Глава 8

Правда спала я плохо, просыпалась каждые пару часов, ожидая подлянки от Никольского, чего не скажешь о нем самом. Тому, похоже, все по боку. Даже стало обидно, что с ним в постели девушка, а ему пофиг. Ох уж эта бабская натура, сначала не тронь меня, а потом – почему ты на меня внимание не обращаешь?

В 7 часов утра встала бабушка и через несколько минут я присоединилась к ней.

– Ты что вскочила такую рань? – улыбнулась мне бабуля, отчего возле ее глаз разбежались морщинки.

– Не спится, – я подошла и обняла ее, – доброе утро.

Я как будто попала в детство, стояла, обнимала свою бабушку, ища в ней защиту и спокойствие. Только в этот раз от себя самой.

– Садись, я сейчас блинчиков напеку, – отстранилась от меня бабуля.

– Не надо, я сама.

Я улыбнулась и в доказательство своих слов схватила миску.

– Ну, хорошо, сдалась бабушка, – а я тогда пока кур покормлю, да грядки открою.

Бабушка ушла на улицу, а я не выдержала и заглянула в комнату. Мой раздражающий фактор спал, и спящим даже не выглядел настолько уж бесяче.

Я вытянула из сумки блокнот и собралась идти на кухню, приготовить блины и свести мысли в кучу на бумаге. Но на выходе из комнаты моя нога попала в тиски. От неожиданности я вскрикнула, а затем зло развернулась.

– Доброе утро, красотка. Подглядываешь за мной, пока я сплю?

Я фыркнула и попыталась вырвать ногу.

– Ты слишком высокого о себе мнения, никогда не любила смотреть, как кто-то пускает слюни на подушку.

– Что за блокнот? – кивнул Никольский на мои руки, тем не менее, не отпуская меня.

– Я туда рецепты ядов записываю, – буркнула я, прижимая блокнот сильнее. – Отпусти меня или без блинов останешься, – выдала я последний аргумент.

Никольский разжал руку, похабно улыбаясь. Мне бы понять, что слишком он легко сдался, но я спокойно и гордо развернулась в сторону выхода, чтобы тут же полететь на кровать.

– Что ты делаешь? – вскрикнула я, зло смотря на нависающего надо мной мужчину.

– Ничего, ты упала, а я своим сильным телом защищаю тебя от внешних факторов, – улыбнулся мужчину, упираясь на руки с двух сторон от меня.

– Отпусти, – прошипела я сквозь зубы.

– Конечно, как только поцелуешь своего любимого, так сразу и отпущу, – жадно поедал глазами мои губы Никольский.

– Обойдешься, – попыталась я оттолкнуть гору мышц надо мной. – Ты понимаешь, что еще чуть-чуть, и я засчитаю тебе проигрыш?

Руки уперлись в его твердую как камень грудь.

– Какая строптивая красотка, – прошептал мне в ухо Никольский, – я даже представляю, как ты умеешь стонать в умелых руках.

Нет, конечно, я не растаяла от этих слов и интимности момента. Но невообразимым образом замерла, задумываясь, что делать дальше. Не бабушку же звать, ей богу. И в тот момент, когда я слегка расслабилась, Никольский, одним выверенным движением, выхватил у меня блокнот и отстранился, как ни в чем не бывало.

– Отдай! – завопила я, вскакивая за ним.

Мужчина заулыбался, поднимая руку с блокнотом вверх.

– Что такое, малышка? Это твой личный дневник?

– Не твое дело, – зарычала я, а в душе поднялся страх, что он его сейчас откроет и прочитает все, что я успела написать. А там только про него, и далеко не лестные комментарии. А еще разные заметки и умозаключения. Ему ничего не будет стоить сложить дважды два.

Я опустила руку и сменила тактику.

– Сережа, отдай, пожалуйста, это личное.

Никольский с удивлением изогнул бровь, надеюсь, на моем лице исказилась мука, достойная растопить его сердце.

– Хорошо, – он протянул блокнот, отдергивая его от моих рук в последний момент, – но за поцелуй. Я застонала.

