Глава 10

Утро, когда Мари Лоуренс (рождённая, согласно легенде, в долине Эмбера) должна была покинуть дом-странник, выдалось хмурым и нерешительным. Феарион, словно не желая отпускать свою гостью, затянул небо плотными, перламутровыми облаками, а в воздухе висела мелкая, колючая морось. Но внутри «Купидона» царила атмосфера, больше похожая на подготовку к военному походу, чем к трудоустройству.

Саруг, ворча, упаковывал в небольшой, но прочный чемодан не только скромный гардероб Мари, но и целый арсенал «полезных мелочей»: баночку своей чудодейственной мази, пакетики с успокоительными травами («на случай, если тётка окажется слишком болтливой»), блокнот с копией легенды, зашифрованной в виде списка покупок («чтобы не вызвать подозрений, если кто заглянет»), и даже пару тёплых шерстяных носков собственной вязки («в замках, дитя, всегда сквозняки»).

Эмма, в свою очередь, проводила последний инструктаж. Она стояла перед Мари, положив руки ей на плечи, и её зелёные глаза были серьёзны, как у полководца перед решающей битвой.

— Помни, ты не прислуживаешь. Ты — компаньонка. Твоя задача — беседовать, читать вслух, сопровождать на прогулках, помогать с корреспонденцией. Будь вежлива, но не раболепна. Агата фон Кэрвидж, судя по всему, ненавидит заискивание. Будь собой. Ну, почти собой. Той спокойной, умной девушкой, которую мы все знаем. И наблюдай. Замечай всё. Но не выказывай излишнего любопытства.

Мари кивала, заучивая каждое слово. Её собственное отражение в зеркале казалось чужим: каштановые волосы аккуратно убраны в строгую, но не безобразную причёску, простое платье тёмно-синего сукна, поверх — серый дорожный плащ и скромная шляпка. Идеальный образ бедной, но благородной девицы. Ничто не напоминало о Мариасе де Герельдат, кроме, пожалуй, врождённой грации в осанке, которую не могли скрыть никакие ткани.

Раздался стук в дверь — твёрдый, пунктуальный. Бастиан. Он вошел, отряхивая капли дождя с плеч, и молча оценил Мари с головы до ног. Кивнул, удовлетворённый.

— Повозка подана. Графский кучер ждёт у выезда из садов. Я уже «случайно» пересекся с графом час назад. Всё прошло гладко. Он принял рекомендацию. Остальное — на твоей совести, Мари Лоуренс.

Это звучало как напутствие и как предупреждение. Мари глубоко вздохнула, взяла чемодан (Саруг тут же выхватил его у неё, понеся к двере) и бросила последний взгляд на уютный хаос «Купидона». Сердце сжалось от тоски по этому странному, тёплому убежищу. Но назад пути не было.

— Мы с тобой, — тихо сказала Эмма, обнимая её на прощание. — Всегда. Помни про сигнал.

Мари лишь кивнула, боясь, что голос её подведёт.

Дорога до поместья Кэрвидж заняла около часа на графской, удобной, но без излишеств карете. Мари сидела, глядя в окно, пока Феарион сменялся привычными пейзажами центральных земель Дариона. Зелёные луга, опушки леса, аккуратные деревеньки. Чем ближе они подъезжали к владениям графа, тем суровее становился пейзаж. Луга сменились вересковыми пустошами, а на горизонте встали тёмные силуэты гор. Воздух стал холоднее, острее.

И вот, наконец, она увидела его. Поместье Кэрвидж.

Оно не было похоже на воздушные, изящные замки с гравюр, которые она видела в книгах. Нет, это была крепость. Суровая, готическая, высеченная из тёмно-серого камня, который, казалось, впитал в себя все туманы и дожди этих земель. Массивные башни с остроконечными шпилями вонзались в низкое, свинцовое небо. Узкие, стрельчатые окна смотрели на мир подобно глазам стражей. Вокруг расстилался парк, но и он был строгим, упорядоченным: стриженые живые изгороди, прямые аллеи, мраморные статуи, покрытые мхом и печалью. Всё дышало историей, могуществом и… ледяным одиночеством. После живого, дышащего дома-странника это место показалось Мари каменной гробницей.

