Глава 101

Глава 101

— Мне было шесть, когда умерла мама, — сказал Виерис.

Он произнес это спокойно. Слишком спокойно для такого начала. От этой ровности мне стало тяжелее, чем если бы он сорвался. Потому что за ней чувствовалась не пустота. За ней чувствовалась привычка. Долгая, выученная, безупречная привычка не показывать боль.

Я перестала дышать.

— Во дворце спустили флаги. Все ходили в черном. Слуги говорили шёпотом. Даже посуда на столах звучала тише обычного, будто боялась нарушить траур.

Он усмехнулся. Тихо. Почти незаметно. Усмешка человека, который научился смеяться над тем, что убивает.

— Отец сделал всё как положено. Принял соболезнования. Отстоял церемонию. Произнёс речь. А потом ушёл на совет.

Пауза. В этой паузе было столько одиночества, что оно заполнило комнату, вытесняя кислород.

— Он не любил её. Он говорил, что женат на государстве. Не на человеке. А когда я расплакался, он сказал, что правитель не должен показывать слабость. И после этого, словно ничего не случилось, ушёл на совет.

Я смотрела на его спину и вдруг почувствовала, как у меня неприятно сжимается горло. Слёзы подступили к глазам, горячие и ненужные. Я хотела вспомнить, что он чудовище. Хотела. Очень хотела. Но в этот момент передо мной стояло не чудовище. А мальчик шести лет, оставшийся в огромном дворце с мёртвой матерью и отцом, который ушёл на совет, потому что государство было важнее человеческого горя. Мальчик, которому запретили плакать, и который научился заменять слёзы идеальной симметрией линий на холсте.

— А я любил маму, — сказал Виерис.

Тихо. Почти беззвучно. И от этого стало больно. Боль пронзила грудь, резкая, как удар кинжала, и связь мгновенно передала её мне, заставив всхлипнуть.

Я опустила глаза. Мне не хотелось жалеть его. Это было неправильно. Опасно. Глупо. Нельзя жалеть того, чья боль теперь станет моей. Нельзя жалеть того, кто ещё недавно смотрел, как я кричу на полу ритуальной комнаты, и сказал, что предыдущая фамильярка была лучше. Но жалость пришла сама. Незваная. Непрошеная.

— После похорон я ушёл в сад, — продолжил он. — Мне казалось, если я останусь во дворце ещё минуту, меня раздавят стены. Все эти чёрные ленты. Соболезнования. Взгляды придворных. Их ожидание.

— Ожидание чего? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, как будто я тоже была в том саду.

— Что я буду вести себя достойно. Как отец.

Он произнёс это так, будто слово «достойно» было одним из самых ненавистных на свете. Я вспомнила, как он сказал мне не кричать. Как говорил переносить боль прилично. Как будто кто-то когда-то приказал ему то же самое. И не один раз. Приказ, который превратил мальчика в статую, а статую — в монстра.

— Я стоял у фонтана, — сказал Виерис. — Там были белые розы. Мать любила белые розы. Я смотрел на них и думал, что ненавижу их. Потому что они продолжали цвести.

Он замолчал. За окном дождь ударил сильнее, полоснул по стеклу, как когтями. Звук был похож на рыдание, которое он не позволял себе издать.

— А потом ко мне подошла девочка.

Я подняла голову. Сердце почему-то ударило неровно. Связь дёрнулась, потянула меня к нему.

— Она была в светлом платье. Кажется, платье было грязное по подолу. Нянька, наверное, потом ругалась.

Он говорил медленно. Будто видел не стены своей комнаты, а тот сад. Будто заново переживал тот момент, когда мир перестал быть враждебным на одну короткую секунду.

— Она спросила: «Ты почему такой грустный?»

У меня по спине пробежал холодок. Нет. Это ничего не значило. Просто детская фраза. Любой ребёнок мог так спросить.

— Я сказал, что у меня умерла мама.

Его голос не дрогнул. Но пальцы правой руки, той самой, обычно скрытой перчаткой, медленно сжались в кулак. Я видела, как побелели костяшки. Видела, как дрожь прошла по предплечью, скрытому чёрной тканью.

