Глава 10

Вадим

На следующий день я приезжаю к Чарушиной ровно в 16.00.

— Доставка цветов. — Держу в руках большой букет ромашек.

Специально выбрал мелкие, пушистые, а не крупные на длинных стеблях. Похожи они на мою Реню. Красивые, родные и понятные.

— Я не заказывала, — хмурится она, а мне смешно.

— Еще б ты заказывала, я пока еще в состоянии без напоминания цветы девушке подарить.

— Не стоило. А ничего, что я тебя целый день жду? Мог бы сразу сказать, что заедешь в четыре, — упрекает с небольшим недовольством.

— Ничего. Это ж хорошо, что ты меня целый день ждешь. Реня, я сегодня в стельку трезвый, убери скалку.

Регина смеется, вспыхивая улыбкой и румянцем. Становится невозможно красивая, сразу отнимая у меня все спокойствие. Его теперь как не бывало.

— Это мои извинения. Слова свои назад не возьму — всю правду тебе сказал. За поведение извиняюсь. Не хотел напугать. Прости. Я, конечно, смерть как хочу, ты про это все знаешь, но я не псих, бросаться не буду. Это все контролируется. — Хочу, чтобы поверила. Чтобы доверяла и не боялась моего возбуждения. — Вот. А то, когда ты строгая, мне страсть как охота что-нибудь натворить.

— А так не охота. Так ты послушный и покладистый.

— Покладистый. Куда хочешь, туда и укладывай.

Чарушина забирает у меня из рук цветы и вздыхает, кажется, высказав этим вздохом и то, что верит, и что извинения приняла.

— И это тоже мои извинения, — вытаскиваю из кармана куртки две шоколадки, из другого еще одну и вручаю ей.

— Зачем столько? — смущается она и берет шоколад.

— Понравиться тебе хочу.

— Вижу. Верю, — краснеет она, надеюсь, от приятных ко мне чувств. — Аж три притащил, чтобы не промахнуться: с ванилью, с мятой, с перцем.

— Так точно. Не знал, какие тебе больше по душе.

— С перцем — самые горячие извинения? Никогда такой не ела.

— Само собой. Самые горячие. Попробуй обязательно. Но его лучше есть, когда холодно. Очень согревает. Не знаю, есть ли у нас такой, я из Бельгии привожу.

— Телефон же… — бросается в комнату и, возвращаясь, отдает мне сотовый.

— Пока в пробке стоял, погадал на ромашках, — указываю взглядом на букет, который все еще у нее в руках.

— Что сказали? — с улыбкой опускает взгляд на цветы, будто их и спрашивая.

— Сказали: любовь между нами. А ромахи никогда не врут.

— Шамрай, ну что мне с тобой делать? — вспыхивает улыбкой, как загорается. В глазах ее синих тоже что-то вспыхивает. Что-то теплое.

— У меня куча вариантов, — чуть пригибаюсь к ней, таинственно понижая голос: — Есть приличные, есть не совсем приличные, а есть совсем неприличные. Но очень приятные.

— Давай начнем с самых приличных?

— Так и знал, — обреченно вздыхаю и киваю на дверь: — Пойдем. Ты обещала.

Она заправляет за ухо светлую прядку волос и смотрит на себя в зеркало.

На ней сейчас белая рубашка, заправленная в черные джинсы. Волосы заплетены, в ушах желтые серьги-кисточки.

— Я вроде обещала быть в платье.

— Обойдусь. Мне и так нравится. Как раз для самого приличного варианта.

— Только цветы в воду поставлю.

Не хочу даже на секунду выпускать ее из виду: прохожу чуть дальше в прихожую и опираюсь на стену. Наблюдаю за ней, за каждым ее движением.

— Мне никто не дарил таких красивых цветов! Вот ни разу! Ты слышишь? Если б ты знал, как я люблю ромашки! — громко и чуть насмешливо говорит она.

