Глава 24 День шестой

Сергей

Сон не шел. Алиса тихо сопела у меня подмышкой, а я думал о том, что я творю. Я же хотел просто развлечься, переспать с ней и забыть, красиво послать ее с ее статьей, а что вместо этого?! А вместо этого я растекаюсь лужей возле нее и чуть ли не в любви признаюсь.

— Ведьма, — прошептал я, поглаживая ее по волосам. Она улыбнулась во сне, вызвав улыбку на моем лице.

Куда делся нормальный мужик Никольский и кто этот хлюпик, что поселился во мне?

Я аккуратно выбрался из объятий девушки и вышел на улицу. Ночь была уже достаточно прохладной, но я специально не стал одеваться, нужно было проветрить мозги.

Я закурил последнюю сигарету в пачке. «Опять придется в поселок идти» — мелькнула мысль, от которой я сразу нахмурился. Какой, к черту, поселок?! Нужно ехать домой, разгребать тот завал, в который превратилась компания в мое отсутствие, и навестить всех тех девочек, которые были у меня в планах. От последней мысли я неосознанно скривился. Ладно, с собой нужно быть честным, так больше вероятности выбраться из дерьма. Не хочу я никого, кроме той малышки, что меня ждет в комнате, которая меньше моей гардеробной. И что делать? Забрать ее с собой? А как надолго мне это будет нужно? Что бы там ни было, ломать ее я, действительно, не хочу.

С крыльца послышался шорох, и на улице появилась зевающая Алиса, обнимающая себе руками от холода ночи.

— Ты зачем на улицу вышла? — улыбнулся я ей.

— Я проснулась, а тебя нет. Решила убедиться, что ты не сбежал от меня, — улыбается, но по глазам вижу, что действительно испугалась.

— Иди сюда, — я приоткрыл объятия, в которых тут же оказалась дрожащая девочка.

— Не обманывай меня, Сереж, — прошептала она. — Лучше сразу скажи, когда решишь уйти.

Я промолчал, делая глубокую затяжку.

— А ты? Ты меня будешь обманывать? — против моей воли вырвался вопрос.

Алиса отстранилась, посмотрев в мои глаза волнующимся взглядом.

— Я не психолог, — прошептала она, — но ты же и так это знаешь?

Я кивнул, улыбаясь. Молодец, Алиса. Расскажи теперь, малышка, про статью.

— И зачем я тебе? — спросил я ее, ожидая ее сбивчивых признаний

Алиса сглотнула, затем прижалась к груди.

— Стало интересно провести время с таким как ты.

Что, твою мать?

Алиса

Я не смогла сказать про статью. Ну что я скажу? Я тебя сюда затащила, чтобы потом написать какой ты мерзавец? Он же наверняка захочет посмотреть наброски, а там несколько листов исписано его косяками и той информацией, что он мне сам рассказал. Притом я даже сегодня вносила данные в блокнот, просто по привычке, ну или хотела запечатлеть некоторые моменты. Самой противно. Хотя мой блокнот последние дни напоминал больше личный дневник, а не рабочую тетрадь. И я не могу ему сказать, а сам он про статью знать не может, информация закрытая, у нас даже в журнале не все знают. А завтра я выкину этот блокнот к чертям, забью на этот идиотский конкурс.

Сережа крепко обнимал меня, докуривая. Мне было комфортно и надежно, никогда я такого не чувствовала с бывшим. За эти несколько дней я испытала такой спектр эмоций, который не испытывала за всю предыдущую жизнь. Сережа задал высокую планку, не знаю, смогу ли я кого-то найти, кого не буду сравнивать с Никольским.

— Пойдем спать, малышка, — прошептал мужчина.

Я кивнула, беря его за руку.

Заснула я быстро, согреваясь в таких крепких и чувственных объятиях. Сережа обнимал меня, как в последний раз, осторожно целуя. Мне хорошо, действительно хорошо.

Утром я проснулась достаточно поздно, Никольского не было рядом, и сердце пропустило удар. Я понимаю, что он мог просто пойти на улицу или помогать бабушке, но я чувствовала, что что-то не то.

Я вскочила с кровати, выдыхая, когда увидела его вещи. Он не уехал. Все в порядке.

Сережу я нашла на кухне, он что-то смотрел в смартфоне, который в деревне, в связи с отсутствием сети и интернета превращался в калькулятор и записную книжку.

— Доброе утро, — улыбнулась я, приглаживая растрепавшиеся волосы. Сережа поднял на меня взгляд и улыбнулся, а я заметила сеточку морщин возле глаз, выдававших тот факт, что он уже не мальчик.

— Проснулась, спящая красавица? — он взял меня за руку, усаживая к себе на колени и целуя.

Я запустила руку ему в волосы, взъерошив их.