Карета миновала тяжёлые, кованые ворота с гербом — горный орёл, сжимающий в когтях молнию, — и покатила по гравийной подъездной аллее. Мари видела фигуры садовников, копошащихся среди кустов, и слуг в строгой ливрее, бросавших на карету беглые, любопытные взгляды. Ни улыбок, не приветственных кивков. Чёткий, отлаженный механизм.

Когда карета остановилась у парадного входа — массивной дубовой двери с железными накладками, — Мари почувствовала, как её сердце готово выпрыгнуть из груди. Дверца открылась, и кучер подал ей руку, чтобы помочь выйти. Её ноги, одетые в простые, но крепкие ботинки, ступили на выщербленные временем каменные плиты крыльца.

В этот момент главная дверь распахнулась, но на пороге стоял не граф, не дворецкий, а… пожилая дама. И какая дама!

Она была небольшого роста, укутанная в нечто среднее между шалью и пёстрым ковром, из-под которого виднелось платье фиолетового цвета, украшенное вышитыми серебряными звёздами и полумесяцами. Её седые волосы были собраны в невероятно высокую и сложную причёску, в которой, как в гнезде, застряли несколько птичьих перьев (искусственных? Мари не была уверена) и то ли карандаш, то ли кисточка. Лицо её было морщинистым, как печёное яблоко, но оживлённым и невероятно выразительным. А глаза… глаза были цвета молодой листвы, острые, проницательные и полные такого неуёмного любопытства, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит.

— А, прибыла! — воскликнула она голосом, который совсем не соответствовал её хрупкому виду — густым, грудным, с хрипотцой. — Новая жертва для моего затворничества! Ну, не стой на пороге, дитя, заходи, заходи! Не то простудишься, и вместо компаньонки мне придётся нанимать сиделку, а я терпеть не могу, когда надо мной суетятся!

Не дав Мари опомниться, дама схватила её за руку (её пальцы были удивительно сильными и покрыты пятнами от чернил и чего-то зелёного) и втянула внутрь.

Холл поместья был таким же внушительным и мрачным, как и внешний вид: каменные стены, тяжёлые тёмные дубовые панели, гигантский камин, в котором тлело несколько поленьев, не в силах прогнать сырой холод. С высоких стен сурово смотрели портреты предков Кэрвиджей — все со стальными глазами и поджатыми губами. Но даже здесь, в этом царстве порядка, царил лёгкий, но заметный хаос. На массивном столе валялась стопка книг с торчащими закладками, рядом стояла клетка с чирикающей канарейкой, а на одном из геральдических щитов висела сушиться причудливая шляпа, украшенная сушёными грибами.

— Я — Агата, — объявила дама, не отпуская руку Мари и ведя её дальше, мимо изумлённого, старомодного дворецкого, который только и успел, что склонить голову. — Тётушка этого угрюмого медведя, что правит этим ледником. О, не обращай внимания на физиономии, — она махнула рукой в сторону портретов. — Все они были занудами и при жизни. Кроме, пожалуй, прапрадеда Альбериха — тот, говорят, умел плясать галлоп на столе, но это семейная тайна. Так ты, значит, Мари? Мари Лоуренс? Бастиан Франст тебя рекомендовал? Интересно, интересно… Он, между прочим, лет пять назад помог мне вернуть украденную аметистовую брошь. Ловкий малый. Немного мрачноват, но честный, что редкость. Ну, рассказывай о себе! Только, ради всего святого, не ту историю про «бедную сиротку из провинции» — я её уже от дюжины предыдущих компаньонок слышала. У тебя же наверняка есть что-то интересное? Хоть грешок маленький? Увлечение запрещённой литературой? Талант к подделке почерка? Или, — она вдруг остановилась и пристально вгляделась в Мари, — ты, как и я, обожаешь ботанику? Только настоящую, не эту скучную посадку роз в ряд! Я говорю о хищных растениях из болот Тарна! О папоротниках, что светятся в полнолунье!

