Глава 8

Дверь агентства «Купидон» закрылась за Мари с таким тихим, окончательным щелчком, будто она отсекла целый пласт реальности. Она прислонилась к грубой древесине, закрыв глаза, пытаясь унять бешеную дрожь в коленях. В ушах всё ещё стоял грохот копыт, а в ноздрях — острый, мужской запах кожи, конского пота и чего-то древесного, что теперь, казалось, пропитало её саму. Ладонь, которую он сжимал, горела, будто обожжённая.

— Мари? Ты уже вернулась? — послышался голос Эммы из-за двери кабинета. — Всё в порядке?

Всё было не в порядке. Всё перевернулось с ног на голову за какие-то пятнадцать минут. Мари оттолкнулась от двери, сделав усилие, чтобы её ноги послушно понесли её вперёд. Она вошла в гостиную, и тёплый, знакомый воздух дома, пахнущий кофе, старыми книгами и яблочным пирогом, на мгновение показался чужим. Как будто она принесла сюда бурю.

Эмма стояла у своего рабочего стола, но не работала. Она смотрела на Мари, и её зелёные глаза мгновенно прочитали всё: перепачканное платье, растрёпанные волосы, болезненную бледность и тот особый, остекленевший взгляд, в котором смешались шок, страх и какое-то дикое, неприличное волнение.

— Боги, что случилось? Ты ранена? — Эмма бросилась к ней, но Мари машинально отшатнулась.

— Нет… то есть да, но не сильно. Я… я упала. — Голос её звучал глухо, отдалённо.

— Упала? Где? Как? — Эмма мягко, но настойчильно подвела её к креслу у камина. В эту секунду на кухне захлопнулась дверца печи, и в комнату вкатился Саруг, держа в руках противень с румяными круассанами. Увидев Мари, он замер, и его брови поползли вверх.

— Опять ноги заплетаются? Я же говорил, завтрак пропускать нельзя! — проворчал он, но его глаза сузились, оценивая ситуацию с профессиональной, гномьей проницательностью. — Ага, и плечо держит криво. Ушибла. Сейчас, сейчас, мазь принесу.

Он исчез, оставив в воздухе запах свежей выпечки, который теперь казался Мари раздражающе обыденным.

— Мари, дыши, — тихо, но твёрдо сказала Эмма, опускаясь на пуф рядом. — Рассказывай по порядку. Медленно.

И Мари начала рассказывать. Сначала сбивчиво, путаясь в деталях, потом, по мере того как слова находили выход, всё более связно. Зелёная тишина Феариона. Родник. Грохот. Чёрный конь, вставший на дыбы над ней. Серые глаза, полные ужаса и ярости. Его руки, поднявшие её. Его голос, твёрдый и привыкший к повиновению. «Меня зовут Элиан». Поездка в седле, где мир сузился до круга его рук и биения его сердца у неё за спиной. И наконец… предложение.

— Он сказал… он сказал, что это чтобы «загладить вину», — прошептала Мари, глядя на свои дрожащие руки. — Что ему нужна компаньонка для тётушки. В его поместье. С проживанием и достойной платой. Что это будет лучше, чем работа здесь. Он… он заедет за ответом завтра.

Она замолчала, подняв на Эмму взгляд, в котором читалась полная потерянность.

— Он думает, я бедная служанка. Он не знает… Если я соглашусь, это будет обманом. И опасно. Я буду жить в его доме! Если меня найдут… это поставит под удар и его. Но… — она сглотнула, — но я не могу перестать думать о том, как он смотрел. Он был так… искренен в своём чувстве вины. И в желании помочь. Как настоящий рыцарь из маминых книг.

В этот момент вернулся Саруг с небольшой глиняной баночкой и чистым полотенцем. Он молча взял руку Мари, закатал рукав и начал втирать в ушибленное плечо густую, пахнущую мятой и розмарином мазь. Прикосновение его грубых, мозолистых пальцев было удивительно нежным и точным.

