Глава 16

Вадим, не входя через парадную дверь, прошел вдоль стены дома. Целью его была дверь, выходящая во внутренний двор. Из окон кухни лился яркий свет, значит, мать была там. Все другие окна отсвечивали приглушенно.

Дом обдал его прохладой. Пахло чем-то сладко-ягодным. На большом обеденном столе ничего не было, кроме широкого блюда, стоявшего ровно посередине. Вадим поставил рядом банку с медом, которую привез с собой, и откинул белое полотенце: вишневый пирог. Сладкий, еще теплый.

— Ты сказал, что заедешь сегодня. Я спекла. Твой любимый. — Голос матери прозвучал за спиной странно незнакомо.

Обернувшись, Вадим понял почему. У матери заплаканное лицо. Накрашенное, тщательно припудренное, но заплаканное. Краснота на лице была не явной, но ее неудачно подчеркивал алый цвет блузки.

Желание медлить с разговором у Вадика сразу отпало — не до чаев.

— Мама, ты хотела поговорить. Давай поговорим.

— Ты не торопишься?

— Нет. У меня полно времени. — Он первый шагнул в сторону гостиной. Хотел усадить мать поудобнее, чтобы она перестала волноваться и заламывать руки.

Ангелина Дмитриевна присела на диван, аккуратно зажавшись в угол. Вадим сначала хотел сесть в любимое им английское кресло, но нерешительный взгляд матери притянул его ближе, и он занял место рядом с ней.

— Мы так давно с тобой не разговаривали по душам, что я не знаю, с чего начать.

— Если до души пока далеко, то давай начнем с головы, — пошутил Вадик, но тут же внутренне одернул себя, пожалев о своей шутке, — не тот момент. Сейчас нужен разговор спокойный. Без стёба. Поэтому он произнес аккуратно: — Мама, я имел в виду, что ты можешь сказать мне все что угодно. Ты же сама всегда меня учила не бояться правды.

— Учила, — подтвердила она, но как-то без оптимизма и гордости.

— Расскажи, что тебя тревожит, и мы это обсудим. Я же сам пришел, значит, я готов к разговору.

— Ладно, — кивнула мама, вроде бы сев свободнее и вздохнув свободнее. — Ты только меня не перебивай, я должна сказать тебе очень серьезную вещь.

— Хорошо, — уверенно пообещал он.

— Я всегда хотела мальчика. Женщины, которые очень любят своих мужей, всегда хотят сына — его копию. Чтобы видеть в ребенке продолжение любимого мужчины. Ну, я так думаю, может, ошибаюсь. А твой отец хотел девочку… — На ее лице появилось что-то похожее на улыбку, но улыбались не губы, а, скорее, глаза.

— Я так понимаю, все остались довольны? Копия получилась? — спросил Вадим, заполняя возникшую паузу и поддерживая мать словами.

— Такая копия, аж страшно. Плоть от плоти, кровь от крови, ты вылитый твой папаша. — Она пригнулась и понизила голос почти до шепота: — Шамрай, ты мне вымотал все нервы.

— Я знаю, — смиренно кивнул.

— Скажи, тебе приятно быть похожим на своего отца? — спросила все тем же приглушенным тоном.

— Конечно, мама. Мне приятно быть похожим на отца. Мой отец очень достойный человек, и я им горжусь.

— В общем, когда вы родились, без споров не обошлось. Свету сразу назвали Светой. Папа хотел тебя назвать Мишей. Я — Вадимом. Это сейчас на второй день после выписки все бегут свидетельство о рождении получать. Раньше не торопились. Вот и у нас. Соседи спрашивают. Ну, что? Кто у вас? Как назвали? А у нас Света и сынок. Вторая неделя, третья… у нас все Света и сынок. Отец не уступает, я тоже. Света и сынок.

— И как же вы договорились?

— Я сказала твоему отцу, что, если он посмеет записать тебя Мишей, я с ним разведусь.

— Серьезно? — удивился Вадим.

— Да, — убедительно кивнула мать.

— В первый раз слышу эту историю.

