Глава 100

Глава 100

— Так нельзя, — услышала я тихий голос. — Нельзя… Нет. Я запрещаю.

Он сказал это почти шепотом.

Но в этом шепоте не было ни мягкости, ни просьбы. Только усилие. Такое страшное, тяжелое усилие, будто каждое слово принц вытаскивал из себя силой. Будто говорил не со мной. Не мне. А кому-то внутри себя, кто не привык слушаться приказов.

Я замерла.

Не потому что он держал меня. А потому что в этом прикосновении была такая напряженная, почти болезненная неподвижность, что у меня перехватило дыхание.

Он удерживал себя.

Словно если разожмет пальцы, что-то сорвется. Словно если не разожмет — тоже.

Я боялась вдохнуть. Боялась пошевелиться. Боялась случайно задеть его рукавом, волосами, дыханием. Боялась стать той последней, ничтожной причиной, после которой между нами случится что-то непоправимое.

И вдруг Виерис отпустил.

Резко. Так, будто оторвал от себя что-то живое.

Его пальцы разжались, и меня в одно мгновенье охватила пустота. Нелепая, холодная.

Я едва не пошатнулась. Сделала шаг назад, задела ногой край кровати и села, потому что колени уже не были уверены, что могут удержать меня. Пальцы сами вцепились в покрывало.

Виерис отвернулся. К картинам.

Он стоял спиной ко мне. Прямой. Слишком прямой. Как человек, который только что приказал себе не чувствовать и теперь проверял, выдержит ли этот приказ.

Белые волосы лежали на плечах почти идеально, но черная ткань рубашки натянулась на лопатках, выдавая напряжение мышц. Казалось, он не дышал. Воздух вокруг него стал плотным, электрическим, пропитанным магией, которая вот-вот выйдет из-под контроля.

И от этого мне стало страшнее. Не когда он приближался. А сейчас. Когда отошел.

Потому что между нами осталось то, что он не сделал. То, что мог сделать. То, что я почему-то продолжала чувствовать на губах, хотя он меня даже не коснулся. Фантомное тепло, которое магическая связь, казалось, сама дорисовывала, пытаясь заполнить эту невыносимую близость.

Я опустила взгляд на свои руки. Они лежали на коленях и казались чужими, бледными, бесполезными. Кожа ныла, требуя повторения этого касания, и эта предательская реакция тела пугала меня больше любого приказа.

Молчание растягивалось. Секунда за секундой. И становилось опасным. Оно давило на барабанные перепонки. «Ну скажи что-нибудь! Не молчи! Прошу тебя! Меня пугает твое молчание!» — беззвучно молила я.

Но тишина затянулась. Я понимала, что мне физически нужно услышать его голос прямо сейчас.

— Красивые картины, — прошептала я, даже не глядя на них.

Я сама не поняла, зачем это сказала.

Наверное, потому что не выдержала тишины.

Потому что, когда он молчал, я начинала слышать слишком много лишнего. Собственное дыхание. Его дыхание.

Виерис не обернулся сразу.

Я уже успела пожалеть о своих словах. Конечно. Какие картины? Какая красота? Я сидела на краю его кровати, в его комнате, после того как он обнимал меня, чтобы оттолкнуть. И сейчас я говорила о картинах. Это звучало как издевательство над тем, что только что произошло между нами.

— Да, — наконец ответил он.

Одно слово. Но в нем было что-то усталое.

Его плечи едва заметно опустились. Будто он выпустил из себя часть напряжения, чтобы не задохнуться.

Я смотрела на его спину и почему-то не могла отвести взгляд. Он казался мне чужим. Опасным. Невыносимо красивым. И в то же время впервые за все время — живым. Не принцем-чудовищем, образ которого рисовали слухи.

Не будущим королем, за которого должны страдать другие. Не холодным убийцей, который выбирает себе девушек-фамильяров и вычеркивает их из жизни одну за другой.

Просто человеком, который стоял спиной к своим картинам так, будто они были последней стеной между ним и чем-то страшным.

Я сглотнула. Горло пересохло.

— А какая из них любимая? — спросила я, впервые глядя на золотые рамы и мысленно пытаясь угадать.

Пауза вышла слишком длинной. Такой длинной, что я снова пожалела. Он мог приказать мне замолчать. Мог напомнить, что я нахожусь в его комнате не для светских бесед. Мог усмехнуться и сказать что-нибудь жестокое, от чего я сразу вспомнила бы свое место. Но он молчал. Тишина стала вязкой, наполненной чем-то, что мы оба боялись назвать.

— Никакая, — произнес принц наконец. — Я одинаково ненавижу их все.

Я моргнула.

— В смысле?

Виерис чуть повернул голову, но не посмотрел на меня. Только профиль на мгновение обозначился в полумраке: четкая линия скулы, прямой нос, губы, сжатые так, будто каждое лишнее слово давалось ему с трудом.

— В прямом.

Я нахмурилась.

— Не верю. Виерис Баллард — эстет. Он окружает себя красивыми вещами. Он всегда стремится к совершенству. И сейчас он говорит, что ненавидит все эти картины? А зачем тогда было их покупать, заказывать, вешать на стену, если смотришь на них с ненавистью?

Он едва заметно усмехнулся. Без радости. Усмешка получилась кривой, болезненной.

— Тебе обязательно спорить со мной каждый раз?

— Нет, ваше высочество, — пробормотала я. — Только когда вы говорите странные вещи.

— Осторожнее, фамильярочка.

В его голосе мелькнула привычная сталь, но она тут же погасла. Словно даже угрожать мне сейчас было для него слишком утомительно. Словно маска соскользнула, и он не знал, как надеть ее обратно.

Я посмотрела на стены. Картины действительно были везде. Золотые рамы, темные пейзажи, портреты мертвых королей, штормовые моря, охотничьи сцены, цветы в стеклянных вазах, женщины в старинных платьях, дети с неподвижными лицами. Вся комната напоминала не покои студента, а дом мецената.

— Тогда я тем более не понимаю, зачем их столько? — спросила я тише. Голос дрогнул, предавая мою попытку сохранить дистанцию.

Виерис молчал. Долго. Потом медленно выдохнул. Звук был похож на вздох человека, который долго держал воздух в легких, боясь, что вместе с ним наружу вырвется крик.

— Потому что однажды, в день смерти матери, мне сказали смотреть на красивое, когда становится больно.

Он помолчал.

— Во дворце все делали вид, что горюют. А я горевал на самом деле.

Магическая связь отозвалась теплом, подтверждая правдивость этих слов.

— Кто сказал тебе такое? — спросила я почти беззвучно.

Он стоял все так же спиной. И мне вдруг показалось, что если он сейчас обернется, то ничего не расскажет. Закроется. Запечатает льдом эту странную трещину, через которую я случайно увидела нечто настоящее.

Но принц не обернулся. Его спина оставалась открытой мне, и это было большим признанием, чем любые слова.

— Девочка, — произнес он. — Моя ровесница.

Я сжала пальцы на покрывале. Ткань смялась под ногтями.

— Какая девочка?

— Ты разве не помнишь, Лиада Торос, как мы с тобой познакомились в королевском саду?

«Вспомни!» — пронесся в голове обрывок сна. Он хотел, чтобы я вспомнила. Но я не могла вспомнить. Это было не мое воспоминание. Это было воспоминание той души, которая жила в этом теле до меня.

Я не могла сказать ему об этом. Не поверит.

— Я не уверена… — прошептала я.