Глава 11

Первые дни в замке Кэрвидж текли для Мари в странном, двойственном ритме. С одной стороны, её окружала чёткая, незыблемая структура графского дома: звон колокольчика к завтраку в восемь утра, обед ровно в час, ужин в семь. Слуги перемещались по коридорам бесшумными тенями, их лица были почти неразличимы, а действия — отточены до автоматизма. Казалось, сама каменная кладка стен диктовала распорядок, заведённый столетия назад.

Но внутри этого строгого каркаса существовал отдельный, буйный мир — мир Агаты фон Кэрвидж. И Мари очень быстро поняла, что её работа будет заключаться не в выполнении обязанностей, а в умении вписаться в этот мир, не будучи им раздавленной.

Агата, как оказалось, просыпалась с рассветом, а иногда и до него. Первый стук в дверь Мари раздался в половине шестого утра второго дня.

— Вставай, дитя! Саундервия поедающая сегодня особенно голодна! Я слышала, как её лист хлопнул ночью — значит, поймала что-то крупное! Надо записать в журнал наблюдений!

Мари, с трудом протирая глаза, обнаружила на пороге тётушку, уже одетую в невообразимый наряд: поверх ночной рубашки был накинут халат, расшитый звёздами, а на голове красовалась шляпа-котелок, украшенная живым, ещё влажным от росы папоротником.

Так началось их первое совместное утро. Оранжерея Агаты, пристроенная к южному крылу замка, оказалась не аккуратным стеклянным павильоном с розами, а настоящими джунглями под крышей. Здесь царил влажный, тёплый, пряный воздух, гудели огромные шмели (которых Агата заботливо подкармливала сахарным сиропом), а с полок свисали лианы с пугающими шипами и плотоядными кувшинчиками. И посреди этого хаоса жизни Агата преображалась. Её движения становились точными и бережными, голос терял театральные нотки, становясь тихим и почти благоговейным, когда она объясняла, как отличить мимозу стыдливую от просто нервной, или как поливать «драконью орхидею», чтобы та не сбросила бутоны.

Мари, к своему удивлению, обнаружила, что знания из детской книги о травах долины Эмбера находят неожиданный отклик. Она помнила, как выглядит мята, отличала ромашку от пижмы. И когда она осторожно спросила о каком-то странном растении с пушистыми листьями, Агата замерла и уставилась на неё так, словно Мари только что прочла древнее заклинание.

— Ты знаешь арнику? — спросила она, прищурившись.

— Только по рисункам, — честно призналась Мари. — Говорят, она хорошо помогает от ушибов.

— Говорят правильно, — проворчала Агата, но в её глазах вспыхнул искренний, неподдельный интерес. — Ну, раз уж ты здесь, будешь вести журнал полива. И не перепутай, кто любит щелочную почву, а кто — кислую. Убьешь моих питомцев — заставлю тебя переписывать мои сонеты в наказание.

Это была, как Мари вскоре поняла, высшая форма доверия. Ей вручили тяжёлую, потрёпанную книгу в кожаном переплёте — «Журнал наблюдений и настроений флоры оранжереи Кэрвидж» — и показали систему условных обозначений, понятную, видимо, только самой Агате. Пометка «Н.Н.» означала «ностальгирует по родине — полить раствором вересковой земли», а «Б.В.» — «бурлит возмутительно — не трогать два дня».

Помимо ботаники, был и другой ритуал — послеобеденный чай. Но не в парадной гостиной, а в маленькой, заваленной книгами и гербариями комнатке Агаты, которую та называла «мой мыслящий угол». Здесь подавали не изящные фарфоровые чашечки, а огромные, толстостенные кружки, в которых чай был крепким, как смола, и подавался с таким количеством печенья и варенья, что хватило бы на небольшой полк.

И именно за чаем проявлялась вторая страсть Агаты — сплетни. Но не пошлые пересуды о соседях, а детальный, почти антропологический анализ происходящего в замке и его окрестностях.

— Вот повар, — говорила она, размахивая ложечкой с вареньем. — Мартин. У него сегодня суп пересолен. Значит, вчера вечером он снова получил письмо от той вдовушки из деревни. Она пишет, что её погреб затопило, и просит совета. А он в неё влюблён, бедняга, но боится признаться, потому что она считает его «слишком важным господином из замка». Глупости, конечно. Но суп от этого не становится вкуснее.

Или:

— Садовник Фредерик подстриг живую изгородь у восточного флигеля на два дюйма короче, чем у западного. Это не случайность. Это тихий протест. Потому что наш управляющий, мистер Гловер, в прошлую пятницу сказал, что топиарии Фредерика «лишены вдохновения». Война идёт, дитя. Война эстетическая. И мы с тобой имеем честь наблюдать за ней с первой линии.

Мари сначала слушала, потрясённая. Она привыкла, что слуги — это безликая масса. Но для Агаты каждый из них был персонажем со своей драмой, надеждами и странностями. И, что удивительнее всего, её наблюдения почти всегда оказывались верными.

Через несколько дней Агата начала задавать вопросы. Не прямые, не грубые, а обходные, как бы между делом.