— Да как же он такое расскажет, — рассмеялась Ангелина Дмитриевна. — Пошел молча, вернулся молча, положил документы молча. Я не заглядываю. Неделю лежат — не заглядываю. Вдруг там Миша. Потом набралась смелости…

— А там Вадим.

— Да. Вадим. — Она помолчала, сделав дрожащий вдох. — А теперь я должна кое-что тебе сказать. Предупреждаю, хорошие мамы не говорят своим детям таких вещей, но, я надеюсь, ты поймешь меня правильно.

— Постараюсь.

— Вадюша… я люблю тебя больше, чем Свету.

Вадим всегда думал, что мама ничем не сможет его удивить. Но она удивила. И словами, и слезами, которые тут же полились из глаз.

— Мама, — растерянно, что с ним случалось не часто, сказал он и попытался обнять ее. Не хотел, чтобы она плакала. Материнские слезы самые горькие.

— Нет! — Она остановила его, выбросив вперед руку, словно защищаясь от объятий. — Мама не будет размазывать сопли на плече у своего сына. Подожди. Все в порядке. Сейчас все пройдет. Просто иногда простые вещи сказать почему-то очень сложно. И страшно… вдруг ты поймешь меня не так… это же не значит, что я не люблю свою дочь…

— Мама, перестань. Я все понимаю… — Крепко стиснув материнскую руку, Вадим прижал ее к губам и долго сидел, не двигаясь и не говоря ни слова. Ждал, пока высохнут слезы у матери и успокоится нервная суета.

Наконец она глубоко вздохнула, отерла щеку свободной ладонью и улыбнулась:

— Все хорошо…

— Мама, прости меня. Мы правда с тобой давно не разговаривали, откровенно и по душам, и в этом только моя вина. Нам надо чаще говорить друг с другом, но жизнь какая-то стремительная пошла. То времени нет, то желания, то еще чего-нибудь…

— То ты просто думаешь, что мама читает твои мысли.

Вадим усмехнулся:

— Да, иногда я так думаю.

— Правильно думаешь, — сиплым, еще неровным голосом сказала Ангелина Дмитриевна, — иногда я их читаю, но в основном, прости сынок, твоя мама далеко не телепат. Даже близко не телепат. Мама, не лезь не в свое дело, мама не говори ничего! Нет, мама поговори с ним сама! — процитировала дочь. — Я уже не знаю, что делать и как лучше. Уже не знаю, с какой стороны к собственному ребенку подойти, чтобы ему жить не мешать.

— Давай все-таки кофейку выпьем? — на этот раз сам предложил Вадим.

Мать без слов поднялась с дивана, но руки сына не отпустила, так и пошла на кухню, крепко вцепившись в нее. Будто боялась, что, если отпустит, разорвет только-только установившееся понимание, и они не договорят.

На кухне она стянула с него пиджак. Встряхнув, повесила его на спинку стула. Похлопала дверцами шкафчиков, ища коньяк.

— Мама, мы вроде собирались выпить кофе, — напомнил Вадим, увидев в ее руках початую бутылку.

— У каждого свой рецепт кофе.

— Я за рулем.

— На этот случай у нас есть трезвый водитель.

— Тогда давай без кофе.

— Поддерживаю. Может, ты голоден? Поужинаешь? У меня все готово, — засуетилась, выставляя на стол коньячные бокалы.

— Нет, я не голоден. Сядь, не суетись.

Ангелина Дмитриевна послушно опустилась на стул и взяла в руки свой бокал.

Сосредоточив взгляд на темной жидкости, она коротко вздохнула для каких-то слов, но потом махнула рукой:

— Давай так. Вот договорим, тогда и найдется повод выпить. — Глотнув, скривилась: — Господи, как эту гадость еще смакуют? Что там смаковать?

Вадим собрался встать, чтобы подать матери конфеты. У нее дома всегда есть конфеты — лежат во втором шкафу слева.

— Нет-нет, не надо, — остановила его, сжав запястье. — Все хорошо. О чем мы говорили?

— Света и сынок.

— Света и сынок… Света всегда была спокойнее, с ней не было проблем. Она рассудительная с детства: семь раз отмерит, один раз отрежет. Это точно про нее. Потому все мои мысли про тебя, все переживания за тебя… понимаешь?

