Глава 33

Манхэттен, США

22 мая 2015 года

Я склонилась над документами — но сосредоточиться было невозможно.

Казалось, мир снова перевернулся.

В одно мгновение всё — и вокруг, и внутри меня — изменилось, словно сместилось в другое измерение.

Где же тот вихрь мучительных мыслей, что преследовал меня?

Где та женщина, что бродила под весенним солнцем, потерянная, без цели и пути?

Я всё ещё страдала, и всё же… любовь, возможно, была рядом — на расстоянии вытянутой руки.

Да, с Аджаем я пережила немало боли, но, в глубине души, я его оправдывала.

Беспокойный мальчишка, отвергнутый отцом и собственной семьёй, нёс на себе груз, который не должен был нести никто в двадцать один год.

Он должен был мечтать, строить планы, жить — а вместо этого жил в тоске и неугасимом смятении, что медленно толкали его к безумию.

Как я могла упрекать его за то, как он со мной обращался, если всё это время он, возможно, пытался уберечь меня от своего мрака?

Работать я не могла. Мысли ускользали.

Пока взгляд не упал на его медицинскую карту.

И тогда я, к собственному удивлению, вспомнила: сегодня — двадцать второе мая. День рождения Аджая Купера.

Мне стало грустно. Он отмечал свои двадцать два в стенах клиники — один, без родных, без визитов.

И я решила — насколько могла — сделать этот день особенным.

Я позвонила в цветочную лавку и заказала двадцать две красные розы.

Флорист сказал, что чётное число — к несчастью.

Подумав, я велела добавить в центр одну, чёрную.

Даже по телефону я почувствовала, как его поразила эта просьба.

— Неважно, — ответила я. — Двадцать две красные розы в психиатрическую клинику Хэндэрсона к трём часам дня. Спросите доктора Эсмеральду Гейл. Спасибо.

Я повесила трубку, не дав ему сказать ни слова.

На часах было без десяти два. Времени оставалось немного.

Собрав бумаги, я взглянула в окно — и вспомнила про старую заброшенную виллу у края леса, где росли белые розы.

Ту самую виллу, возле которой я когда-то искала Аджая.

Высокие каблуки мешали идти быстрее, юбка сковывала движения, но я всё равно направилась туда — вглубь зелени и тишины.

Лес был чудесен. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, и лёгкий ветер шевелил ветви.

Я закрыла глаза и вдохнула полной грудью — впервые за долгое время.

На часах было уже двадцать минут третьего.

Вдалеке показалась та самая вилла, поросшая диким плющом.

При дневном свете она не казалась зловещей.

Наоборот — казалась частью того мира, где, несмотря на всё, можно было найти покой.

Я сорвала одну белую розу — нежную, душистую, с бархатными лепестками.

Чтобы окрашивание прошло удачно, цветок должен был быть живым.

Вернувшись в клинику, я налила в вазу воду и вылила туда флакон чёрных чернил для перьевой ручки.

Когда жидкость стала густо-темной, я опустила туда розу и молилась, чтобы она успела впитать цвет до трёх часов.

Я велела секретарше отменить все приёмы на день.

Сегодня я должна была рассказать Аджаю всё — и про беременность, и про ребёнка.

Он имел право знать.

В три десять в мой кабинет доставили розы.

Белая, стоявшая в чернилах, к этому времени наполовину потемнела — лепестки стали почти чёрными, с белыми прожилками.

Я вынула её из воды, довольная результатом.

Когда Аджай вошёл, я спрятала розу за спиной.

Сердце стучало невыносимо громко.

Он остановился на пороге, поражённый.

Я улыбнулась — впервые за долгое время. Радовалась, что синяк на его лице почти исчез.

На столе стояли двадцать две розы. Я отступила, чтобы он мог их увидеть.

— С днём рождения, Аджай, — сказала я.

Но улыбка угасла: на его лице застыло беспокойство, он явно старался не выдать эмоций.

Он подошёл ближе, не говоря ни слова.

Тогда я достала из-за спины последний цветок.

— Говорят, чётное число приносит несчастье, — тихо произнесла я. — А тёмная душа заслуживает розу не менее тёмную.

Он взял цветок, посмотрел сперва на меня, потом — на него.

Коснулся лепестков, стебля, листьев.

И вдруг я увидела, как из его глаз скатились слёзы.

Эти глаза — всегда холодные, как лёд, исполненные злости — теперь блестели от печали.

Я растерялась. Сердце сжалось.

— Поговори со мной, — прошептала я.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он, голос дрожал, и в нём звучала боль, сдерживаемая гневом. — Чего вы ждёте?

— Аджай, я…

— Что, Эсмеральда?

Имя, произнесённое им впервые — с горечью, как нож по сердцу.

Его холодная злость резанула воздух, как порыв ветра в зимнюю ночь.

— Ты не знаешь ничего о моём прошлом, — произнёс он, глядя на цветок. — О том, что я несу с собой. О проклятии, с которым живу.

Слеза упала на чёрный лепесток.

Я осторожно подняла его лицо за подбородок.

— Я знаю одно: ты особенный, Аджай Купер.

Он резко выдохнул и опустился на пол, прижимая руку к груди.

— Не говори этого, — простонал он, слёзы текли по его лицу.

В его боли было что-то пугающее, что-то смертельно настоящее.

Я опустилась рядом и обняла его.

— Отпусти! — рыкнул он, дрожа. — Ты не понимаешь, что ты — причина моей боли? Всё это происходит из-за тебя!