– Тебе 10 лет?

– Нет, мне 36, меня динамит красивая девчонка, и я хочу хотя бы поцелуя. Нормальный, взрослый, не для десятилетки.

– Ты знал, что я не собираюсь ложиться к тебе в постель, когда ехал сюда, – не сдавалась я.

– Знать и чувствовать – это разные вещи. Алиса, – сердито воскликнул мужчина, – или ты целуешь меня, или я его открываю.

И демонстративно взялся за обложку.

– Нет! – я глубоко вздохнула. Фиг с ним, поцелую, это же ерунда, раз ему детство в жопу ударило.

Я наклонилась к его губам, на секунду замерев, затем закрыла глаза и, глубоко вздохнув, как перед прыжком в воду, коснулась его губ. Нет, разряд тока или искру я не получила, но было приятно. Никольский активно отвечал на поцелуй, но, не перехватывая инициативы. Отстранился он, неожиданно, первым, куснув меня за нижнюю губу напоследок.

Я насупилась, показывая всем видом, через какой ад мне пришлось пройти, но выглядело явно неправдоподобно.

– Маленькая чертовка, – прошептал мужчина, отдавая мне блокнот. Он улыбнулся, не так как обычно, с издевкой, а просто довольно и мягко.

Я вскочила, прижимая к себе блокнот, и выбежала из комнаты. Сердце отчаянно колотилось, я сама не понимала, что меня так взволновала. «Это от злости» – уверяла я себя. «Не невинный же поцелуй меня выбил из колеи».

Сергей

«Эх, Никольский, доиграешься ты!» Я покачал головой, смотря вслед убегающей девчонке. Довольная ухмылка не сходила с лица, маленькая победа, но моя. Признаюсь, это было чертовски приятно и крайне возбуждающе. Как я выдержал и не подмял ее под себя, без понятия. Мне нужно памятник ставить за терпение и силу воли.

Конечно, я прекрасно понимаю, что у нее в блокноте, но заглянуть туда мне действительно хотелось. Но всему свое время. Я дам ей повод оправдаться, если она сама все мне расскажет.

Я оделся, несколько раз выдохнул, сбрасывая возбуждение, и пошел за своей порцией блинчиков.

Алиса стояла у плиты и демонстративно избегала моего взгляда. Бабы Вали нигде не было видно.

– А где бабуля? – спросил я девчонку.

– Это моя бабуля, – буркнула она, – а для тебя баба Валя.

– Самое поганое чувство, Алиса, это ревность, – сказал я ей, воруя блин с тарелки, за что сразу получил лопаткой по руке.

– По мне, самое поганое чувство – это зависть, – пожала плечами девчонка.

Я дожевал добычу.

– Твои доводы? – спросил я ее, воруя уже второй блин и окуная его в клубничное варенье.

– Не знаю, наверное, та же причина, про которую ты мне говорил вчера.

Алиса как ребенок, только что дулась на меня за вынужденный поцелуй и мое панибратское отношение к ее бабушке, и вот уже абсолютно переключилась.

– Поясни, – попросил я.

Алиса повернулась ко мне, подняв глаза к потолку.

– Люди, которые завидуют, не стремятся изменить свою жизнь в лучшую сторону, они хотят, чтобы у предмета их зависти стало все хуже. То, что ты говорил: «я не буду ничего делать, а только причитать».

Я задумался.

– В какой-то степени ты права. Но мой фаворит в списке ненужных чувств все-таки остается ревность.

– Поясни, – улыбнулась девчонка, кидаясь моими фразами.

Я усмехнулся.

– Ревнуя, ты в первую очередь ставишь себя ниже противника, если считаешь, что он способен отбить объект твоего обожания. Лично я привык, что я первый во всем.

– Фу, как не интересно и в твоем духе, – неожиданно надула губки Алиса.

– Интересно, – произнес я, подходя к ней ближе. Точнее к блинам.

– Я надеялась услышать благородное, что человеку нужно доверять, какие отношения без доверия, а ты, как всегда, о себе.

