Глава 2

Тепло камина было не просто физическим ощущением; оно было целительным бальзамом, медленно проникающим сквозь промерзшую кожу, сквозь окоченевшие мышцы, добираясь до самой дрожи в костях. Мариаса — Мари — сидела, закутавшись в грубоватый, но бесконечно добрый плед, и смотрела на языки пламени, которые лизали поленья, оставляя на их боках узоры из золотого пепла. В руках она по-прежнему сжимала кружку, уже наполовину пустую. Горячее, сладкое какао с ванилью и едва уловимой остринкой перца совершило маленькое чудо: оно вернуло чувствительность губам, разогнало ледяную муть в мыслях и подарило иллюзию, пусть хрупкую, что мир может быть устойчивым и добрым.

Эмма не торопила её. Она сидела напротив, в кресле-качалке, и её поза была открытой и спокойной. Она просто ждала, изредка отхлёбывая из своей кружки, взгляд её был внимательным, но не давящим. Саруг, накрыв на стол на кухне какими-то настойчиво-громкими, но почему-то очень успокаивающими звуками, появился на пороге, поставил на низкий столик между ними тарелку с тёплыми, душистыми пряниками в форме звёздочек и сердечек, кивнул и снова удалился, оставив их наедине с тишиной, нарушаемой только треском огня и заунывным завыванием ветра в трубе.

Мари закрыла глаза, собираясь с мыслями. Теперь, в безопасности, страх отступил, обнажив за собой пустоту, стыд и горький осадок предательства. Но нужно было объясниться. Эти люди проявили к ней доброту, и она была обязана им правдой. Хотя бы той её частью, которую можно было вынести на свет.

— Меня зовут Мариаса де Герельдат, — начала она тихо, но уже без прежней дрожи. Глаза её были по-прежнему прикованы к огню, как будто исповедь легче было адресовать этим безликим, живым стихиям. — Мой отец… Арман де Герельдат. Он… очень успешный торговец. Ткани, пряности, редкие товары из дальних миров. У нас большой дом в Лориэне. — Она произнесла название мира с ностальгической интонацией, но тут же поморщилась, будто вспомнив что-то неприятное. — Не графы, конечно, не аристократы. Но деньги… деньги у отца есть. И связи.

Она сделала паузу, взяла один из пряников, но не стала есть, просто вертя его в пальцах.

— У отца есть компаньон. Бардольф ван Хоорн. Ему… под пятьдесят. Он овдовел несколько лет назад. Состояние у него огромное, даже больше, чем у отца. И влиятельное. — Голос Мари стал ровным, монотонным, будто она заучила этот текст. — Их деловое партнёрство длится годы. А теперь отец решил его… скрепить. Нерушимыми узами.

Эмма молча кивнула, уже понимая, к чему идёт речь. Сердце её сжалось от предчувствия.

— Меня, — выдохнула Мари, и в её голосе впервые прорвалась живая, горькая эмоция. — Он решил скрепить мной. Как печатью на контракте. «Выгодная партия для всех», «обеспеченное будущее», «почет и уважение»… — Она передразнила чей-то наставительный, вероятно, отцовский, тон. — Они всё обсудили. Без меня. Решили, что свадьба должна состояться до конца сезона, чтобы успеть к подписанию нового совместного договора. Бардольф… — она содрогнулась, и это было неподдельно, физически. — Он… грубый. Говорит громко, словно всё время на аукционе. Руки у него большие, тяжёлые… И он смотрит. Смотрит на меня, как на… на новую приобретённую вещь. На редкий товар. В его взгляде нет ни капли… ничего человеческого. Только расчёт и… обладание.

Она наконец подняла глаза на Эмму. В них стояли не слезы, а нечто худшее — униженное достоинство.

— Я пыталась говорить с отцом. Умоляла. Говорила, что не хочу, что боюсь. Он сказал… — голос её сорвался, и она на секунду закусила губу. — Он сказал, что у меня слишком буйная фантазия и что я должна быть благодарна за такую возможность. Что любовь — это глупость для романтичных девиц, а брак — союз разумный и практичный. Что мать моя… — тут голос окончательно предательски дрогнул, — была бы счастлива видеть меня так хорошо устроенной.

