Глава 104

Глава 104

Виерис ещё смотрел на меня.

Не отводил глаз. Не прятался за маской безразличия, за стеной титулов, за холодом, который казался непробиваемым. Он просто был так близко, что между нами не осталось ничего, кроме полоски воздуха.

Его дыхание касалось моих губ.

И это дыхание уже не обжигало. Оно было неровным, сбитым, словно он только что пробежал целый марш по каменным лестницам Академии, и каждый вдох давался ему с трудом. Я слышала, как воздух рвётся у него в горле. Как что-то внутри него — большое, слепое, могущественное — ворочается под кожей, не в силах решить: остаться или разорвать.

Чешуя на его ладони ещё не сошла.

Серебристые пластины, тонкие, как лезвие бритвы, ловили лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в портьере. Они не мерцали красиво — они жили. Пульсировали в такт его сердцу, чуть приподнимаясь на каждом ударе, словно дышали отдельно от него.

Его пальцы скользнули по моей щеке.

Острая кромка чешуи царапнула кожу. Легонько. Едва заметно. Как если бы по лицу провели пером, но перо было выковано из стали. От этой царапины не было крови — только тонкая белая полоска, которая уже через секунду начала розоветь, наливаясь жаром.

Я не отстранилась.

Не знаю, откуда взялась эта смелость. Может быть, из усталости. Может быть, из того места внутри меня, которое перестало бояться ещё тогда, когда он в первый раз прижал меня к стене. А может быть, из чего-то нового — того, что родилось между нами сегодня, в этом тёмном, пропитанном пылью и тишиной пространстве, где не было ни принца, ни фамильярки, ни ритуалов, ни Кодексов. Только два человека, которые слишком долго делали вид, что не слышат друг друга.

Он задержал ладонь на моём лице.

Не двигался. Только дышал. И я чувствовала, как его пальцы — те самые, покрытые чужой, нечеловеческой бронёй — дрожат. Не мелко, не от холода. Глубоко. Так дрожит земля перед обвалом. Так дрожит тетива, которую натянули до предела и вот-вот отпустят.

Его большой палец прошёл по линии моих скул. Остановился у уголка рта. Не надавил. Не стёр ничего. Просто застыл там — и я почувствовала, как тепло просачивается сквозь серебро чешуи, обжигает нежнее любого поцелуя.

— Мне нужно уйти, — прошептал он.

Слова ударили меня под рёбра. Тупо. Точно. Как кулак в поддых.

— Не уходи…

Я не хотела этого говорить. Не планировала. Эти два слова вырвались сами — из того места, где не было ни гордости, ни рассудка, ни памяти о тринадцати мёртвых девушках, лежавших в земле академического кладбища.

Виерис закрыл глаза, словно пытаясь вернуть им прежний вид.

Зрачок — тот самый, вертикальный, разрезающий фиолетовое на две равные половины — ещё не исчез. Но уже уменьшался.

Усмешка тронула его губы. Не та, похожая на порез бритвы, которой он обычно одаривал мир. Эта была другой. Кривой. Трещиной на фарфоре. В ней не было ни триумфа, ни жестокости — только усталость человека, который слишком долго нёс груз, о котором никто не знал, и наконец позволил себе признать, что спина болит.

— Вот поэтому и нужно, — произнёс он.

Его лоб коснулся моего, как точка соприкосновения двух миров, которые не должны были существовать в одном пространстве. Кость к кости. Кожа к коже. И время перестало подчиняться стрелкам часов на стене.

Я замерла.

Не потому что боялась пошевелиться — а потому что поняла: если я сейчас вдохну глубже, если мое дыхание коснётся его губ, если я позволю себе хоть один лишний удар сердца рядом с ним — он не уйдёт. И это будет концом. Не моим. Не его. Нашим.

— Если останусь ещё хоть на минуту… — он не договорил.

Глоток воздуха застрял у него в горле. Я слышала, как он пытается его проглотить, как мышцы его шеи напрягаются, как жилы на висках вздуваются тонкими синими нитями. Его грудь поднималась и опускалась — рвано, жадно, словно рядом со мной кислород превращался во что-то другое. Во что-то густое, горячее, непригодное для дыхания.

— Я больше не смогу уйти.