Сережа серьезно смотрел на меня, проведя пальцами по подбородку. Он уже не улыбался, а как будто фотографировал меня в памяти. И я поняла.

Я сглотнула.

— Ты уезжаешь?

Он, молча, кивнул.

— Почему? — хоть я и обещала не задавать никаких вопросов и не просить остаться, но в мыслях это было не так больно. — Две недели не прошло.

— Я знаю, — он улыбнулся, — переведу тебе деньги, и, я уверен, ты распорядишься ими правильно.

Я замотала головой.

— Не надо. Тот спор, это глупость.

— Я никогда не отказываюсь от своих слов, малышка. Но мне действительно надо ехать, слишком много дел накопилось.

Очень хотелось спросить, встретимся мы с ним в городе или нет, но я понимала, что это глупый вопрос. Кто он и кто я? Это в деревни мы были близки, а в городе между нами пропасть.

Я кивнула, сглатывая ком в горле и уговаривая слезы не появляться в моих глазах. Не сейчас, когда он уедет, я дам им волю.

— Ты мне хочешь что-нибудь сказать? — спросил Никольский, поднимая мое лицо за подбородок.

Я провела пальцем по его губам, понимая, что они последний раз так близко.

— Перестань быть таким очаровательным, — прошептала я.

Мужчина ухмыльнулся.

— Буду стараться. И начну прямо сейчас.

Он на секунду отвернулся, дотягиваясь куда-то рукой, а затем на столе передо мной появился кошмар из моих снов — мой блокнот.

— Я же дал тебе вчера шанс, ты им не воспользовалась, — он говорил так же спокойно, с легкой улыбкой, ни намека на язвительность или обвинение, просто констатация факта.

— Я не смогла тебе рассказать, — прошептала я, хотя понимала, чтобы я ни сказала, это не будет уже иметь никакой силы.

— Там даже есть запись за вчерашний день, — поглаживание по бедру, резко контрастирующее с его словами. Я попыталась встать, но Сережа мне не дал.

— Если ты читал, ты должен был заметить, что там нет ничего плохого, — выдавила я из себя оправдание.

— Я не вчитывался, малышка. Я с самого начала знал, для чего я здесь. Да, я мерзавец, и обо мне можно было бы написать шикарную обличительную статью, если в тебе есть хоть толика таланта. Но знаешь в чем соль? Я этого и не скрываю и не пытаюсь казаться лучше, чем есть. В отличие от тебя, милой, скромной девочки, несущей свет, любовь и добро, а за спиной так же жаждущей славы и денег, не гнушающейся использовать для этого любые способы. Так, Алис?

Улыбка все же исчезла с лица Никольского, а пальцы сильно сжали мое бедро.

Я сделала еще одну попытку уйти, которая снова была провалена.

— Не так, — я покачала головой, — я тебя не знала, но уже после первого дня у меня засели сомнения, что ты можешь быть героем этой статьи.

— Но писать ты не перестала, — поднял брови Никольский, — и мне не призналась, хотя это могло бы многое изменить.

Фраза царапнула куда-то по сердцу, которое и так уже нещадно ныло.

— Что сделано, то сделано, — я все же вырвалась из цепких рук Никольского, — и хорошо, что мы расстаемся на этой ноте. Так проще.

Я обняла себя руками.

— Статьи не будет, не переживай, — добавила я уже тише.

— Я и не переживаю, — Никольский встал, подойдя ко мне вплотную, — но можешь написать, я же сам советовал не распыляться по мелочам и идти к своей цели. Мне будет приятно, что в этом есть и моя заслуга.

Он ухмыльнулся и поцеловал меня в лоб, задерживаясь ненадолго на нем губами.

— Удачи, маленькая ведьмочка. А я сделаю последний раз марш-бросок и вызвоню Марка.

Мужчина направился к двери.

— Сережа, — окликнула я его. Он остановился, поворачиваясь ко мне. — За баней тоже хорошо связь ловит, — сглотнула я. Что ж, будем добивать правдой. (3303c)

— Твою ж мать, — проговорил он, зло ухмыляясь, — даже здесь ты умудрилась подгадить.

Марк приехал минут через 20. Я слышала машину и голоса. Но я не стала провожать Никольского, спряталась в бане, смотря в окно как он, в белой рубашке с закатанными рукавами и идеально сидящих на нем джинсах закидывает спортивную сумку в багажник, поправляет часы на руке и оглядывается, один раз, быстро обводя взглядом дом. Затем улыбается Марку, что-то ему говорит, садится и уезжает.

А я в это время сползаю на пол и, наконец, даю волю слезам. «Твое признание могло многое изменить» — застряли в памяти его слова, которые вызывали все новый и новый поток слез. А когда слезы высохли, на меня напала апатия, глухая и затягивающая в путину безразличия.