Вадим кивнул.

— Да ни черта ты не понимаешь, — снисходительно вздохнула мать. — Вот свой ребенок появится — все поймешь. Тогда ты и мать поймешь, и отца, когда за каждый чих своего чада любимого трястись будешь.

— Я понимаю, мама. Конечно, понимаю. Родители хотят для детей лучшего. Вы с отцом тоже хотите для нас самого лучшего, и у вас даже по этому поводу есть конкретные представления. Но я же проживаю свою жизнь. Что хорошо для вас, может быть не очень хорошо для меня.

— Вот именно. Это дети живут своей жизнью, а родители живут жизнью детей. У нас в семье так, и мы ничего не можем с этим поделать. И не хотим, и не будем. Твой промах — мой промах. Твоя ошибка — моя ошибка. Значит, я виновата. Что-то упустила. Не научила, не объяснила, не подсказала, не донесла… Понимаешь?

— Понимаю.

— Я так думаю. Так искренне считаю и по-другому думать не собираюсь. Да, я буду лезть в жизнь моего сына, потому что у меня один единственный сын. И запасного нет! Поэтому меня волнует, с кем ты дружишь, с кем встречаешься, как живешь и чем занимаешься! Вот не будет меня, будешь жить сам по себе, весь из себя независимый! А пока я жива и здорова, терпи! — рубанула перед собой воздух.

— Мама, перестань, — миролюбиво сказал Вадим и снова стиснул материнскую руку, — что ты такое говоришь. И, кстати, про здоровье… Тебе нельзя волноваться. У тебя же давление.

— Ты мне всегда это повторяешь.

— Конечно. Потому что у меня тоже нет запасной матери. И когда моя мама болеет, я очень переживаю. И я никогда не говорил, что забота о детях — это плохо. У нас со Светой самые лучшие в мире родители. Мы вас любим, мы вами гордимся, нам за вас не стыдно.

Мать слабо улыбнулась на эти слова:

— Слава богу.

— Не смейся. Я знаю что говорю. Потому что часто слышу подобные высказывания от знакомых. Отец… или мать… не так живет, не так думает, не то делает… мог добиться большего, потерять меньше или дать больше… А мы с сестрой никогда так не считали. Да, иногда вы не одобряете наши поступки, иногда мы не понимаем вас, но никогда мы не считали, что вы должны мыслить и жить по-другому.

Ангелина Дмитриевна вздохнула и накрыла руку сына своей. От коньяка внутри стало тепло, но это тепло не шло ни в какое сравнение с тем теплом, что подарили услышанные слова.

— Я завтра улетаю в Алжир, — сообщил Вадим, и только что разлившееся в груди у матери тепло заменил колючий холодок.

— Надолго? — тяжело выдохнула она.

— На две недели. У меня две сделки.

— Ты мне прошлый раз так же сказал. Вот точно так же. Две недели. Тебя не было пять месяцев! Пять месяцев!

— Мама, это вышло случайно.

— Случайно?! — взвилась она. Хотела всплеснуть обеими руками, но Вадим крепко держал правую. — Я почти полгода не знала, жив мой сын или мертв!

— Мама, ты преувеличиваешь. Я был жив и здоров, меня просто не выпускали из страны.

— Отец все министерство на уши поднял!

— Я знаю.

— Я поседела за эти пять месяцев! Посмотри, твоя мать уже седая! — взялась за крашенный, каштановый с рыжиной, локон.

— Мама, тебе очень идет твой новый цвет волос.

— Господи, ну как с тобой можно разговаривать? — почти простонала она, потом вздохнула и поправила прическу, отточенным жестом откинув со лба челку.

— Это было реальное недоразумение. Просто случай.

— Просто случай, — возмущенно выдохнула Ангелина Дмитриевна и уставилась в невозмутимые серые глаза любимого сына. — Случайно ты жил в отеле рядом с посольством, случайно посольство обстреляли, и совершенно случайно твой сопровождающий в этот момент вышел на балкон покурить!

— Представь, мамуль, вот такая приключилась херня. Я сам в шоке. Он пятнадцать минут покурил, я за эти пятнадцать минут почти полгода просидел. Он тоже.