— А что думала ваша мать на самом деле? — мягко спросила Эмма.

— Мама умерла, когда мне было десять, — прошептала Мари. — Она… она всегда смеялась. Любила музыку и старые книги про рыцарей. Я думаю… я думаю, она бы меня поняла.

Наступила тишина. За окном дождь усилился, забарабанив по стеклу витража.

— И вот… вчера вечером был ужин. У нас дома. Бардольф и отец. Они обсуждали детали приданого. Моё приданое! — в её голосе впервые прозвучала ярость, короткая и острая, как вспышка. — Как будто меня там не было. А потом… потом Бардольф взял меня за подбородок. Прямо за столом. Повернул моё лицо к свету и сказал отцу: «Хороший фарфор, Арман. Будет достойно смотреться в моей гостиной». И они оба засмеялись.

Вот тогда, призналась она, внутри что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Страх превратился в ледяную, ясную решимость.

— Я просидела всю ночь, не смыкая глаз. Утром, когда отец уехал на встречу, а служанки были заняты, я… я собрала самое необходимое. Несколько платьев попроще, туалетные принадлежности. Я не взяла ничего из фамильных драгоценностей, только то, что было лично подарено мне матерью или куплено на собственные деньги от крёстной. — Она потянулась к своему мокрому плащу, лежащему на сушилке у камина, и выудила из скрытого кармана маленький, туго набитый бархатный мешочек. Со звоном высыпала его содержимое на ладонь. Несколько изящных колец, пара серёг с жемчугом, тонкая золотая цепочка с кулоном-соловьем. Не королевские сокровища, но достаточно, чтобы прожить какое-то время. — Я надела самое дорогое платье — чтобы меньше вопросов было при выходе, будто иду в гости. Сказала, что иду к подруге. И… просто ушла. Села на первый же межмирной дилижанс, который отправлялся. Без цели. Я просто ехала, пока хватило денег за проезд. Он привёз меня сюда, в этот мир. А потом… потом я просто шла. Пока не кончился день и не начался этот дождь. Пока я не увидела ваш свет в окне и… вывеску.

Она замолчала, исчерпав запасы мужества. Вся её история висела в воздухе между ними — гнетущая, несправедливая, пахнущая страхом и старыми деньгами. Мари снова уставилась в огонь, её плечи сгорбились под пледом, будто она ожидала осуждения, недоверия или, что хуже всего, холодной практичной оценки её поступка.

Эмма отставила свою кружку. Она поднялась, подошла к камину, поправила полено кочергой, чтобы искры взметнулись вверх ярким фейерверком. Потом повернулась к девушке.

— Вы очень храбрая, Мариаса, — сказала Эмма, и в её голосе не было ни капли снисхождения или жалости. Было уважение. — То, что вы сделали, потребовало огромной силы духа. Сбежать от спланированной, удобной для всех, кроме вас, жизни — это не каприз. Это акт самосохранения.

Мари медленно подняла на неё глаза, в которых читалось недоверие. Она, наверное, ожидала чего угодно, но не этого.

— Но что же мне теперь делать? — вырвалось у неё, и в этом вопросе была вся её потерянность. — У меня есть немного денег, если продам украшения. Но они меня ищут. У отца связи повсюду. Он найдёт меня, если я буду останавливаться в постоялых дворах или снимать комнату. Я не умею ничего! Только музицировать, вышивать и вести домашнее хозяйство! Я… я бесполезна в настоящем мире.

— Это неправда, — твёрдо сказала Эмма. Она села обратно, наклонившись вперёд. — Вы владеете собой в кризисной ситуации. Вы можете планировать. У вас есть вкус и, судя по вашей речи, образование. А ведение домашнего хозяйства — это огромный и сложный труд. И, — Эмма позволила себе лёгкую улыбку, — судя по всему, вы отлично оцениваете характер людей. Ваша оценка господина ван Хоорна, я уверена, абсолютно точна.

