Глава 24.1.

— Тебя будут искать, — это было не предупреждение, а приговор.

Я нервно кивнула. Меня будет искать Тамири, Коалиция и бог знает, кто ещё. Я буду для него обузой, источником дополнительных неприятностей. Почему он тогда просто не оставил меня в Академии?

Ризли нежно коснулся моего виска. Какие у него теплые пальцы…

— Эта штука имеет серийный номер. И сигнал, который отслеживается за три секунды.

Я приложила пальцы к виску. Подушечки нащупали под кожей имплант “Август”, который мне поставил на борту “Звездолова” Артур. Казалось, это было вечность назад.

— Это значит, мне нельзя с тобой?

— Это значит, — Ризли наклонился ко мне так низко, что его дыхание обожгло губы, — что мы его вытащим.

Я отшатнулась, как будто он ударил меня.

— Нет! — вырвалось криком. — Тогда я не смогу… Тогда я не смогу понимать тебя!

— Послушай, — Ризли сжал мои запястья, — может быть, они уже сканируют эфир.

Я замотала головой. Ярко, словно киноленту, представила, как его слова превратятся для меня в невнятную кашу, а мои собственные останутся заперты в черепе. Как вокруг меня разрастется удушающее одиночество, которое больше, чем сама Вселенная.

— А если его перепрограммировать?

Ризли криво усмехнулся.

— Я же не волшебник, звездочка, я не могу уметь всего.

Я смотрела на Ризли снизу вверх, как затравленный зверек, лихорадочно пытаясь найти выход.

— Тогда… Ты будешь учить меня своему языку, Риз? — прошептала, цепляясь за последнюю соломинку.

— Каждый день, — он запнулся. — Но сначала запомни вот что.

Ризли схватил меня за запястье и прижал мою ладонь к своей шее, сильно, так, что я почувствовала, как бьется его пульс. Он помедлил мгновение, посмотрел прямо в глаза.

— Я. Люблю. Тебя.

Голос дрожал, вибрация проникала сквозь пальцы в самое сердце. Я вздрогнула. Время остановилось. Кровь ударила в виски, а губы онемели. Я должна была ответить, должна была успеть. И в этот момент пальцы Ризли легко коснулись виска и, вцепившись в выступающую часть, выдернули имплант.

Боль. Острая, яркая, будто игла пронзила мозг. Имплант сверкнул в воздухе, и на моей щеке осталась капля крови.

— А рет’рь тахосс, — его голос оставался тем же, низким и насмешливым, но слова показались чужими, страшными. Я их не узнавала, ни одно. Мир вокруг потерял четкость, как будто я его видела сквозь толщу воды, зыбкий, неверный. Висок ломило, но я знала, что это пройдёт. А вот пройдёт ли ледяная пустота, которая разрасталась внутри?

Я зажмурилась,сжала кулаки. Почувствовала, как по виску ползет что-то теплое. Потом — его губы на моих, солёные, горькие, настоящие.

Я открыла глаза. Имплант лежал под колесами “Феникса”. Слезы жгли глаза, но я только сердито потерла нос.

— Я тоже умею говорить непонятно, — произнесла я на языке, которому меня научили родители.

И он рассмеялся, и было в этом смехе столько нежности, что мурашки побежали по коже.

Внутри Феникс выглядел потрепанным, но надежным кораблем, как старый военный, которого уже не пугают шрамы. Натягивая космический костюм (он был мне на два размера велик и пах чужими духами), я наблюдала, как Ризли готовит “Феникс” к полёту. Он запустил двигатели, стукнул кулаком по дисплею, и тот сразу ожил, засветился , и стрелка сдвинулась с места. Тумблеры щёлкали под пальцами, рычаги подчинялись с первого касания. Он скользил от кнопки к кнопке, от датчика к тумблеру, легко, без раздумий — как пианист, знающий мелодию наизусть.

Он изменился. Ризли, которого я знала — ворчливый, порой грубый, упрямый — исчез. Передо мной был кто-то другой: сосредоточенный, лёгкий, точный. Ни капли лишнего движения. Он не управлял кораблём — он слился с ним. И корабль это понял.

Дрогнули ворота, поползли вверх, пропуская в ангар полосу света. Полоса росла, ширилась, и вот уже стало видно черную ленту взлетной полосы, и изумрудно-серебристые поля с обеих сторон, а дальше лес древоцветов. Где-то там, в глубине, шепчущие зализывают раны и поют по своим погибшим, и Трейси с братом, и все те, кто отказался от Академии, но не смогли отказаться от Саносете. Я села в кресло справа от капитанского, Ризли подцепил пальцем ремень и проговорил мягко:

— Ре-мень.

Я хмыкнула, пристегиваясь. Первый урок начался.