— Хорошо, что просидел в отеле, а не в тюрьме. А то отправили бы вас куда-нибудь в Гуантанамо!

— Мама, ну какая Гуантанамо, нас из страны не выпускали как свидетелей. Теперь у меня другой сопровождающий. И он не курит.

— Меня это не успокаивает, — невесело рассмеялась. — И что вас в аэропорту встречает отряд автоматчиков, тоже ни черта меня не успокаивает. После этого ты хочешь, чтобы мы с отцом одобряли то, чем ты занимаешься.

— Я ж не Родину продаю, а зарабатываю на человеческой жадности. Причем легально.

— Угу, а поскольку жадность человеческая неискоренима, работы у тебя полно.

— Работы у меня полно, потому что Алжир покупает у нас все. Начиная с пуль и заканчивая вертолетами. Калаши, вообще, их все. Я знаю, что и кому продать. И арабы меня знают, и им нравится со мной работать.

— Ой, что ты мне рассказываешь, будто я не знаю, как наши чиновники оружие сбагривают.

— С меня взять нечего. Я просто посредник. Можно сказать, консультант. У меня все так же, как в салоне сотовой связи. Только проценты там побольше, нервов я трачу побольше. Ну и денег, соответственно, получаю побольше, — усмехнулся Вадим. — Переговоры провел, если надо затестить оружие, затестим. Отстрелять — отстреляем. И все — я свободен. Не смотри на меня так, будто я паука тебе съесть предлагаю.

— Вадим, почему ты не хочешь пойти в «Ростех», сколько раз тебя уже приглашали?

— Мама, послушай, — подлил себе и матери коньяк, — мне так удобно, потому что у меня нет семьи…

— У тебя есть семья! — стукнула своим бокалом по столу.

— Я знаю, — спокойно согласился Вадим. — Я не про это. У меня нет жены, нет детей. Могу мотаться по командировкам, ездить на стрельбы, могу даже застрять где-нибудь на пару месяцев, я же не обременен никакими связями. Был.

— То есть, — осторожно начала Ангелина Дмитриевна высказывать свою мысль, — ты хочешь сказать, что, когда обзаведешься семьей, все это закончится?

— Именно это я и хочу сказать.

— Подожди, не все сразу. Когда ты, сказал, улетаешь?

— Завтра.

— Давай, Вадюша, — подняла бокал и со значением произнесла: — Чтобы в этот раз все было не как у этих… педерастов.

— Чего? — чуть не подавился коньяком.

— Чтобы все не через жопу, сынок!

Вадим расхохотался и долго не мог успокоиться. Мать, очень довольная собой, тоже смеялась.

— Лечу через Париж, куплю тебе духи, — давя в себе смешки, пообещал он.

— Ради бога, только не «Шанель», терпеть их не могу.

— Я помню, что не «Шанель».

— И фиников из Алжира.

— Фиников привезу обязательно.

В разговоре наступила пауза, и в комнате повисла приятная тишина. Вадим допивал свой коньяк, мать умиротворенно вздыхала.

Потом она сделала сосредоточенное лицо, вспомнив то важное, о чем еще не сказала.

— Ты знаешь, что я все знаю, поэтому спрошу прямо. Вадим, что у тебя с этой девушкой? — пытливо посмотрела на него.

Сын отреагировал спокойно:

— Мама, у «этой девушки» есть имя, и ты его знаешь.

— У вас все серьезно? С Региной.

— Да.

— То есть, это не просто общение, разговоры…Я думала, ты тогда пошутил, — вздохнула.

— Нет. Шутка оказалась очень жизненной.

— Я думала, что ты пошутил, — повторила, задумчиво глядя вперед, — что ты этого не сделаешь. Не потому, что не сможешь. Я знаю, ты все можешь. Просто вы с Владиком ну такие разные — как земля и небо. Я даже не предполагала, что ты обратишь внимание на его девушку. Ты всегда во всем отличался. У тебя совершенно другой вкус.

— Мама, мы с Региной давно знакомы, просто этого никто не знает.

— Да ты что, — выдохнула мать и глянула ему в лицо.

— Да. Мы познакомились зимой, как раз перед моей последней поездкой в Алжир. Знакомство было недолгим. Потом я улетел… дальше ты и сама знаешь.