— А в твоей долине Эмбера, — спросила она однажды, заваривая очередную порцию чая из трав, собранных, по её словам, «в полнолунье на поляне фей», — какие там были балы? Или ваше общество предпочитало сельские праздники?

Мари, следуя легенде, заученно ответила о скромных собраниях. Агата кивнула, но в её зелёных глазах мелькнула тень скепсиса.

— Странно, — проговорила она. — У тебя манера держать спину… как у девицы, которую учили ходить с книгой на голове. И французский у тебя… не провинциальный. С лёгким столичным акцентом Лориэна.

Мари похолодела. Но Агата лишь улыбнулась, показывая ряд всё ещё белых и острых зубов.

— О, не волнуйся. Я никому не скажу. Мне даже интереснее стало. Ты — загадка. А я обожаю загадки. Особенно те, что ходят по моему дому, ведут журнал полива и не морщатся от моего чая из полыни.

Вот тогда Мари и поняла. Агата всё знает. Или, по крайней мере, догадывается. Но она не выдаст. Потому что ей скучно. Потому что за долгие годы одиночества в этом огромном, холодном замке (несмотря на слуг и племянника) она научилась ценить не происхождение, а содержание. А Мари, пусть скрывающаяся и напуганная, была для неё живой, мыслящей, интересной компанией. Она была для Агаты не слугой, не компаньонкой по необходимости, а… собеседником. Другом, которого ей так не хватало.

И Мари, в свою очередь, начала раскрываться. Не как Мариаса де Герельдат, но как сама себя. Она осторожно делилась своими мыслями о прочитанных в библиотеке книгах (Агата, оказывается, была страстной поклонницей философских трактатов и эпической поэзии). Она призналась, что немного играет на клавесине (в её комнате, к её изумлению, нашли старинный, немного расстроенный инструмент и принесли его). И однажды, когда Агата в сотый раз начала жаловаться на скуку светских манер и пустоту придворных бесед, Мари не выдержала и тихо сказала:

— А вы никогда не пробовали записывать свои наблюдения не только о растениях? О людях? Ваши «сплетни» — они ведь на самом деле очень точны. Это мог бы быть… увлекательный дневник.

Агата замерла, её ложка застыла на полпути ко рту. Потом она медленно поставила чашку.

— Дневник, — повторила она задумчиво. — Дитя, ты знаешь, что ты только что предложила? Ты предложила мне заняться литературной деятельностью. Под видом сплетен. Это… это гениально. И чудовищно. Я обожаю это!

С того дня у них появился новый совместный проект — «Тайные хроники Кэрвидж-Холла». Агата диктовала, а Мари, обладая каллиграфическим почерком, аккуратно записывала её наблюдения, придавая им форму коротких, ироничных зарисовок. Это было опасно, конечно. Но это сближало их ещё больше.

Однажды вечером, когда они сидели у камина в «мыслящем углу» (Агата вязала нечто бесформенное и зелёное, утверждая, что это «чехол для кактуса», а Мари расшивала платок), тётушка вдруг сказала, не глядя на неё:

— Он спрашивал о тебе.

Мари вздрогнула, уколов палец иголкой.

— Кто?

— Мой племянник. Угрюмый медведь. Интересуется, «не обременяет ли тебя старуха Агата». — Она фыркнула. — Я сказала, что ты держишься молодцом. И что у тебя отменный почерк и здравый смысл. Для него это высшая похвала. Здравый смысл. — Она покачала головой. — Он редко появляется. Зарылся в делах поместья и каких-то своих чертежах. Но заметил тебя. Это уже что-то.

Мари почувствовала, как по её щекам разливается жар. Она не видела Элиана с того дня в саду. Иногда слышала его шаги в коридоре, его голос, отдающий распоряжения управляющему. Он был призраком, хозяином этого каменного царства, но не его обитателем.

— Он хороший человек, — неожиданно мягко сказала Агата, глядя на огонь. — Просто мир его сделал таким… осторожным. Заброшенным. Как мою оранжерею до того, как я ею занялась. Ему нужен кто-то, кто разгребёт бурелом в его душе. Но кто осмелится? — Она посмотрела на Мари, и в её взгляде не было ни намёка, ни давления. Был лишь констатация факта. И глубокая, старая печаль.

В тот вечер, ложась спать, Мари думала не о страхе разоблачения. Она думала об Агате. Об одинокой, умной, эксцентричной женщине, которая нашла в ней не служанку, а союзника по интеллектуальному хулиганству. Она думала о том, что даже в самой суровой крепости могут существовать оазисы тепла и безумия. И о том, что, возможно, тётушка Агата видит в ней не просто «загадку», а того самого человека, который мог бы «разгрести бурелом» в душе её племянника. И что, возможно, эта проницательная старушка уже соединила в своём воображении две одинокие фигуры в этом замке — свою и графскую — и наблюдала теперь за развитием событий с интересом учёного и надеждой родственницы. Агата не играла в игры. Она ставила эксперимент. И Мари, сама того не желая, стала его главным субъектом. И от этой мысли было не страшно, а… странно спокойно. Она была под наблюдением. Но под наблюдением друга.