Глава 102

Глава 102

Я не помнила, как добралась до комнаты.

Помнила только бесконечную, свинцовую усталость. Она навалилась на меня сразу, как только за спиной с тяжелым, окончательным щелчком закрылась дубовая дверь, отрезая от коридора, от него, от эха его признания.

Я даже не стала раздеваться. Темная форма с золотыми пуговицами врезалась в кожу, воротник давил на сонную артерию, но у меня не было сил даже на то, чтобы поднять руки. Я просто осела на край широкой кровати.

На секунду.

Просто перевести дух. Вдохнуть этот воздух и выдохнуть напряжение, которое держало мои мышцы последние сутки.

А потом мир исчез.

Без снов. Без мыслей. Без боли, которая еще недавно назад рвала меня на части изнутри. Только густая, вязкая темнота. Я провалилась в нее, как в чернильницу, и дно оказалось бесконечным.

Не знаю, сколько прошло времени. Час. Два. Вся ночь, за окном которой, возможно, уже начинался рассвет.

Я всплывала из забытья медленно, словно со дна глубокого, ледяного озера. Сознание возвращалось рывками, и первым пришло не понимание, а ощущение.

Прикосновение.

Лёгкое. Осторожное. Почти невесомое.

Чужие пальцы медленно скользнули по моей щеке, разгоняя холод. Я застыла. Сердце пропустило удар, больно отдавшись где-то под ключицей, но глаза не открыла. Не знаю почему. Наверное, потому что испугалась, что это исчезнет, стоит мне лишь моргнуть. Или наоборот — что окажется страшной, разрушительной правдой.

Пальцы скользнули ниже. По моей скуле. По линии челюсти, напряженной до предела. По шее, туда, где бился мой предательски учащенный пульс.

Медленно. Так осторожно, так неестественно бережно, словно тот, кто сидел рядом на краю матраса, боялся причинить мне боль.

Я узнала его раньше, чем услышала голос.

Горький аромат незнакомых ночных цветов, въевшийся в ткань его одежды, прошептал мне, чьи пальцы сейчас касаются моего лица. И это невозможное, осязаемое ощущение опасности, которое всегда появлялось рядом с ним, заставляя каждую клетку моего тела инстинктивно сжиматься.

Виерис.

Моё сердце забилось так громко, так отчаянно, что я испугалась: он услышит. Он почувствует этот стук через проклятую магическую связь. И поймет, что я проснулась. Что я чувствую всё.

— Ты опасна, Лиада Торос, — прозвучал его тихий голос.

У меня перехватило дыхание. Воздух в легких стал твердым.

Его пальцы замерли на моей щеке. И тут я почувствовала дрожь.

Настоящую. Слабую, мелкую, почти незаметную, но от этого такую же невозможную, как снег посреди лета.

Дрожал принц. Не я.

Он, Виерис Баллард, человек, чья рука не дрогнула, когда он рисовал цветок на груди униженного герцога. Человек, который часами оттачивал удары, пока мышцы не начинали рваться. Человек, который был воплощением абсолютного, ледяного контроля.

Он дрожал. И эта дрожь, передаваясь через магическую нить, обжигала меня сильнее любой молнии.

— Ты заставляешь меня хотеть того, чего я не могу иметь, — добавил он.

Слова прозвучали тихо, хрипло, с надломом. Словно каждое из них он вытаскивал из себя через горло, и они причиняли ему физическую боль, раздирая в кровь.

Я лежала неподвижно. Даже дышать боялась, чтобы не спугнуть.

Молчание затянулось. Тяжёлое. Мучительное. Наполненное тем, что мы оба боялись произнести вслух. А потом я услышала его вдох. Глубокий, рваный, судорожный. Будто ему, наследнику престола, не хватало воздуха.

— Я не должен сюда приходить, — прошелестел он.

Шёпот. Почти неслышный, скользящий по самой границе слуха.

— Не должен тебя касаться.

Его ладонь, тяжелая и горячая, медленно скользнула в мои волосы, зарываясь в спутанные пряди на затылке. От этого жеста у меня сладко заныло внизу живота.

— Не должен думать о тебе.