— Рыцарь, говоришь? — фыркнул гном, не глядя на неё. — Рыцари нынче на дорогах не валяются. Графы — и подавно.

Мари и Эмма замерли.

— Что? — выдохнула Мари.

— Элиан, говоришь? Высокий, глаза серые, как мокрая галька, на вороном жеребце с белой звездочкой на лбу? Носит кольцо с печаткой с горным орлом? — Саруг поднял на неё взгляд, и в его чёрных глазах-бусинках не было ничего, кроме спокойной уверенности.

— Да… — прошептала Мари. — Но откуда…

— Это Элиан фон Кэрвидж, — просто сказал Саруг. — Граф Кэрвидж. Старинный род, поместья в трёх мирах, главное — в Дарионе, недалеко от столицы. Отец его был военным, мать — учёная дама, умерла рано. Сам граф известен как человек замкнутый, но честный. Хозяйственный. И, что важно, — гном метнул взгляд на Эмму, — неженат.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, многозначительным звоном. Мари почувствовала, как у неё перехватывает дыхание. Граф. Не просто аристократ, а граф. Пропасть между ними была не просто социальной, а целой вселенной. И он предлагал ей, переодетой беглянке, войти в его мир.

Эмма не сказала ни слова. Она встала и медленно подошла к окну, глядя на зелёные чащи Феариона. Её спина была прямая, мыслительная машина работала на полную мощность. Мари видела, как её взгляд стал остекленевшим, отрешённым — тем самым, который появлялся, когда она смотрела на нити. Она смотрела сейчас не в окно, а сквозь него, в пространство вокруг Мари.

— Его тётушка, — наконец проговорила Эмма, не оборачиваясь. — Агата фон Кэрвидж. Вдова. Известная своей… эксцентричностью и острым умом. Живёт уединённо. Подбор компаньонки для неё — головная боль для всего семейства. — Она повернулась, и в её глазах горел уже знакомый Мари огонь — огонь охотника, нашедшего след. — Мари, это не просто предложение. Это… дар судьбы. Или, если угодно, идеально наживленная ловушка. Но ловушка не для тебя. Для него.

— Я не понимаю, — честно сказала Мари, чувствуя, как её голова идёт кругом.

— Ты будешь под самой лучшей защитой, какая только может быть, — пояснила Эмма, подходя ближе. — В доме графа Кэрвиджа твой отец будет искать в последнюю очередь. Это слишком высоко, слишком невероятно. Ты получишь легальный статус, кров, деньги. Ты сможешь скопить, встать на ноги. И самое главное… — она сделала паузу, и её голос стал тише, но от этого только весомее, — ты будешь там, где должна быть. Твоя алая нить, Мари. Она ведёт не просто «в город». Она ведёт к нему. Я видела это сегодня особенно отчётливо, когда ты вошла. Она была напряжена, как струна, и сияла. Он — твоя судьба. И судьба даёт тебе шанс приблизиться к нему самым естественным, самым безопасным путём.

Мари слушала, и её мир рушился и складывался заново с головокружительной скоростью. Страх кричал внутри: «Безумие! Самоубийство!». Но что-то другое, тихое и настойчивое, шептало: «А что, если…?». Она видела его глаза. В них не было расчёта, не было того мерзкого, оценивающего взгляда Бардольфа. Там была честь. Ответственность. И глубокая, неподдельная досада на себя. Он предлагал работу не из жалости, а из чувства долга. Как рыцарь, искупающий вину.

— Но как я смогу обманывать его? — вырвалось у неё. — И его тётку? Они хорошие люди, судя по всему. Я буду жить во лжи.

— Ты не будешь лгать, — спокойно сказала Эмма. — Ты будешь Мари. Скромной, образованной девушкой, оказавшейся в трудной ситуации и нуждающейся в работе. Это правда. Ты не расскажешь всю свою биографию — но её и не спросят. Ты будешь делать свою работу: скрашивать одиночество пожилой дамы. А что касается твоего происхождения… — Эмма обменялась взглядом с Саругом. — У нас как раз есть кое-кто, кто может обеспечить тебе безупречные рекомендации.