— Да?

— Да!

— Киса растаяла?

— Да! — Подворачивает джинсы, обнажая щиколотки, и обувает туфли-оксфорды.

— И все? Надо было ромашек купить? И всего-то? — картинно удивляюсь я, а Реня и дальше надо мной потешается.

— Да.

— Реня, не трепи мне нервы такими заявлениями, — выхожу из квартиру и жду, пока она закроет дверь.

— Ну что? — спрашивает она в лифте, поймав на себе говорящий взгляд.

— Молчу я, молчу.

— Не молчишь ты!

Я усмехаюсь: Киса читает мои мысли.

На самом деле глубоко пофиг, как она одета и что на ней, и сколько вообще на ней одежды. После того как увидел ее без майки, она для меня голая — смотрю и тащусь.

— А лавки-лавки будут? Свидание это же не чтобы поесть и попить. Свидание — это поцелуи и обнимашки. Обещаю вести себя хорошо.

— Без рук?

— Без рук не обещаю, — честно признаюсь и качаю головой. — Ну? Будут?

— Будут.

— Тогда получается, что это уже не совсем приличный вариант.

— Угу, еще в машину не сели, ты уже не совсем приличное свидание выторговал.

— Я случайно.

— Куда мы идем?

— Сначала поесть и попить, а потом я буду тебя выгуливать.

* * *

Пятьдесят шестой этаж, открытая крыша: от вида дух захватывает. Небо не над головой, небо перед глазами. Беззвездное, потемневшее от туч и подсвеченное снизу неоновыми огнями ночного города. Смотришь — теряешься, голова кружится, стоишь на месте, но будто летишь. Не в пропасть — над ней.

— Не врут ромахи, да?

— Не врут, — улыбается Реня, уткнувшись холодным носом мне в щеку.

Крепко прижимаю ее к себе, обхватывая всю, чтобы согреть. Прохладно уже, ветрено. Она ж в одной рубашке выскочила, а я не стал напоминать, чтобы накинула на себя что-нибудь: со мной не замерзнет. А мне такая погода в самый раз. Не жарко, но и не холодно. Не задыхаешься. И дождь люблю: после Алжира вода с неба как манна небесная. После него пыли меньше, воздух чище.

— Это так ты меня профессионально выгуливаешь? — просовывает руки мне под куртку и обнимает за спину, доверчиво приникая к груди.

— А ты думала, где настоящих кис выгуливают? Только на крыше.

Это вам не на смотровой площадке в толпе людей стоять. Мы здесь совершенно одни, никого больше тут нет, кроме нас. Внизу город, бурлящий и кипучий. Сетка ярких огней, статичных, движущихся. Но у меня не от панорамы дух захватывает. От другого дышать не могу.

Целую ее и вскипаю — по телу сладость растекается. Обнимаю, прижимаюсь щекой к ее щеке — пропитываюсь теплом. Регина не сопротивляется, отвечает. Больше не отталкивает. Стоим с ней, будто пьяные, хотя в крови ни капли алкоголя.

От свободы опьянели, с которой теперь можно друг друга трогать и целовать. Быть рядом, говорить, обниматься, смеяться, ни на кого не оглядываясь. Целовались до онемения в губах, до потерянного дыхания. Горели от возбуждения, да и плевать. Ни с чем несравнимое удовольствие чувствовать, как она уступает, отдается мне все больше и больше.

Дошли до последней черты близости в одних поцелуях. Все их уже перепробовали, узнали друг друга в них, изучили. Раздеть не пытался и ласкать по-другому, нет, только не здесь, целовал — губы, шею. Она дрожала от этого, возбуждалась, уже не скрывая своего желания. Хочу впитать его в себя, это мучительное сумасшедшее желание.

