеленые метки и черные. Как в том циничном анекдоте, что в медицине есть только два состояния – фигня и песец. Первое лечить не надо, само пройдет, а второе смысла лечить уже нет.

Обгоревший Евстафьев оставался на базе. Получил черную метку. Сколько ему ни капали, через катетер удалось получить миллилитров тридцать темной как деготь мочи. Почки работать перестали. Так что мучить парня бесполезным уже перелетом никто не стал. Дали наркотика по максимуму, извини, это все, что можем.

* * *

Ким, которая после недолгого сна в моей постели бегала как пчелка Майя, ничем своих эмоций не выдала. Так, перемигнулись тайком, и профессия взяла верх над чувствами. Раненые стонут, перевязки делают… Процесс прет, короче.

Как гласит старинная армейская мудрость, чтобы солдат ничего не думал, надо, чтобы он хотел только есть и спать. А для этого он должен вкалывать. Мне даже есть не хотелось – только лежать. Нет, на обед я ходил – это святое. Пропустить прием пищи на службе – никто не поймет. Есть и спать военнослужащий должен при любой возможности.

Вышел на улицу, глянул на село… Что за дурацкая песня? Весело рассказчику от того, что девки гуляют. Так не с тобой же. Я представил себе эти гуляния, плохо освещенное помещение… Прямо как у нас.

– Извините, – не поднимая головы, сказал я какому-то препятствию, внезапно возникшему на моем пути. – Задумался.

– Пойдем пообщаемся.

Ага, по классике, за пуговицу тащат. Я наконец посмотрел, в кого же врезался. Бубнов. Ну, мимо такого попробуй пройти. Петр Петрович, судя по всему, давно промышлял на ниве тяжелой атлетики – фигура приземистая, почти квадратная, бедра как у меня талия, наверное. Но красив, зараза. Слегка цыганистая физиономия, жгущий брюнет, как говорила одна моя знакомая. И вообще, располагает к себе.

– Обязательно сейчас? – попытался я соскочить с темы общения. Мало того что устал как собака, так еще и жизненный опыт подсказывает, что такое начало разговора редко приводит к дискуссиям о творчестве Гюстава Флобера. Да и не читал я его.

– А когда? – искренне удивился Петя. – Завтра тебя в рейд пошлют, там тебя убьют, а разговор не состоится.

– Шутки у вас, – огрызнулся я. – Не очень смешные.

– Слушай, мы с тобой на брудершафт не пили, но можно на «ты», когда не на службе. Усёк?

– Ага. Ну излагай, пока я живой.

К этому моменту мы удалились от стандартных путей перемещения в какой-то закуток между палатками. Короче, свидетелей вокруг нас не наблюдалось.

– Она моя! – с ходу заявил Бубнов, кладя мне тяжелую руку на плечо.

– Без проблем, – тут же согласился я. – Если всё, пойду я. Реально задолбался, веришь? А о чем мы говорим?

– О новенькой, Ким.

Фигасе.

– А ее ты спросить не подумал? – произнес я, скидывая руку с плеча.

– Видел я, как ты вчера ее к себе в палатку поволок, шустрила. Я те твою красивую физиономию вмиг разобью. – Мне был продемонстрирован внушительный кулак. – Чуешь, козел, чем пахнет?

– Военной прокуратурой?

– Ах ты сучоныш!

Петя попытался схватить меня за отворот куртки. И тут вариант был только один. Бубнова я не перемашу, надо переводить в партер. Я резко присел, кинулся в ноги. Подхватил лейтенанта под колени, уперся плечом изо всех сил. И свалил-таки эту махину на землю. Петя попытался меня скинуть, но я навалился ему на голову, не давая вывернуться. Посыпался заковыристый мат, меня несколько раз ударили по корпусу. Но бить лежа – это еще та затея. Вес тела не вложишь, импульса нет. Главное, чтобы не скинул. И тут масса играла против лейтенанта. Он суетился, возился и быстро уставал. Минут пять мы поборолись, скинуть меня не получилось.

– Все?

Бубнов опять довольно сложно выругался.

– Петь, не знаю, как ты, а я уже вспотел. Ты посмотри на солнце! День-то жаркий будет.

Мы еще повозились, уже вяло и без энтузиазма. Кто знает, чем бы это кончилось, но в закуток между палатками заглянул лопоухий срочник.

Парень выпучил глаза и разве что не повторил знаменитую фразу из фильма: «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Вместо этого он быстро развернулся и начал удаляться ускоренным темпом. Естественная реакция.