— Она долго молчала. А потом сказала, что у неё тоже умерла мама. И она много плакала. А потом придумала игру. Когда ей больно, она смотрит на картины. Они красивые. Или на парк. И ей это помогает.

Я забыла, как дышать. И медленно прижала руку к груди. Почему мне стало так странно? Не страшно. Не больно. Именно странно. Словно я слушала чужую историю, но каждое слово почему-то находило во мне место. Не как воспоминание. Как след от воспоминания. Как синяк, который уже исчез, но кожа всё ещё помнила удар. Связь вибрировала, резонируя с его голосом, создавая гармонию, которой не должно было быть между жертвой и палачом.

— А потом её позвали, — сказал он.

Виерис чуть опустил голову. И голос его стал совсем тихим. Настолько тихим, что я услышала его не ушами, а кожей.

— «Лиада!»

У меня внутри всё оборвалось. Мир сузился до точки. До этого имени. До этого звука.

— «Лиада, ты где?» «Лорд Торос, кажется, она побежала в сад!» Кто-то из стражников сказал.

Комната качнулась. Я вцепилась в покрывало сильнее, чувствуя, как ногти скользят по дорогой ткани. Лиада.

— И она ушла вместе с отцом, — произнёс Виерис.

Он замолчал надолго.

Я смотрела на него, не зная, что сказать. Что вообще говорят человеку, который помнил тебя шестилетней девочкой, а ты не помнишь его, потому что ты — новая хозяйка тела. Тебя не было в том саду, не было среди роз. Ты в этот момент жила где-то в съёмной однушке на окраине на первом этаже и всю ночь слушала, как мерзко пищит домофон.

Я не знала, имела ли я право забирать себе это чужое воспоминание и чужой поступок.

— Поэтому картины? — прошептала я наконец. Голос сорвался.

Виерис не ответил сразу.

— Поэтому картины, — сказал он. — Каждый раз, когда мне больно, я смотрю на них. И мне становится легче.

Я обвела взглядом стены. И внезапно всё изменилось. Картины больше не казались просто признаком роскоши. Не казались странностью избалованного принца, которому мало золота, власти и чужой боли. Они стали чем-то другим. Не украшением. Не прихотью. Защитой. Сотнями красивых поверхностей, за которыми маленький мальчик прятал то, что нельзя было показывать. То, что будущему королю не полагалось чувствовать. Каждая рама была гробницей для эмоций, которые могли его уничтожить.

— Но вы сказали, что любимой нет, — тихо напомнила я.

— Нет.

— Почему?

Он чуть повернул голову. На этот раз я увидела только край его лица. Скулу. Белую прядь у виска. Губы, на которых не было улыбки. Линия челюсти была напряжена так, что казалось, кость вот-вот треснет.

— Потому что если выбрать одну, остальные перестанут помогать.

Я не сразу поняла. А когда поняла, мне стало холодно. Тогда, когда я рыдала и умоляла его не брать меня фамильяркой, он остановился у картины не случайно. Только вот что он хотел? Чтобы стало легче мне? Или чтобы стало легче ему?

— Именно поэтому я выбрал тебя, Лиада, — заметил он. — Девочку с картинами. Ту, что научила меня прятать боль. Я благодарен тебе за этот способ. Часто он действительно помогает.

Я сидела на краю его кровати и вдруг поняла, что он до сих пор не обернулся. Не потому что ему было всё равно. А потому что если он посмотрит на меня сейчас, рассказ станет настоящим. Слишком реальным. Он боялся посмотреть, потому что взгляд сделает воспоминание реальностью. А реальность нельзя спрятать за золотой рамой.

— Значит, вы выбрали меня только потому, что вспомнили? — спросила я.

Голос прозвучал глухо. Чужим. Словно говорила не я, а та девочка в грязном платье.

Виерис медленно выдохнул. Плечи его дрогнули.

— Нет.

— А что? Была ещё причина?

— Да. Но это единственный ответ, который у меня есть пока.

Я закрыла глаза. Мне стало страшно. Не от него. От себя. От того, что после всего сказанного я уже не могла ненавидеть его так же просто, как в первый день. А ненавидеть просто было легче. Безопаснее. Правильнее. Любовь к нему была самоубийством. Потому что люди рядом с Виерисом Баллардом умирали слишком часто.