Провожу руками по ее бедрам, и Реня сразу перехватывает руки, удобно обнимая меня за плечи. Крепче ухватывается, тянется вверх, когда поднимаю за талию и подхватываю за ягодицы. Мы уже привыкли, нам так удобно. Легкая, как пушинка, моя Реня, тонкая, изящная, только на руках и носить.

Она смеется, я впиваюсь в горячий рот — целую улыбку. Когда ослабляю напор, отвечает: губы становятся мягкими, приоткрываются, пленяя влажной сладостью. Целую до головокружения. Хочу до судорог. Знаю ее тело на ощупь. Вот так бы трогать только голую: все впадинки обласкать, всю на вкус попробовать…

— Кис-кис, — на ухо. — Когда я свою кису уже поимею? Кис-кис, ну когда-же скажи-же. Ты обещала.

— Скоро.

Спрашиваю, но не настаиваю. Говорю, потому что ей это нравится: на слова эти реагирует как на прикосновения, вздрагивает, плотнее прижимается. А мне сейчас все в кайф, даже это мучительное ожидание. Все равно моя будет, и нам горячо будет.

Целую в шею, вдыхая запах духов и кожи. Реня нежно пахнет, не навязчиво, поэтому хочется поглубже вдохнуть, чтобы внутри остался. Аромат похож на зеленый чай, наверное, так эти духи и называются, есть такие. Точно они. Точно.

Она вздрагивает, тяжело выдыхает со стоном, и я останавливаюсь. С трудом отрываюсь от нее. С ума сводят ее стоны. Не могу их слышать, не могу терпеть.

— Я хочу верить, что ты мне не врешь, — шепчет она нерешительно. — Я же не просто так пошла сегодня с тобой, хоть мы и смеемся, будто все легко и просто. Но ты ведь знаешь, что все не просто, — пытливо смотрит в лицо, взглядом побуждая к ответу.

— Я подбираю слова.

Действительно подбираю. Мог бы и в двух все объяснить, но с Реней нужно помягче.

— Скажи прямо.

— Если бы я хотел просто поразвлечься с тобой, я бы так и сказал: детка, давай развлечемся. Тебе хорошо, мне хорошо, нам хорошо. Я бы не стал ничего придумывать. Это нормально, многих это устраивает. Нет так нет, пошел бы дальше.

Она снова лишь вздохом выражает свое согласие. Реня умеет говорить, ничего не говоря, а я понимаю ее, даже когда она молчит. Не знаю — просто чувствую.

— Погорячился я с этими свиданками. Одного хватит, остальные по скайпу. — Отпускаю ее, разворачиваю к себе спиной и обнимаю, прижавшись губами к виску.

— Быстро же ты передумал, — сдавленно смеется.

— Я ж не думал, что Киса у меня такая развязная. Когда мы познакомились, ты была скромнее. — Касаюсь губами чуть ниже уха. Потом снимаю сережку, потому что мешает целовать, и отправляю в карман куртки, к первой. Слегка прикусываю мочку уха.

— Ты тоже. Только сидел, молчал, смотрел на меня и вздыхал. Сережки снял, скоро все с меня снимешь. Надо уходить отсюда, — прошептала, улыбнувшись.

— Хочу снять, очень хочу. Только не здесь.

Небо поддерживает ее, сверкнув молнией и сбросив на нас первые крупные холодные капли. Воздух сразу влажнеет, густеет, но мы убегать не торопимся. Стоим, дышим, пропитываемся сыростью и грозой, пока разошедшийся дождь не сгоняет нас с высотки.

— Все, поехали греться.

— Куда?

— К Светке. А то она так хочет с тобой подружиться, а ты ее посылаешь.

— Конечно. Если я еще и со Светкой подружусь, я от тебя вовек не избавлюсь, — говорит Регина и поспешно добавляет: — Это я так раньше думала.

— Вовремя ты, Киса, исправилась.