«Феникс» дрогнул, загудел. И с каждой секундой Ризли становился ещё увереннее — словно с вибрацией машины в него вливалась сила. Мы разгонялись. Взлётная полоса исчезала под нами, поле приближалось, и вот — лёгкий толчок, почти поцелуй, и мы оторвались от земли.

— Уо-хоу! — выкрикнула я, смех срывался вместе с дыханием.

Он посмотрел на меня — и впервые я увидела, каким он был в юности. Нет, каким он всегда был — просто мир его не видел.

Я — увидела. В тот момент я поняла: не важно, куда мы летим. Главное — кто держит штурвал.

***

Космическая станция «Звездолов» парила над розовой планетой, как древнее божество. Огромная, слепящая, она медленно вращалась в пустоте, сияя сотнями светящихся окон. В прошлый раз я видела её лишь мельком, из иллюминатора. Теперь — была возможность разглядеть. Она была прекрасна и пугающе равнодушна. Как кит, плывущий сквозь безмолвие.

Я уставилась на главный шлюзовой модуль. Вокруг него медленно вращалось кольцо — корабли стыковались, отстыковывались, двигались по рельсам, как насекомые в пасти титана. Один из них заставил меня сжаться. Его обтекаемый, серебристый корпус был знаком слишком хорошо.

«Стрибог».

Я узнала его сразу — по форме, по силуэту, по боли под сердцем. Как можно было не узнать образ с нашивки, которую я видела так часто?

— Это он, — прошептала я, но не для Ризли. Для себя.

Я повернула голову. Его лицо — застывшая маска. Скулы острые, как лезвия, челюсти сжаты. Он даже не смотрел в сторону станции. Только в переднее стекло. Что-то запищало, датчик вспыхнул красным, и Ризли, не глядя, вдарил по нему кулаком. Без слов. Без эмоций. Дисплей погас, пищание умолкло.

Он произнес что-то на своем языке, коротко, резко, как приказ, который он отдавал скорее не мне, а себе:

— Тару э са га, — и я конечно, не поняла, а в следующее мгновение мне показалось, что “Феникс” замер , подвис, чтобы в следующее рвануть вперед.

Проклятый гиперпрыжок. Я слышала о них. Читала. Но никто не описывал, как это больно.

Тело вжало в кресло. Кости стонали, лёгкие отказались работать. В глазах вспыхнуло, будто кто-то направил в них безжалостный свет. Я закрыла веки — но даже сквозь них видела, как звёзды расплываются, сливаются в огненные дорожки, а потом — в сплошное пятно. Рядом Ризли… улыбался. Не радостно. Скорее — зло. Оскал хищника, который, чтобы выжить, должен вырвать себе сердце. Он тянул штурвал, направляя нас в вихрь — прочь от Саносете, прочь от Академии.

Прочь от «Стрибога».

***

Корабль напоминал уставшего хищника, свернувшегося на теплом песке после долгого бега. Двигатели замолкли и медленно остывали, лишь большие вентиляторы продолжали гудеть, мерно и устало. Двери зашипели, замки застучали — и я прошла в шлюз, а потом наружу.

Трап опустился с тихим скрипом и врезался в песок.

Незнакомое солнце ударило в глаза, и я зажмурилась. Ветер подхватил волосы — он пах солью, йодом, тёплой травой и свободой. Запах был таким сладким, что сердце сжалось, как от боли. Я скинула сапоги и сбежала по трапу. Горячий песок просел под моей ногой, мягкий и шершавый. Я рассмеялась — и побежала.

Нога тонула в песке, прежде чем оттолкнуться. Он обнимал меня, поднимал, дразнил — я не могла остановиться. Я бежала, пока не оказалась у кромки воды.

Безумие.

До самого горизонта простиралось море — белое, словно кто-то расплавил тысячу лун, с гребнями, сияющими, как россыпь драгоценных камней. Оно дышало соленым ветром. Оно было живым. Оно было здесь — всё, сразу, и смотрело на меня. Я не удержалась и вскрикнула, когда первая волна скользнула по пальцам ног. Она тут же отступила, как смущённый зверёк, но я уже смеялась. Слёзы жгли глаза, и я часто моргала, не вытирая их.

Сколько воды. Её не унести. Не выпить. Не исчерпать. Она просто есть. Как сон, который вдруг стал реальностью.

Я услышала шаги — тяжёлые, знакомые. Обернулась. Ризли уже стоял рядом. Куртка, взгляд исподлобья, крепкие руки — он был здесь, как и обещал. Он притянул меня к себе, положил ладонь на плечо, и мы стояли молча, пока волны снова и снова касались наших ног.

Он глубоко вдохнул. И сказал:

— Аэ то дхар.

Я закрыла глаза. Теперь я знала, что это значит.

“Мы дома”.