— Я?! — выдохнула я ошеломлённо. — Как это возможно?

Он не ответил.

Я заставила его посмотреть мне в глаза.

Мы оба стояли на коленях на холодном полу, и в его взгляде — впервые — я увидела то, что всегда скрывалось за бронёй: уязвимость.

Слёзы защипали глаза.

— Я хочу тебя, Аджай Купер, — прошептала я. — Сейчас и навсегда.

Он скорчился от боли, прижимая ладонь к сердцу, потом дотронулся другой рукой до моего лица, стирая слезу.

— К сожалению, навсегда — это роскошь, которую нам с тобой не дано себе позволить, Эсмеральда.

— Если ты сейчас не готов, я подожду, — всхлипнула я. — Не говори, что у нас не может быть «навсегда». Оно есть у каждого, просто у каждого своё.

Он покачал головой, и в его лице застыло безмерное, тихое страдание.

— Это неправда, — произнёс он глухо. — Ты не будешь ждать меня годами. Ты уже разрываешь моё сердце, и даже не замечаешь этого. Не стоит страдать из-за того, кто не достоин тебя.

Он опустил глаза.

— Но я благодарен тебе, — продолжил он шёпотом, — за то, что подарила мне надежду. За то, что дала мне смысл. Я не создан для любви. Но не мог бы просить о лучшем, чем ты.

Он закрыл глаза.

— Быть рядом с тобой — разрушает меня. Быть без тебя — невозможно. Это — последний раз, когда я тебя вижу.

Он поднял взгляд — тихий, прощальный.

— Это прощание, Эсмеральда Гейл. Пусть всё вокруг говорит о тебе, о нас, о боли, которую мы причинили друг другу. Я ошибся, когда открыл тебе то, чего не показывал никому. Но, как я уже говорил, Док, — вечности не бывает для нас.

Я больше не смогла сдерживаться — слёзы хлынули, как из прорванной плотины. Я плакала яростно, горько, до боли в груди, будто внутри всё ломалось.

— Который час? — спросил Аджай слабым голосом.

Я подняла взгляд на часы над дверью.

— Без двадцати пять, — ответила я. — А что?

— Двадцать минут, — прошептал он едва слышно.

— Двадцать минут до чего? — переспросила я, не понимая.

— Через двадцать минут я умру.

Я сглотнула с трудом, не отрывая от него испуганного взгляда.

— Что? Что ты такое говоришь, Аджай! Это невозможно. Никто не знает, когда умрёт.

Я погладила его по щеке, пытаясь унять дрожь собственного сердца, которое билось так сильно, будто тоже чувствовало надвигающийся конец.

— Я — знаю, — ответил он тихо.

Я замерла. Слова не укладывались в сознании.

— Откуда? — прошептала я. — Откуда ты можешь это знать?

Он не ответил.

Я снова заплакала, срываясь на крик:

— Ответь же!

— Просто знаю! — бросил он, срываясь на хриплый, почти злой тон.

Я машинально взглянула на часы — и не поняла, зачем вообще им верю.

Но стрелки неумолимо ползли вперёд: без десяти пять.

Меня пробрала дрожь.

— Аджай… осталось совсем немного, — выдохнула я, убирая с его лба прядь волос.

— Знаю, Эсмеральда.

— Мне страшно.

— Не бойся. Ты сильная. Единственная женщина за сто пятьдесят лет, что смогла усмирить меня, — прошептал он, слабо улыбнувшись.

Я снова посмотрела на часы: без пяти.

Я прижала его к себе, гладила лицо, провела пальцем по сухим губам. Слёзы лились не переставая.

Без трёх.

Боже мой, всё это было таким нереальным.

— Прошу тебя, скажи хоть что-нибудь, — взмолилась я. — Что угодно.

— Ни один мужчина не достоин твоих слёз, — прошептал он. — Тем более я. Я мог бы сказать, что люблю тебя… но я даже не знаю, что такое любовь. Поэтому просто…

Я не слышала окончания. Мой взгляд метался между циферблатом и им — человеком, которого я любила.

16:59 и пятьдесят четыре секунды.

Пятьдесят пять.

Пятьдесят шесть.

Пятьдесят семь.

Пятьдесят восемь.

Пятьдесят девять.

Ровно пять.

Аджай закрыл глаза.

Я схватила его за запястье, приложила ухо к груди — тишина.

Сердце не билось.

Из моей груди вырвался крик — долгий, надрывный, нечеловеческий.

Будто из меня вырвали душу.

Сквозь всхлипы я услышала шаги в коридоре.

Я всё ещё гладила его лицо — то самое лицо, которое умело и мучить, и заставлять мечтать.

Дверь распахнулась. Вошёл санитар.

— Доктор Гейл! Что случилось? Я услышал крик из вашего кабинета!

— Баптист… — прошептала я, потом закричала: — Мистер Купер мёртв!

— Господи… — он подбежал, опустился на колени рядом. — Как это произошло?

— Не знаю, Баптист. Клянусь, я не знаю…

Я повторяла это снова и снова, будто пытаясь убедить себя, что это сон, чудовищный, неправдоподобный сон.

В кабинет вбежали другие санитары.

Они осторожно подняли безжизненное тело Аджая Купера и вынесли его из комнаты.

А я всё сидела на полу, окружённая запахом чернил и роз, и понимала, что с его уходом умерла и та часть меня, которая ещё умела верить в жизнь.