Мари смотрела на неё, словно пытаясь понять, не издевается ли Эмма. Но в её зелёных глазах читалась только искренность.

— А что… что это за место? — спросила Мари, кивнув в сторону стола с бумагами и вывеске за окном. — «Купидон»? Брачное агентство? Разве вы… не как раз устраиваете такие браки?

Эмма рассмеялась, и это был тёплый, живой звук.

— О, нет, дорогая. Совсем наоборот. Я как раз борюсь с такими браками. Точнее, я помогаю людям избежать их. — Она жестом пригласила Мари взглянуть на картотеку. — Видите ли, у меня есть… небольшое преимущество. Я вижу то, что не видят другие. Нить судьбы. Алую нить, которая связывает истинные пары. Моя работа — помогать этим нитям не запутаться, а соединиться. Иногда для этого нужно просто подтолкнуть людей в нужном направлении. Иногда — помочь им разорвать ложные, навязанные связи. Я не свожу людей по расчету. Я помогаю им найти любовь. Настоящую.

Мари слушала, раскрыв рот. Её мир, чёрно-белый от отчаяния и страха, вдруг окрасился в какой-то невероятный, волшебный цвет.

— И вы… вы видите их? Прямо сейчас? — недоверчиво спросила она.

Эмма кивнула. Её взгляд на мгновение скользнул куда-то в пространство над левым плечом Мари. — Вижу. И, поверьте, ваша нить… она не ведёт к Бардольфу ван Хоорну. Она яркая, сильная и ведёт куда-то совсем в другую сторону.

В глазах Мари блеснула надежда, такая острая, что было больно смотреть. Но почти сразу же её лицо снова помрачнело.

— Но какая разница? Отец всё равно найдёт меня. Или… или я умру в какой-нибудь канаве, не сумев заработать на хлеб. Я не могу вернуться. Я не могу!

— И не вернётесь, — спокойно заявила Эмма. — Вы останетесь здесь. Пока не решим, что делать дальше.

— Но… я не могу вас обременять! Вы же меня не знаете!

— Я знаю самое важное, — сказала Эмма. — Я знаю, что вы в беде. И я знаю, что Саруг уже притащил наверх из кладовой раскладную кровать и сменил постельное бельё в гостевой комнате. Спорить с ним, когда он что-то решил, бесполезно. Да и опасно — перестанет печь свои круассаны.

Как будто в подтверждение её слов, с кухни донёсся довольный громкий воркующий звук — видимо, гном что-то пробовал на вкус.

Мариаса смотрела то на Эмму, то на дверь на кухню. В её душе шла борьба между гордостью, страхом и всепоглощающим желанием просто позволить этому странному, тёплому островку безопасности принять её. Усталость перевесила всё.

Слёзы, которые не текли от страха, наконец выступили на глаза — тихие, облегчённые. Она не рыдала, просто две крупные капли скатились по щекам и упали на шершавую ткань пледа.

— Я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она.

— И не пытайтесь, — сказала Эмма, вставая. — Сегодня — только отдых. Завтра… завтра мы с Саругом и, возможно, одним нашим общим другом подумаем, что можно сделать. Как вам нужно заявить о себе миру, чтобы вас не нашли те, кого вы боитесь, но нашел тот, кто вам действительно предназначен.

Она подошла и мягко положила руку на плечо девушки. — А сейчас — ужин и сон. И дайте слово не думать о завтрашнем дне до самого утра. Договорились?

Мариаса, просто Мари, кивнула, сжимая в ладони золотого соловья — символ голоса, который она, казалось, уже потеряла. Она чувствовала себя не спасённой — до спасения было ещё далеко. Но она чувствовала себя укрытой. И в этом укрытии, среди запаха книг, пряников и дымка, под мягкий перезвон осеннего дождя, впервые за долгое время ей показалось, что будущее — не тёмный туннель, а просто закрытая дверь. А двери, как она только что узнала, иногда открываются.

Над её головой алая нить, которую видела только Эмма, дрогнула и на мгновение вспыхнула чуть ярче, как будто почувствовав близость своего второго конца где-то в спящем, дождливом городе.