Вовек тебе от меня не избавиться…

Когда потерял ее, чувствовал себя загнанным в клетку зверем. Без выхода, без спасения. Теперь всё будет не то и все — не те, потому что знаю: по-настоящему близкого человека найти очень трудно. Почти невозможно.

Я ж все про это знаю, про близость душевную. Есть у меня такой человек, сеструля моя. Ржут с нас всегда: «Шамрай пьет — Светку тошнит». Правда это, почти без преувеличения. Мы с детства привыкли вместе быть, рядом. С годами наша связь крепче стала, мы ее сами укрепили: вдвоем в этом злобном мире легче. Поэтому поддерживаем друг друга, стараемся от дерьма уберечь. Особенно сейчас, когда каждый стремится в душу плюнуть. Зато в лицо боится. Я вот в лицо с радостью, а в душу так и не научился.

Взять того же Владика. Сколько было возможностей его обличить и подставить. Только зачем? Обличить, вытащить наружу самое неприглядное и стать как все. А хочется быть выше этого, другим жить хочется. По-другому — перед самим собой чистым. Тогда можно не только горы сворачивать, но и глаза не прятать, когда тебе в лицо смотрят.

Ренька такая же: без мишуры. Живая. Настоящая в любом своем проявлении, в любой эмоции она без притворства. Как стеснялась поначалу, краснела, а меня потряхивало от ее смущения. Дрожь тогда пробирала. И до сих пор потряхивает. Обнимаю ее и чувствую: это именно то, чего мне не хватает. Каждый раз внутри волна тепла поднимается, которую запомнил с первого моего к ней прикосновения. Страшно от собственных чувств, но они сильнее. Сильнее даже этого страха. Сильнее всего остального.

Когда пропала она, мучился, словно у меня что-то отняли, забрали очень важное. Кусок меня отрубили. То, без чего жить не смогу. Переживал и бесился, потому что все от дурости. Потому что слушал, вместо того чтобы спрашивать. Исчезла Реня — и ничего не знаю о ней. Где искать, куда бросаться?

Искал бы все равно. Мотался бы в Тулу, ходил по тем местам, где ее встретил, где с ней были. Слава богу, не пришлось. Но от этого не легче. Каждая встреча — сквозное ранение. Кровоточишь безостановочно, подыхаешь от ревности, и все равно — лишь бы увидеть.

Не про меня история, сам себя не узнаю. Откуда столько терпения? Никогда не думал, что свою женщину смогу с другим видеть. Это ж ножом по горлу. По венам и по сердцу. Не прощу, не смогу, не выдержу. То ненавидел ее, жалел, что снова встретились, то от тоски умирал: коснуться бы ее хоть мимолетом. И так по кругу. С ума сходил от ревности и влюблялся в нее каждой клеточкой. Чувства сильнее. Сильнее ревности, гордости и собственного эго. Стало наплевать, как при этом выгляжу, кто и что обо мне подумает. И кем быть рядом с ней — тоже наплевать. Только быть рядом.

Хорошо, что Реня отступила, вовремя прекратив мою агонию. Потому что предел есть у каждого, и у меня он, кажется, уже наступил.

* * *

Что с Региной приедем, Светке даже не говорил. После ее вчерашнего ночного визита имею право. Любит она такие сюрпризы — пусть наслаждается.

Сестра открывает и оглядывает нас хмурым спросонья взглядом. Реня, расценив этот недружелюбный взгляд по-своему, берет меня за руку, ища поддержки.

— Спишь, что ли? Подъем! — бужу Светку ором, и она показательно вздрагивает, выходя из полусонного состояния.

— Ой, епт, не ори. Что еще в такую погоду делать?

— Гулять, дышать свежим воздухом.

— Бр-р-р, — ежится, плотнее кутаясь в кофту. Не любит она дождь и сырость, жару она любит и солнце.

— Я тебе подругу привез.

— Даже не буду делать вид, что удивлена, — наконец широко улыбается Света и смотрит на Реню уже доброжелательно. — Вас уже отлучили от церкви?