— Бастиан, — догадалась Мари.

— Именно, — кивнула Эмма. — Он может «случайно» оказаться старым знакомым графа по какому-нибудь магическому артефакту или, лучше, по делам его покойного отца. И порекомендовать тебя как дальнюю родственницу, попавшую в трудное положение. Легенда будет крепкой. Бастиан знает своё дело.

Саруг, закончив втирать мазь, хмыкнул.

— Знает. Наврать с трёх коробов так, что сам святой Георгий поверит. Ладно, так и быть, поддержу. Скажу, что знаю тебя с пелёнок, работящая и честная. Хотя честная… — он покачал головой, но в глазах его светилась усмешка. — Ну, в общем, пойдёт.

Мари смотрела то на одного, то на другого. Эти люди за несколько минут построили целую операцию прикрытия. Они не спрашивали, хочет ли она. Они исходили из того, что это необходимо. И, что самое страшное, их логика была безупречной.

— А если… если он узнает правду? — тихо спросила она. — Позже. Разочаруется. Выгонит.

Эмма села перед ней на корточки, взяв её руки в свои. Её взгляд был тёплым и в то же время неумолимым.

— Тогда, к тому времени, ты уже будешь сильнее. У тебя будут деньги, опыт, ты увидишь мир. И, возможно, — её губы тронула лёгкая, загадочная улыбка, — к тому времени правда уже не будет иметь такого значения. Потому что между вами возникнет что-то настоящее, что перевесит любые условности.

Мари почувствовала, как по её щекам катятся горячие слезы. Она не плакала от страха. Она плакала от подавляющей, всесокрушающей смеси эмоций: благодарности к этим странным, рискующим ради неё людям; ужаса перед шагом в пропасть; и того крошечного, горячего зёрнышка надежды, которое начало прорастать у неё в груди при мысли о его серых глазах.

— Я… я боюсь, — призналась она шёпотом.

— И правильно делаешь, — грубо сказал Саруг, накрывая её плечи свежим, тёплым пледом. — Умная девчонка. Страх — он как соль: без него жить нельзя, но и переборщить — всё испортишь. А теперь — решение. Завтра он приедет. Что скажешь ему?

Мари закрыла глаза. Перед ней встали два образа. Образ Бардольфа ван Хоорна с его жирными руками и взглядом на «фарфор». И образ Элиана фон Кэрвиджа, с его сжатыми от вины губами и рукой, протянутой, чтобы помочь. Один представлял собой тюрьму, устроенную родным отцом. Другой — рискованную свободу, предложенную незнакомцем, в которого, против всякой логики, хотелось верить.

Она открыла глаза. В них уже не было прежней растерянности. Была решимость, выкованная в огне отчаяния и закалённая внезапной надеждой.

— Я скажу «да», — тихо, но чётко произнесла Мариаса де Герельдат. — Я буду компаньонкой тётушки графа.

Эмма глубоко вздохнула, и её лицо озарилось улыбкой триумфа и облегчения. Саруг хрюкнул одобрительно.

— Ну вот и славно. А теперь иди, переоденься. И прими ванну. От страха тоже надо отмываться, а то пахнешь, как после битвы. А я… я пойду искать этого Франста. Надо ему новую легенду для тебя сочинить, пока он чего лишнего не наворотил от скуки.

Мари поднялась, чувствуя, как мазь Саруга приятно холодит ушиб. Она была ранена, перепугана, её будущее висело на волоске. Но впервые за много недель она чувствовала не пассивный ужас бегства, а активную, пульсирующую энергию вызова. Завтра она снова увидит его. Графа Элиана фон Кэрвиджа. И начнёт свою самую опасную и самую важную роль. Роль, которая, как шептала ей Эмма, возможно, и не была ролью вовсе, а лишь первой главой её настоящей жизни.