Мне до боли хотелось открыть глаза. Увидеть его лицо. Увидеть, как рушится его безупречная маска, как темнеют его глаза. Но я продолжала лежать неподвижно, парализованная страхом разрушить эту хрупкую, запретную исповедь.

Но я продолжала лежать неподвижно. Слишком боялась разрушить этот хрупкий, больной момент. Слишком боялась того, что увижу в его глазах, когда маска будет окончательно сброшена.

Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Он наклонился ближе.

Я почувствовала его дыхание. Совсем рядом. Обжигающее, неровное. Оно коснулось моих ресниц, щек, и по коже побежали мурашки, оставляя за собой огненный след.

— Ты не понимаешь, что делаешь со мной, — его голос вибрировал в воздухе, откликаясь гулким эхом в моей собственной голове.

В его голосе не осталось и следа от привычного высокомерного спокойствия. Только оголенные нервы. Усталость. И что-то темное, первобытное, что пугало и притягивало меня одновременно.

— Я всю жизнь строил стены, — он усмехнулся. Горько, коротко, почти зло, словно плевал на собственные слова. — Честь.

Пауза. Я слышала, как сглатывает он.

— Долг.

Ещё одна пауза, длиннее предыдущей.

— Совершенство.

Его дыхание коснулось моих губ. Я перестала чувствовать собственное тело. Онемели пальцы, исчез вес собственного тела, растворились стены комнаты. Остался только этот голос, этот жар и это невозможное, звенящее ожидание.

— Я думал, что смогу прожить так всю жизнь. Быть идеальным для Империи.

Тишина.

— Но потом появилась ты.

Каждое слово било точнее и больнее предыдущего. Я чувствовала, как бьется его сердце — совсем рядом, за слоями ткани и кожи. Быстро. Отчаянно. Сбивчиво. Он больше не контролировал ни себя, ни этот ритм.

— Ты моё падение, Лиада Торос.

У меня сжалось горло. Ком подступил к самым глазам, жгучий и соленый.

Его дыхание стало глубже. Тяжелее. Горячее. «Поцелуй меня!», — пронеслась далекая мысль. Я бы никогда не сказала этого вслух, ведь даже мысль о поцелуе заставляла меня стыдится ее.

Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. Тень его лица закрыла мне свет магического светильника. Я это чувствовала сквозь веки.

Его дыхание стало глубже, тяжелее. Я чувствовала, как он склоняется еще ниже, как его тень накрывает меня целиком.

Еще немного.

Еще одно мгновение.

И тогда его губы коснулись моих.

Это не был поцелуй. Это был призрак поцелуя. Едва заметное, невесомое давление, такое осторожное, что я не была уверена, не померещилось ли мне это. Словно он сам ужаснулся собственной смелости. Словно он проверял, существует ли эта грань на самом деле, и выдержит ли он, если ее переступит.

Я почувствовала, как он замер. Его дыхание оборвалось. Казалось, вместе с ним замерло время, воздух, само вращение планеты.

Губы его едва-едва сжались, словно пытаясь удержать частичку меня подольше.

Тихий стон заставил меня сжать пальцы, которые покоились на простыне. Словно именно простыня должна была вернуть меня к реальности. Мне физически нужно было почувствовать эту реальность. И я чувствовала ее. Рукой. Незаметно. Прямо сейчас.

И то, что происходило — это был не сон. Это была реальность.

Я не знала, что ему сказать. Не знала, что ответить. Если бы я открыла глаза, мне пришлось бы говорить. Пришлось бы слушать объяснения. Пришлось бы спугнуть этот момент. А я не хотела… Я просто представила на мгновенье, что он целует меня по-настоящему. Глубоко, страстно, со стоном наслаждения.

Он все еще удерживал мои губы, боясь, что я проснусь. И вот он отпустил.

Горло сдавило спазмом. Я ждала, замирая в этой темноте, не зная, то ли я молюсь, то ли проклинаю этот момент.

— Лучше бы я никогда тебя не выбирал, — прошептал он прямо в мои губы.

И в этих словах было столько боли, столько первобытного отчаяния, что она почти заставила меня открыть глаза. Почти.

Я слышала его дыхание.