Я отпустил Петра, а тот – меня. Встал, отряхнулся. Посмотрел на исчезающую за поворотом фигуру солдата. Ага, сейчас побегу рассказывать, что он ничего не видел. Тоже мне, новость. Когда вместе собирают кучу молодых мужиков, разборки время от времени возникают, будь это зона, армия или лагерь для юных дарований.

На всякий случай подал Бубнову руку. Тот, тяжело дыша, отмахнулся, встал. Опять сжал кулаки. Но потом развернулся и молча ушел.

* * *

С какого рожна меня понесло назад? Надумал зеленкой ссадину смазать, не иначе. И лоб заодно, чтобы быть не только самым красивым, но и самым заметным. Разумеется, меня сразу запалила Ким.

– Ты чего грязный такой? Рожа вся в пыли… И Бубнов тоже только что прошел такой же. Вы вместе были, что ли?

Приталенный белый халатик Женьке очень шел. Да так, что я, оглянувшись и никого не обнаружив, попытался прихватить девушку за попу. Получив по рукам, только тяжело вздохнул.

– И форма в песке.

– Да так… повалялись с Бубновым за палатками, пообжимались.

– Это еще зачем?

– Подрались.

– Из-за чего?!

– Из-за кого, – я посмотрел ей в глаза, помолчал.

– Я?..

– Ты. Петя себе вообразил, что у нас медсестер можно расписывать, как пульку в префе. Кому какая причитается.

Женя нахмурилась:

– Доложу Георгадзе. Он сказал сообщать о таких заходах сразу ему. Не затягивать.

– Не надо. Дурака ничем не проймешь. Оставим это на крайний случай.

– Поговорю тогда с ним.

– И этого не надо. Разговор может плохо кончиться.

– Тогда что же делать?

Я тяжело вздохнул. Дураку своих мозгов не вложишь.

– Подумаю.

– Ладно, пока думаешь, иди глянь смешного солдатика, – Женя улыбнулась мне, быстро поцеловала в губы. – У нас все угорают от него. Таких ран ты, наверное, еще не видел.

Эх, знала бы ты, сколько я видел в прошлой жизни… Ничем не удивишь.

* * *

– Ампутировать будем. Готовьте инструменты, – сказал я санинструктору. – Сделать уже ничего не получится.

– Как? – белобрысый парень попытался встать с кушетки, позабыв о боли, взмахнул рукой, сбил лоток и снова лег. – Не-е-ет! Можно же что-то… Доктор… – жалобно протянул он, глядя на ту часть организма, которую я предложил ампутировать.

– Так комиссуют зато сразу, – попытался я его успокоить. – Может, смогут оформить как боевое ранение, пенсию получать будешь. Впрочем, есть способ… Без операции.

– Какой? Я согласен, – радостно затараторил рядовой.

– Таблетки сейчас дам, надо пить по две штуки три раза в день на протяжении недели.

– И пройдет? – с надеждой в голосе спросил наш пациент.

– Не, сам отпадет, – из последних сил сдерживая смех, сообщил я.

Вот санинструктор не выдержал, заржал, испортил спектакль. Тут даже до рядового Макогоненко дошло, с его куриным мозгом. Было бы в черепной коробке чуть больше, чем у пернатого, не додумался бы ставить себе шары.

Инородные тела, вводимые под кожу члена, обычно делают из оргстекла. Для введения нужен инструмент под названием отвертка и отсутствие малейших следов интеллекта у всех участников мероприятия. Потому что обычно никто из них не считает нужным подумать о стерильности. А член у мужчины – образование нежное и всякие грубые вмешательства ему противопоказаны.

Делают это обычно перед дембелем. Тут работает миф, что обладатели подобных украшений якобы становятся половыми гигантами и дамы после контакта с ними о других мужиках даже думать перестают. Естественно, в большинстве случаев после тюнинга хрень эта воспаляется, что ни к чему хорошему не приводит. Вот как сейчас – чудо распухло и болит. Сейчас придется посторонние включения убирать, мазать мазью, делать потом перевязки. А главное – придумать, от чего это. А то ведь товарищи нашего совсем не товарища Карамышева могут нафантазировать что угодно, вплоть до преднамеренного членовредительства. И всем участникам организовать уголовное преследование. Хорошо хоть не расстрел на месте.

– Все понял? – я попытался донести до белобрысого хоть какую-то мораль. На самом деле этот «дурак-с-шарами» оказался просто отдушиной в общем потоки раненых после обстрела. На рядового пришли посмотреть все дамы нашей роты, ржали как не в себя, даже неприступная Тоня. Стресс потихоньку уходил, на измученных лицах появлялись улыбки.

– Все понял, – парень тяжело вздохнул.

Я услышал на улице, как кто-то, Кубарев вроде, начал командовать начинать эвакуацию.