— Можно сказать, что да, — усмехается Чарушина. — День-два и предадут анафеме.

— У меня все подруги пьют. Так что, если ты не пьющая, мы никогда не подружимся. Какое вино будешь: красное, белое, зеленое?

— А что и зеленое есть?

— Нет, но, если надо, Вадька найдет.

— Красное, наверное. Посуше.

— О-о-о, — довольно протягивает сестра, — наш человек. Мы тоже любим сухое красненькое. Вы голодные?

— Нет, — отвечаем в голос.

— Хорошо. Тогда есть не будем, будем закусывать.

Регина бросает на меня смеющийся взгляд и вздыхает, с выдохом расслабляясь и отпуская мою руку. И свое смущение. Крутится на месте, с интересом осматриваясь в гостиной.

У Светки есть на что посмотреть. Тут по-бабски уютно и красиво. Светло, ярко, но не перегружено, даже мне нравится. Как в летнем саду у нее. Деревянная перегородка между гостиной и кухней с декоративной раскладкой из тонких белых реек, напоминающая берсо. Обои на стенах с цветочными мотивами, подушки на диване с пионами, статуэтки-птички и всякие изящества.

— Вадь, открой вино! — зовет Света, и я иду помочь, оставив Регину ненадолго одну. — Бокалы еще захвати, — командует, унося в гостиную блюдо с сыром и фруктами.

Достаю с винной полки сухое красное, как заказывали, три пузатых бокала на длинных ножках, хотя сам пить не собираюсь. Откупориваю бутылку и возвращаюсь в гостиную. Разлив вино, делаю из своего глоток под какой-то наскоро придуманный Светкой тост, и отставляю его в сторону, не собираясь больше к нему притрагиваться. Девки болтают и смеются, словно сто лет знакомы и друг другу заклятые подружки. Вполуха слушаю их веселый треп: мне что бабы щебечут, что птички в саду. И те, и те о чем-то своем, на каком-то своем языке.

— А ты чего не пьешь? — спрашивает Светка, а я так надеялся, что этот факт пройдет мимо нее. Зря.

— За рулем. Еще Реню домой везти.

— Да? — удивленно смотрит на Регину. — Я думала, ты у него останешься.

— Так не приглашает, — смеется Реня, даже не краснея от вопроса сестры.

— Киса, ты сейчас очень неудачно пошутила. Крайне неудачно.

Не приглашает, говорит. Еле себя в руках держу, мне медаль надо за этот подвиг. Хоть какую-нибудь награду за такое мое терпение. Сказал, что домой отвезу, и не знаю, как смогу отпустить. Сдохну ж до завтра. Тем более увидеться сможем только вечером, днем Реня на работе.

— Зачем тебе его приглашение? — продолжает ржать моя неугомонная сестра. Уже знаю, что сейчас вручит Рене ключи от квартиры. — Ключи бери и иди! — Ну вот жеж…

— Сеструля, ты такая деликатная, шизануться.

— Пошли сходим к нему в гости, — Светка с готовностью вскакивает с места, — я тебя провожу. А то у него квартира на сигнашке, загребут еще, если сама сунешься.

— Пошли сходим, — Регина делает большой глоток вина, ставит бокал на стол и смачно чмокает меня в губы. — Пей вино, пей. Вадя, пей, — улыбается и убегает вслед за провокаторшей.

Я сижу на месте и не двигаюсь, опьянев от одного прикосновения ее губ. Жду, до чего девки достебутся.

Через пару минут Светка возвращается. Одна. На лице улыбка, будто подарок получила. Смотрю на нее и чего-то жду, не понимая, что происходит. Вернее, начинаю понимать по собственным ощущениям, а не с помощью логики: в ладонях словно огонь вспыхивает. Бежит он от рук, постепенно зажигая все тело.

Поднимаюсь с места, а сестра хохочет:

— Чего сидишь, котяра? Беги за своей кисой!

