Глава 15

Манхэттен, США

16 февраля 2015 года

Клиническое досье пациента № 242 (Аджай Купер)

Возраст: 21 год.

Семейное положение: холост.

Профессия: студент.

Вероисповедание: атеист.

Личность нестабильна.

Под наблюдением доктора Эсмеральды Гейл.

Клинический дневник

Заметки — 16 февраля 2015 года

В пятницу, 13 февраля, пациенту были назначены 10 капель настойки опия (лауданум).

На следующий день, 14 февраля, мне сообщили, что он требует выписки, повторяя, что это место — не для него. Спал плохо. Дозу увеличили до 20 капель.

Возбуждение и бессонница сохранялись и в воскресенье, 15 февраля, вплоть до трёх часов дня.

К вечеру проявлял признаки депрессии; в 19:00 ему был проведён лечебный купальный сеанс.

Сегодня утром, 16 февраля, состояние улучшилось, хотя временами тревожные мысли всё ещё лишают его сна. Пациент повторяет, что «лучше бы не быть на этом свете».

Клинический дневник

Ход болезни и лечение

В последние дни — подавлен, замкнут, недоступен.

Поза специфическая: тело наклонено вправо, правая рука прижата к туловищу, предплечье согнуто; постоянно совершает ритмичные движения головой, правой рукой и порой всем телом. Ест мало.

[В течение дней] сохраняет полное воздержание, повторяя те же ритмичные движения головы и рук.

[При попытке общения] не издаёт ни звука, остаётся неподвижным.

Его поведение меняется непрерывно, не позволяя мне составить ясную и подробную картину возможной патологии.

А если было нечто, чего я не могла терпеть — так это хаос в уме.

Когда я ощущала, что ситуация выходит из-под контроля, то теряла контроль и над собственным восприятием, хотя изо всех сил старалась вернуть порядок.

То, что произошло несколько вечеров назад, ясно показало: я больше не владею собой.

Имела ли я право переступать эти границы?

Нет. Это было глубоко, профессионально и нравственно неправильно — позволить себе какую-либо физическую или эмоциональную связь с пациентом.

Я нарушила клятву, свой кодекс, сотни правил…

Позволила юноше — чуть старше двадцати — обмануть меня.

Следующие дни я избегала его.

Наблюдала только через камеры, не произнося имени, если не вынуждена.

Не могла до конца переварить случившееся, но понимала: избежать разговора не удастся.

Я вызвала его к себе.

Сердце билось неровно, когда услышала стук в дверь.

Через несколько минут он вошёл.

Лицо — мрачнее обычного, челюсть напряжена, волосы растрёпаны: что-то явно произошло, но разбираться времени не было.

— Прошу, садитесь, — сказала я, указывая на стул напротив.

Он посмотрел на него, но остался стоять.

— Хорошо. Если хотите стоять — пожалуйста.

Молчание. Ни слова, ни жеста, ни моргания.

— Послушайте, — начала я твёрдо. — Я буду краткой. То, что произошло той ночью, было поступком как минимум неприличным. Я понимаю, что сама не остановила вас, но мы оба знаем: когда похоть становится хозяйкой тела, человек превращается в раба желания — и стремится удовлетворить его любой ценой. Но это не должно повториться.

Вы больше не должны приближаться ко мне. Как бы трудно вам ни было — держитесь подальше.

И если осмелитесь об этом кому-нибудь рассказать — пожалеете.

Я ясно выразилась?

Мы обменялись взглядами, в которых не было ничего, кроме ненависти.

Он двинулся ко мне, обошёл стол, наклонился — его лицо оказалось совсем близко.

— Одно прошу вас понять, доктор, — произнёс он тихо, но жёстко. — Я не стану просить вас о том, чтобы вы утолили моё желание. Мне наплевать, что вы обо мне думаете. Я не сплю, не трахаюсь — ни грязно, ни чисто. Я хочу лишь одного: чтобы вы потеряли контроль. Хочу видеть вас беззащитной. Хочу, чтобы вы умоляли. Я испытываю удовольствие, — он наклонился ещё ближе, заставляя меня вжаться в спинку кожаного кресла, — когда вы сдаётесь.

Его глаза потускнели, стали стеклянными, безжизненными. Меня пробрала дрожь.

— Меня держат здесь без причины, — прошептал он, ведя пальцем по моей лбу, вдоль контура лица.

Я хотела оттолкнуть его, но снова — не смогла. Он лишал меня воли, и всё же — я была свободна. Свободна быть пленницей этого безумца, который своим безумием заражал моё собственное.