— Вот! — постучала пальцем по столу. — Ты даже девушку чуть не потерял из-за своей работы! Я так и знала, что что-то тут не то, так и знала. Не мог мой сын так вульгарно поступить, как мне обрисовали, не мог. Надо же, Реймана бросила из-за Шамрая, ой, скандалище-е-е.

Вадим засмеялся тому, с каким наслаждением певуче произнесла мать последнюю фразу, но ничего не ответил.

— Нет, она ему категорически не подходит, я это сразу поняла.

— Почему?

— А я сейчас тебе расскажу. Я за ними наблюдала тогда в ресторане. Весь вечер она сидела, как статуя, а он ее даже за руку ни разу не взял. Ну что это?

— Может быть, Владик не любит нежностей на публике?

— Ой, да при чем тут нежности на публику? Между влюбленными всегда есть притяжение. При-тя-же-ни-е. И оно решает все, — твердо заявила мать, потом заметила изменившийся взгляд сына. — Так, Шамрай, ты мне не вздумай. Ты это брось. Лучше сразу брось, а то потом хуже будет.

— Угу, — кивнул Вадим, не спрашивая, о чем говорит мать. Понимая.

— Не вздумай ничего припоминать. Нельзя этого делать, если хочешь построить с девушкой здоровые отношения. Учись забывать все, что надо забыть, и помнить только то, что надо помнить.

— Учусь, — проворчал он.

— Решил и забыл. Отрезал. Все. Стер из памяти. Потому что все мы ошибаемся, и в жизни может случиться всякое. Слышишь?

— Слышу.

— И все равно, Вадюша, — мать вновь стала серьезной, — почему я узнаю обо всем от других людей, а не от тебя? И не говори, — резким взмахом руки отмела объяснения, — не говори мне, что живешь своей жизнью. Не та ситуация, сынок, не та. Ты прекрасно знаешь: все это коснется и нас.

— Вот именно, мама, я не хочу, чтобы это хоть как-то вас касалось.

— Вадик, это неизбежно. Самое противное, что Анна рассказывает мне про вас всякие гадости, а я ответить ничего не могу, потому что ничего не знаю. Так нельзя. Я чувствовала себя идиоткой. Она поливает тебя и Регину грязью, жалуется о своем разочаровании, а я не знаю, где там правда, а где ложь.

— Да послала б ты ее с этой правдой…

— Я и послала! Только ситуация от этого не поменялась. Твоя мама выглядела полной дурой. Думаешь, это приятно? А если к отцу полезут с такими разговорами? Он не должен выглядеть идиотом. Это мама может дурой быть, а отец дураком — нет. Этого нельзя допустить.

— С ним я тоже поговорю. Я здесь именно для этого.

— Ладно, — усмирила Ангелина Дмитриевна свое недовольство.

— На самом деле я не собирался что-то скрывать намеренно. Так получилось. Честно.

— Верю на слово, это совершенно в твоем духе. Потому что, во-первых, на самом деле тебе наплевать, кто и что будет говорить. Во-вторых, кто ж о родителях думает, когда любовь накрывает с головой. А Регина умеет готовить?

— Вроде, да.

— Вроде, да. До кухни еще не добрались? Все в спальне торчите?

— Мама…

— Ой, ладно… А то мама ничего не понимает. Может, мама у тебя и глупая, но в этом точно кое-что понимает.

— Мама у меня не глупая. Ты у меня умная, добрая, переживающая. А еще моя мама всегда позволяет над собой посмеяться и никогда не обижается по мелочам.

— Господи, ну точно влюбился. Прям не узнаю своего сына, — снова певуче проговорила мать и, довольно улыбаясь, поднялась с места. Пригнувшись, обняла Вадима за плечи и поцеловала в щеку. — А пирог я тебе с собой заверну.

— Что отмечаем? — спросил вошедший отец. Он так же, как и Вадим, прошел сразу на кухню.

— Новую девушку твоего сына, — заявила мужу Ангелина Дмитриевна.

— Да? — Отец сел за стол и поглядел на жену, и на сына, как-то умудрившись одним взглядом охватить обоих.