Схватив куртку, иду за Региной. Открываю дверь своими ключами и не тороплюсь. Чувствую себя гостем. Честно, будто это меня пригласили. Так и есть. Она пригласила. Завлекла.

Вхожу в коридор, комнату перед жилой частью, где шкафы для одежды и обуви. Не вижу ее туфель: она убрала их, не оставила аккуратно в сторонке, как делают гости, а поставила в шкаф.

Не спеша прохожу в квартиру. Тихо. Сам не знаю, что ждал услышать или увидеть, но в гостиной тихо и света нет, только лестница на второй этаж подсвечена. Замечаю что-то темное. Это валяются черные джинсы. Поднимаю их и медленно шагаю по ступенькам. Веду взгляд дальше вверх: на последней что-то белеет. Уже знаю, что это рубашка. Подхватываю вещь с пола, и волной прошибает возбуждение. Представляю, как Реня раздевалась, снимала все с себя. Даже в мыслях вид ее обнажающейся кожи сворачивает нервы узлом. Помню, как вчера она скинула майку, помню гладкое тело, округлую грудь с розовыми сосками. И уже ничего не соображаю…

Задержав дыхание, вхожу в спальню. Комната пуста, в ней свежо и прохладно, потому что окно я оставил открытым. Кондиционер в такую погоду не нужен. Кровать расправлена, но так и было, когда уходил. Не люблю делать бессмысленных вещей, а заправлять постель — как раз одна из таких.

Бросаю свою куртку и подобранные вещи на кресло, иду в ванную. На черном полу валяется белое белье — лифчик и трусики — что-то в моей груди взрывается. Реня в душе, еще скрытая полукруглым простенком, не вижу ее, только слышу неровный шум воды, но в крови уже шарашит безумная страсть. Огибаю красно-черную преграду и застываю, пожирая ее глазами. Она красивая, безумно красивая, раздетая для меня и открытая для близости. Смотрю и уже хочу в нее кончить, разорваться на атомы от удовольствия.

Зная, что я за спиной, Регина на миг замирает. Мы оба замираем. В шаге друг от друга и в полушаге от сумасшествия. Потом ее взгляд через плечо срывает меня с места.

— Киса, п*здец вишневый, ты чё творишь… — выдыхаю я, хватаю ее, целую. Впиваюсь пальцами в ягодицы, наверное, до синяков. Но ничего не могу с собой поделать, уже ничего не могу контролировать.

Она втягивает меня под воду прям в одежде. Привычно и легко подняв, прижимаю ее к стене. Не целую — присасываюсь к шее, как голодный, жаждущий. Пью воду с кожи, слизывая струйки. Ласкаю не кончиком — всей поверхностью. Я так уже делал на крыше, но сейчас от этой ласки нас обоих бьет током: и меня, и ее. Потому что знаем, чем это закончится. Знаем, что нам нужно, и больше ничего не говорим. Только стонем. Стонем и дышим, словно загнанные.

Опускаю Реню на пол и отправляю в спальню. Сдираю с себя мокрые вещи, иду следом и не помню: сказал ли ей что-то, и она пошла, или просто она пошла, а я за ней… Или мы в мыслях договорились, что на кровати нам будет удобнее… Ей-богу, не понимаю, говорю что-то вслух или просто думаю.

— Кис-кис, я от тебя без ума. Вот правда, — теперь точно говорю, сам себя слышу, но как-то издалека.

— Я от тебя тоже. Незаметно? — шепчет, пытаясь расплести мокрую косу.

— Заметно.

Усаживаюсь на кровать, тяну ее на себя. Расплетаю сам. Мокрые пряди путаются в пальцах. Когда расплетаю до конца, Регина подается в сторону, нагибается и стряхивает воду с волос. Не могу больше ждать, сильнее прижимаю ее к себе. Целую, приоткрывая губы и скользя языком по ее языку. Она стонет мне в рот, крепче сжимая бедрами. Глажу по спине и веду ладони вниз. К ягодицам, к промежности.