Оно было рваным, горячим, обжигающим мою кожу там, где наши лица разделяли всего миллиметры воздуха. Я слышала, как быстро, почти панически бьется его сердце — не размеренный, ледяной ритм машины, а гулкий отчаянный ритм, словно что-то огромное бьется об его ребра, пытаясь выбраться наружу.

Слышала, как тяжело ему давался каждый вдох. Будто воздух в комнате стал густым, вязким, и чтобы набрать его в легкие, нужно было преодолеть сопротивление собственной воли.

Матрас едва заметно скрипнул под его весом.

Это был звук отступления. Звук того момента, когда инстинкт самосохранения, выкованный годами дисциплины и страха, взял верх над желанием. Он хотел отстраниться. Хотел разорвать эту нить, которая связывала нас сильнее, чем любой магический ритуал.

Но не смог.

Его тело застыло в нерешительности.

— Не открывай глаза.

Шёпот над моими веками прозвучал так тихо, что я едва его уловила. Это был не приказ.

— Пожалуйста.

У меня перехватило дыхание. Воздух застрял в горле острым комком.

Я впервые в жизни слышала, чтобы Виерис Баллард просил.

Не приказывал, отрубая любые возражения. Не требовал, опираясь на свой статус и силу. Не запрещал, возводя стены между нами.

Он просил.

И это слово, сорвавшееся с его губ, оказалось страшнее любого заклинания. Оно разрушало мой мир быстрее, чем магия дворцовых чародеев. Потому что просьба означала уязвимость. А уязвимость Виериса была опаснее его ярости.

Его пальцы, запутавшиеся в моих волосах, дрогнули. Легкое, едва уловимое движение, передавшееся мне через магическую связь как вспышка тревоги.

— Если ты сейчас откроешь глаза, я уйду.

Голос дрогнул. Сорвался. Стал хриплым, почти детским в своей беспомощности.

Он горько усмехнулся. Звук вышел коротким, сухим, лишенным всякой радости. Усмешкой человека, который знает цену своим слабостям и ненавидит себя за них.

— И завтра снова стану тем человеком, которого ты привыкла видеть. Тем, кто не чувствует. Тем, кто никогда не ошибается. Тем, кому плевать.

Тишина.

Долгая. Мучительная. Наполненная гулом крови в моих собственных ушах. В этой тишине висело всё то, что мы не могли сказать вслух. Всё то, что накапливалось неделями: страх, боль, странное притяжение, которое мы оба отрицали, и эта проклятая связь, которая теперь пульсировала между нами, как открытый нерв.

Я лежала неподвижно. Веки были плотно сомкнуты, но сквозь ресницы я чувствовала жар его лица и запах опасности, которая вдруг стала близкой. Почти родной.

— Не заставляй меня выбирать.

Эти слова упали в темноту, как камни в глубокую воду. Тяжелые. Окончательные.

Его лоб на мгновение коснулся моего.

Всего на секунду. Кожа к коже. Тепло к теплу.

Но мне показалось, что весь мир перестал существовать. Исчезла Академия с её жестокими законами. Исчез дворец с его интригами. Исчезли тринадцать безымянных могил и тени мертвых девушек. Остались только мы двое в этой крошечной точке пространства, где время остановилось, боясь нарушить хрупкое равновесие момента.

В этом прикосновении не было похоти. Не было желания обладать. Было отчаяние. Глубокое, всепоглощающее отчаяние человека, который всю жизнь нес на плечах небо и наконец позволил себе упасть.

Я почувствовала, как его дыхание стало ровнее. Как напряжение медленно, неохотно покидало его мышцы. Как он позволял себе эту роскошь — быть просто мужчиной, а не принцем. Быть просто Виерисом, а не наследником.

— Я не хочу тебя бояться…

Последнее слово прозвучало как мольба. Как прощание. Как обещание, которое он сам боялся дать, потому что знал: утром солнце взойдет, и маска снова вернется на место. Маска, под которой не будет места для слабости. Не будет места для меня.

Но сейчас, в этой темноте, пока мои глаза были закрыты, а его сердце билось рядом с моим, я позволила себе поверить в эту ложь. В эту единственную, украденную у судьбы ночь.

— Не уходи, — прошептала я, тут же жалея о своих словах. Горло болезненно сжалось. — Обещаю, я не открою глаза…