— Зачем Вы рассказали мне это? — спросила я.

Он молчал. Потом его пальцы разжались. Медленно. Будто он только сейчас заметил, что сжал кулак. Костяшки были белыми, кожа на них натянулась до предела.

— Не знаю.

Я горько усмехнулась. Смех получился сухим, ломающимся.

— Я всё-таки думаю поменять фамильяра.

— Что? — удивилась я.

— Сменить фамильяра. Пока не стало слишком поздно.

Я смотрела на его спину, не понимая смысла услышанного.

А потом поняла.

И внутри стало пусто.

Странно. Неправильно. Будто кто-то выдернул из груди невидимый стержень, и всё тело мгновенно обмякло, потеряв опору.

Ведь именно этого я хотела. С первого дня. С той самой минуты, когда стояла в кабинете ректора и умоляла его выбрать кого-нибудь другого, глотая слёзы унижения и страха. Я должна была обрадоваться. Должна была почувствовать облегчение, такое сладкое и пьянящее, как воздух после долгого удушья.

Но вместо радости почему-то почувствовала только холод. Тяжёлый, липкий, проникающий под кожу. Будто пол ушёл из-под ног, и я повисла в пустоте, где нет ни звука, ни света, ни тепла.

— Вы хотите отказаться от меня? — спросила я тихо.

Голос прозвучал чужим. Хриплым, севшим, лишенным всякой надежды. Он ударился о тишину комнаты и разбился, не получив эха.

Виерис не ответил сразу. И это молчание оказалось хуже любого ответа. Оно было густым, вязким, наполненным чем-то, что я не могла назвать. Магическая связь болезненно дрогнула. Не так, как при боли или истощении. Иначе. Словно живое существо, которое вдруг осознало, что ему грозит одиночество, и испугалось. Эта дрожь прошла сквозь меня, отдавшись тупым толчком под рёбрами, заставив сердце сжаться в болезненный комок.

Я стиснула пальцами покрывало. Слишком сильно. До боли. Ткань врезалась в ладони, оставляя красные полосы, но мне было всё равно. Мне нужно было держаться за хоть что-то реальное, пока мир вокруг превращался в зыбкую дымку.

— Разве не этого ты хотела? — спросил он наконец.

Его голос был ровным. Слишком ровным. В нём не было ни торжества, ни облегчения. Только та самая стальная, безупречная нейтральность, за которой он прятал всё, что считал слабостью. Но сейчас эта нейтральность казалась не защитой, а пропастью.

Я открыла рот. И не нашла ответа. Потому что раньше — да. Раньше хотела. Когда ненавидела его до скрежета зубов. Когда боялась каждого его взгляда. Когда видела в нём только чудовище, готовое перемолоть мою жизнь ради своего совершенства. Тогда свобода была единственным смыслом существования.

Но сейчас… Сейчас почему-то казалось, что вместе с этой связью он пытается отрезать что-то ещё. Что-то гораздо опаснее, чем боль или страх. Что-то, что уже успело врасти в меня, стать частью моей плоти, моих мыслей, моего дыхания. И от этого становилось страшно. Страшнее, чем стоять перед ним в ритуальном круге. Страшнее, чем чувствовать, как его магия вырывает из меня силы.

Потому что тогда я знала, чего боюсь. А сейчас я начинаю бояться того, что знаю.

Принц медленно повернулся. Движение было плавным, бесшумным, но в нём читалась какая-то странная, почти незаметная тяжесть. Его фиалковые глаза встретились с моими, и я увидела в них не привычный лёд. Увидела отражение собственной растерянности. Отражение той же пустоты, которая расползалась во мне.

— Я оплачу остаток твоего обучения.

Я вздрогнула, не ожидая этого услышать.

— Что?

— Ты закончишь Академию. Получишь диплом. Найдешь работу. Будешь свободна.

Я посмотрела на него и впервые за всё время нашего знакомства не захотела отвести взгляд. Не захотела прятаться за маской послушной вещи или дерзкой бунтарки. Захотела просто быть здесь. С ним.

— Я… обещаю подумать, — прошептала я, вставая с кровати.

Ноги дрожали и отказывались меня держать, но я заставила себя дойти до двери.

И только уже за дверью я прислонилась к стене и поняла, что плачу.