– Что делать, если я у себя самый любимый? – спросил я, все-таки вырывая блин с тарелки.

Алиса вздохнула и переместила всю тарелку на стол.

– Ешь уж, – буркнула она.

– О, я заслужил блинчиков, – я потер руки.

– Не заслужил, – охладила мой пыл девчонка, – но мне нравится слушать твои мысли, поэтому, считай, ты меня задобрил.

Я с недоверием посмотрел на нее. Было бы лестно это слышать, если бы я не был в курсе, что должен проболтаться о самом сокровенном. В груди неприятно заныло, как пацан, ей богу. Какое мне дело до мнения обо мне не нужной мне девчонки?

Завтрак прошел в тишине. Затем пришла хозяйка дома, и разбавила наше тягостное молчание своими байками. Под конец трапезы, баба Валя обратилась ко мне.

– Сережа, наколешь мне дров, не хочется искать нанимать кого-то.

– Конечно! – «конечно я лучше бы нанял кого-то», так и хотелось добавить. Но я же самостоятельный брутал на две недели. Где мой могучий топор? Дровосек идет на бойню!

Топор я нашел в сарае. Я его видел на картинках «Волшебника изумрудного города», читал племяннику, поэтому узнал.

Подошел к выкидышам бревен, ну или как называется уже напиленное бревно?

Так, ну, сложного ничего не должно быть, это как пиццу разрезать.

Поставил пенек на землю и долбанул. Отлетела щепка. Ничего, в следующий раз буду более метким. Во второй удар отлетело бревно в сторону, больно треснув меня по ноге.

– Твою мать, разжиревший буратино, сука!

Мои причитания прервал искренний смех, думаю, несложно догадаться чей.

– Он первый начал, – указал я на отлетевший пенек.

Алиса стояла рядом и задорно смеялась, я даже не разозлился на нее, ее живой смех заряжал и меня.

– Ладно, хватит ржать, лучше прочитай мне пять главных правил дровосека.

– Почему пять? – перестав смеяться, спросила девчонка.

– Потому что больше я не запомню, – я улыбнулся ей.

Алиса собралась и повернулась ко мне.

– Ну, во-первых, колоть дрова проще колуном, а не топором, – сказала Алиса, забирая у меня орудие из рук.

– Это что еще за кент? – недоуменно спросил я. Через пару минут в моих руках оказался брат-близнец топора, слегка отожравший щеки.

– Во-вторых, – продолжала лекцию девчонка, – колоть бревно удобнее на другом бревне, выбери пенек пошире.

Я прикатил самый широкий и приказал ему стоять на месте.

– Затем мысленно подели пенек, который собрался колоть крест накрест и одним ударом поруби сначала вдоль, потом поперек, желательно не до конца, чтобы бревно не распалось на части после первого удара.

Я поставил пенек поменьше на свой постамент и сделал так, как сказал гуру бревен (надеюсь, не в том смысле), и да, это было эпично!

– Трехочковый, – показал я взглядом на обрубленные поленья, – кто здесь мастер?

Алиса прыснула и пошла складывать дрова.

– Я тебе помогу, сложу все в поленницу, чтобы ты не отвлекался.

– А какой приз ждет меня в конце? – ну, я не мог не поинтересоваться.

– Обед, – невозмутимо ответила Алиса.

– А может еще один поцелуй?

Девчонка нахмурилась и ничего не ответила. Поторопился, испортил все. Желая вернуться к непринужденному разговору, спросил, покалывая (да-да, легко и непринужденно) пеньки:

– Так значит, тебе нравится слушать то, что я говорю.

Слегка помедлив, она кивнула.

– Как бы я к тебе не относилась, считаю, что ты достоин, чтобы к тебе порой прислушиваться, фильтруя, конечно, все пошлости и скабрезности.

– Ска…, что? Алис, тебе 93?

Девчонка улыбнулась.

– А как ты ко мне относишься? – огорошил я ее внезапным вопросом. – В твоей фразе прозвучало «как бы я к тебе не относилась».

Алиса распахнула свои синие глаза и замолчала.

– Я жду правды, малышка.