По моему телу прошла дрожь. Не холодная. Не от страха. От осознания — такого ясного, такого острого, что оно почти резало. Он не угрожал. Не соблазнял. Не играл в свои любимые игры, где каждое слово — ловушка, каждый взгляд — капкан. Он просто сказал правду. Голую, безоружную, страшную правду, которую люди прячут под семью слоями лжи, а он — в эту секунду — снял все слои и остался стоять передо мной без брони.

Я подняла руку. Медленно. Так медленно, что каждый палец, казалось, преодолевал сопротивление воды. И коснулась его запястья — того самого, где чешуя начинала таять, уступая место человеческой коже, розовой, воспалённой, как после ожога.

Под моими пальцами его пульс бился с дикой частотой.

— Виерис…

Он не дал мне закончить.

Его губы коснулись моего лба.

Я почувствовала, как от места поцелуя по телу растекается жар.

Он задержался. На секунду, которая длилась дольше, чем вся моя прошлая жизнь. Его ресницы коснулись моих бровей — мягко, невесомо, как крыло мотылька, случайно залетевшего в горящий дом. Его рука, та самая, с остатками чешуи, легла мне на затылок — не прижимая, не удерживая. Оберегая. Как оберегают вещь, которую боятся уронить. Как оберегают последнее, что осталось от того, кем ты был до того, как стал чудовищем.

А потом он отстранился.

Резко. Как отрывают пластырь от раны. Как выдёргивают нож, зная, что без него кровь хлынет быстрее.

Принц поднялся.

Я осталась сидеть. И смотрела.

Он шёл к двери. Высокий. Светловолосый. Его плечи были прямыми — слишком прямыми, той неестественной прямотой, которую принимает тело, когда хозяин приказывает ему не сгибаться, что бы ни происходило внутри.

Тень от его фигуры протянулась через всю комнату, коснулась моей кровати, прошла по моим коленям и замерла у порога, словно тоже не хотела уходить.

Лунный свет падал ему на спину. И сейчас принц казался совсем другим.

Не тем, кто вошёл в эту комнату. Тот был холодным, собранным, закованным в совершенство, как в латы. Этот — этот был человеком, который только что позволил себе на одну минуту перестать им быть, и теперь платил за это всем, что у него было.

У самой двери он остановился.

Не обернулся. Я видела только профиль — резкий, точёный, неподвижный. Только жилка на его виске билась, выдавая то, что лицо прятало.

— Спокойной ночи, Лиада.

Он произнес это так тихо, что слова растворилось в воздухе на полпути между его губами и моим сердцем. Но я услышала. Услышала всё. И то, что он сказал, и то, что не сказал: спи, потому что когда ты не смотришь на меня, я могу делать вид, что я всё ещё тот, кем должен быть.

Пауза. Одна. Единственная. В ней поместилось всё — и белые розы в саду, и тринадцать могил, и серебряная чешуя, и та незнакомая мне девочка, которая когда-то научила его смотреть на красоту в моменты боли.

— Пока я ещё способен тебя отпустить.

Дверь закрылась. Почти бесшумно.

Я осталась одна.

Комната была такой же, как минуту назад. Те же стены. Тот же матрас. Та же портьера, пропускающая лунный свет узкой серой полосой. Но всё изменилось. Даже воздух стал другим. Я прижала ладонь к щеке — туда, где его чешуя оставила тонкую белую царапину. Она пульсировала. Жила. Будто в ней осталось что-то от него — крошечный осколок того существа, которое проснулось в нём сегодня и посмотрело на меня вертикальным зрачком.

Я не плакала.

Я просто сидела и чувствовала, как внутри меня медленно, неотвратимо, с тихим треском раскалывается что-то большое. Не сердце. Что-то глубже. Что-то, у чего нет названия ни в одном языке — ни в том мире, откуда я пришла, ни в этом, где мне суждено жить.

Я поняла — он не ушёл.

Он отступил. На один шаг. На одну ночь. На одну последнюю ночь, пока он ещё мог выбирать.

А утром — утром он снова наденет свою маску. Снова станет принцем, наследником драконьего трона. Снова будет смотреть на меня так, словно я — ошибка в его идеальном уравнении.

Но я уже знала правду.

За этой маской не было пустоты. Я была там сегодня. Я касалась того, что под ней. И то, что я нашла — было страшнее любой жестокости.

Потому что жестокость можно пережить.

А то, что я почувствовала в его руках — невозможно забыть.