— Да, — подтвердил Вадим, добавив: — И ты даже ее знаешь.

Константин Львович снял очки, достал из кармана пиджака салфетку и тщательно протер стекла.

— Уж не Регина ли? — спросил будто не у сына, а у очков, которые, подняв на уровне глаз, проверял на прозрачность.

— Уже Рейманы накапали? — брезгливо скривилась Ангелина Дмитриевна, вспомнив болезненно неприятный телефонный разговор.

— Я что-то слышал сегодня про недостойное поведение, про предательство, бестактность, разрушенную дружбу… и про то, что мне нужно серьезно поговорить со своим сыном, — на этих словах он усмехнулся и посмотрел на Вадика. — Это все было по этому поводу, да?

— Да, — просто подтвердил сын.

— А что тебе не сказали, по какому поводу? — с тем же недовольством в адрес Рейманов спросила мать.

— Анатолий Борисович хотел, чтобы я развил эту тему, но я не развил.

— А откуда ты тогда знаешь? — не сумела мать скрыть своего удивления.

— Линочка, — Константин Львович нацепил очки на переносицу, — я в последнее время нечасто вижу своего сына, но я не слепой. Что-то я раньше никогда не замечал, чтобы Вадим уделял девушкам Влада какое-то особое внимание. Заботился, ухаживал, отвозил, привозил, подвозил. Правда, Вадим? — говорил он медленно, спокойно. Внушительно. Смотрел — проницательно.

— Правда.

— И уж тем более я никогда не видел, чтобы из-за девушки Влада мой сын нервничал. Трудно терпеть, когда женщину, которая тебе нравится, кто-то обижает. Хоть словом, хоть жестом… Хочется или наказать обидчика… или уйти, чтобы не натворить дел. Правда, Вадим?

— Я выбрал второе.

Вадим всегда отцом восхищался. Он один из тех редких людей, которые способны взглядом открывать двери. Когда отец говорил, спорить не хотелось. Оставалось либо подтверждать свою правоту, либо признавать неправоту, либо молча стоять на своем. На оправдания шансов не оставалось.

— Это было разумно.

— Костя, почему ты ничего не сказал?

— А что тут скажешь, Линочка? Хотел посмотреть, во что это выльется. Вот. Вылилось. Не смог мимо нее пройти? — улыбнулся он, но все в семье знали: улыбка отца не всегда означала одобрение.

— Нет.

— А пытался?

— Не очень, — Вадим не смог сдержать усмешки.

— Мда-а, — выдохнул Шамрай-старший с задумчивой расслабленностью, — слабак Рейман. Слабак. Я бы на его месте тебе сразу по роже надавал. И к своей девушке не подпустил. А он раз подпустил — девушку потерял. Слабак.

Ангелина Дмитриевна хмыкнула и негромко выдала в сторону:

— Это Рейман пусть радуется, что ему по роже не надавали. Сравнил тоже…

— Мама, — удержал Вадим мать от дальнейших комментариев.

— Молчу, молчу, — вскинула ладони, поглядывая на мужа с напряжением.

— Очень некрасивая ситуация. Очень некрасивая… — сказал он, снова посмотрев сыну в глаза. — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Знаю.

— Тогда у меня к тебе только одна просьба. Свои противоречия с Владом постарайся разрешить цивилизованно. Мне с Анатолием Борисовичем еще работать. Всю жизнь он прикрывает меня, а я прикрываю его. И мне не хочется, чтобы в наших отношениях что-то изменилось. Хорошо?

— Хорошо, — выдавил из себя Вадим, в душе подозревая, что цивилизованно решить проблему с Рейманом не получится.

— Константин, послушай, от хороших мужчин женщины не уходят, — назидательно сказала Ангелина Дмитриевна и встала напротив мужа, для большей вескости постучав пальцем по столу. — Не уходят! От хорошего мужчины женщина может уйти лишь в одном случае. Если она нашла самого лучшего!

— Мама, — снова отвлек Вадим и указал глазами на блюдо с вишневым пирогом.

— Да-да, — сразу засуетилась она, доставая из ящика пекарскую бумагу, в которую собралась завернуть сладкую сдобу.