Мари, оглушённая этим потоком слов, едва успевала переводить дыхание. Страх и скованность начали медленно таять перед этой ураганной искренностью. Она собралась с мыслями.

— Я… я боюсь, моя жизнь была довольно скучной, леди Агата, — осторожно начала она, следуя легенде. — Но я люблю читать. И… мне нравится разбираться в травах. У меня была книга о местных целебных растениях долины Эмбера.

Глаза Агаты загорелись.

— Целебные! Прекрасно! Значит, ты не испугаешься, если я покажу тебе свою оранжерею с саундервией поедающей? Она, правда, пока только мух ловит, но я над этим работаю! — Она снова потянула Мари за собой, теперь уже по длинному коридору. — Ах да, твоя комната. Вот здесь, рядом с моими апартаментами. Чтобы было удобно меня мучить по ночам, когда приступ бессонницы или гениальная идея. Не волнуйся, я не стучу в дверь — я просто врываюсь. Привыкнешь.

Она распахнула дверь. Комната, в отличие от холла, оказалась… уютной. Небольшая, но светлая, с окном, выходящим не на строгий парк, а на диковатый сад с розами и запущенным фонтаном. Мебель была простой, но качественной: кровать с пологом, письменный стол, кресло у камина, шкаф для одежды. На столе уже стоял кувшин с водой и скромная ваза с полевыми цветами. И, что самое главное, здесь было тепло — маленький камин уже был растоплен.

— Вот, обживайся, — сказала Агата, вдруг став серьёзной. Её проницательный взгляд снова скользнул по лицу Мари. — Я не стану тебя допрашивать. Мне всё равно, откуда ты на самом деле и что скрываешь. У всех нас есть свои секреты. У меня, например, под кроватью ящик с неопубликованными сонетами молодости, которые стыдно показывать даже цыплятам. Главное — ты не скучная. А скуку я не переношу на дух. И ещё… будь осторожна с моим племянником. Он хороший мальчик, но… заржавел. Как старый замок. Не дай ему тебя запугать. Он этого не со зла. Просто разучился общаться с живыми людьми.

Она кивнула, словно поставила точку в своём наставлении, и выпорхнула из комнаты, оставив за собой шлейф аромата лаванды, чернил и влажной земли.

Мари осталась одна. Она медленно поставила чемодан, подошла к окну. Вид на дикий сад успокаивал. Она слышала, как где-то вдалеке хлопает дверь, голос Агаты, требующий чаю «немедленно, иначе я засохну, как гербарий!», и мерные, отдалённые шаги слуг.

Так началась её новая жизнь. Мари Локвуд (ошибка в документах, которую Бастиан представил как «досадное недоразумение») была принята. Она стояла в центре комнаты, в самом сердце древнего, холодного замка, и чувствовала, как страх отступает перед странным, острым чувством предвкушения. Здесь, среди портретов угрюмых предков и под крылом эксцентричной тётушки, ей предстояло найти своё место. И, возможно, встретить того самого человека, чей профиль она уже видела на одном из портретов в холле — молодого, строгого, с знакомыми серыми глазами. Графа Элиана фон Кэрвиджа, который где-то здесь, в этом каменном лабиринте, даже не подозревал, что только что в его дом впустили не просто компаньонку, а целую судьбу. И первый барьер — Агата — был, похоже, преодолён с блеском. Теперь предстояло самое сложное: вписаться в жизнь этого дома так, чтобы стать в нём не тенью, а частью пейзажа. Пусть и очень, очень осторожной.