Нет, мы не все поцелуи перепробовали, так мы еще не целовались. Дико и голодно. Терпко и сладко. Долго. Так мы еще не набрасывались друг на друга, с такой открытой жадностью. И так нам точно не стоит целоваться нигде, кроме спальни. Всю ее буду сегодня целовать, не только губы. Все тело буду ласкать.

Реня горячая, уже нетерпеливая. Мокрая не от воды — от возбуждения. Чувствую у нее между ног вязкую влагу. Чувствую, как она судорожно сжимает меня ногами. Трогаю и дурею от того, как она меня хочет. Целую грудь и сам стону от удовольствия. Втягиваю в рот твердые соски. Ласкаю по очереди, пока она не начинает задыхаться. Не могу оторваться от мягкой округлости, обвожу пальцами, накрываю ладонями и чуть сжимаю.

Разворачиваю, легко толкаю Регину на кровать. Глажу бедра, развожу шире колени. Она стонет от предвкушения, потом громко — от наслаждения, когда я жадно слизываю влагу с ее ягодиц и промежности. Резко выдыхает сквозь сжатые болезненным возбуждением зубы. Мучаю, но не довожу, не хочу, чтобы кончила вот так — первый раз хочу быть в ней.

Перед тем как войти в нее, придавливаю к кровати, хочу почувствовать под собой ее тело. Горячее, возбужденное, дрожащее. Потом будут другие ощущения, а сейчас она такая сладкая. Готовая, ждущая и открытая. Кусает меня в плечо, что-то выстанывает. Скользит рукой по моему животу, обхватывает член ладонью. Мне нестерпимы эти прикосновения, но позволяю трогать себя. Недолго. Потому что больше не могу сдерживаться. Когда наконец погружаюсь в нее, мы снова замираем. Теперь в секунде от сладостного сумасшествия. Целую, ласкаю ее язык, она посасывает мой, но не лаская в ответ — требуя.

От первого толчка она вскрикивает, сжимая меня изнутри. Не давлю на нее, приподнимаюсь на руках. Касаемся друг друга только там, где соединяются наши тела. Двигаюсь мучительно медленно и мучительно приятно. Ритмично погружаюсь в ее тело, тугое и влажное. В глазах темнеет, я уже в огне. Реня, наверное, тоже. Приподнимает бедра, одно колено у меня на плече, и все по нарастающей: сильнее дрожь, глубже дыхание, выше вздымается грудь.

И я — все глубже и глубже… еще… еще… сквозь стоны… еще…

Она вскрикивает, обдавая меня изнутри жаром своего удовольствия. Я его чувствую, впитываю, по крови будто несутся всполохи. Прижимаю ее к себе, она обнимает меня за плечи, впивается ногтями в спину, переживая последние волны горячего экстаза. Мне непривычно это, никому не позволял. Раньше ж сегодня одна баба, завтра другая, зачем мне эти отметины.

Озноб бежит по спине, и остро-сладкий спазм скручивает низ живота. Неудержимое удовольствие топит с головой, стихийно накрывая все тело. Вздрагиваю и кончаю, вдавливаясь в нее, выжимаясь до последней капли. Прижимаюсь к ее губам, глотаю стоны, вздохи. Понимаю, что тяжело ей, но не могу привстать, не могу сдвинуться. Обессилено наваливаюсь, все еще не выходя из нее.

— Что? — переспрашиваю чуть позже, когда прихожу в себя. С усилием приподнимаюсь над ней, охватываю нетрезвым после пережитого оргазма взглядом: грудь подрагивает от частого дыхания. Пригибаясь, целую влажную ложбинку.

— Кису поимели, говорю, — сипло шепчет она.

И что теперь? Клал я на всех… свое вето.