ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Виерис!

— Лиада!

Я с грохотом захлопнула папку с документами и посмотрела на мужа самым тяжёлым взглядом, на который была способна.

Император даже не дрогнул. Он стоял возле моего кресла и выглядел так, словно уже победил. Что особенно меня раздражало.

— Мне не нужен фамильяр, — твёрдо произнесла я. — Я не хочу пользоваться услугами фамильяра! Это — моя боль. И я буду терпеть ее сама.

— Нужен, — муж смотрел на меня со всем упрямством.

— Нет, — помотала головой я.

— Ты беременна! — его голос напоминал рык.

— Это не болезнь, — возразила я, глядя на целую стену картин в золотых рамах. У нас тут что ни комната, то музей. Окон. В золотых рамах ни люди, ни здания целиком, ни природа, а окна. От красивых витражей до строгих бойниц. Все окна, которые я видела, я зарисовывала. И теперь они украшали наши покои.

— Судя по количеству магических всплесков за последние три месяца, болезнь, — заметил император.

Я швырнула в него свитком.

Виерис поймал его, даже не посмотрев. Рука дёрнулась — лениво, почти небрежно — и свиток оказался у него в пальцах.

Точно так же он пять лет назад ловил мои истерики, мои слёзы, мои попытки сбежать. И точно так же — не глядя, не торопясь, с той самой раздражающей уверенностью человека, который знал: всё равно будет по-моему. Наглость. Невыносимая наглость.

За пять лет брака он стал ещё хуже. Гораздо хуже. Просто теперь ему никто не запрещал быть собой.

Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Кожа обивки была прохладной, гладкой, дорогой. Под пальцами хрустнула тонкая нить жемчуга, которой была оторочена подушка. Я машинально провела по ней, считая бусины. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.

Старая привычка. Считать. Контролировать. Держаться за что-то реальное, когда мир вокруг плывёт.

Только теперь мир не плыл. Теперь он стоял на месте. И это пугало больше всего.

За окнами императорского кабинета раскинулся сад. Где-то в его глубине журчит мой любимый фонтан, а солнце подсвечивает белые мраморные беседки.

А на моём столе лежала стопка документов. Я прошлась по ним пальцем.

Отчёты Академии.

Отчёты Министерства магии.

Отчёты комиссии по связям фамильяров.

Я невольно улыбнулась, гордясь собой неимоверно. Когда-то фамильяр считался человеком второго сорта. Теперь же это стало не рабством, а профессией. Причём уважаемой. Теперь фамильяром человек мог стать исключительно добровольно. Исключительно на оговорённый срок. Он имел право отказаться, расторгнуть связь, мог выбрать хозяина, получить защиту от государства.

За последние три месяца не погиб ни один фамильяр.

Ни один.

Иногда мне казалось, что именно этим Виерис гордился больше всего.

Хотя никогда бы в этом не признался.

Он не умел признаваться. Не умел говорить о том, что чувствовал. Вместо этого он менял законы. Переписывал уставы. Заставлял целую империю стать лучше — тихо, методично, с той самой одержимостью совершенством, которая когда-то сводила меня с ума в пыльной аудитории с кривым окном.

Я открыла глаза и посмотрела на него.

Он стоял у окна. Свет падал на его профиль так, что белые волосы казались почти прозрачными, а кожа — холодным мрамором. Тот самый профиль, который я когда-то видела в золотых рамах его комнаты. Тот самый, от которого у меня когда-то бежали мурашки по спине.

Только теперь он не прятался за картинами.

— Ты меня не слушаешь, — произнёс он.

Я подняла взгляд.

— Слушаю, — вздохнула я, улыбаясь собственным мыслям. До чего же он красив. И как же сильно я люблю его. Но от этого меньше спорить с ним я не стану. У меня тоже есть своё мнение по поводу многих вещей и событий.

— Нет!

— Слушаю, — произнесла я, беря из вазы конфету и с шуршанием разворачивая её. Нет, всё-таки с орехом мне больше нравится, чем с вишней. Может, я вишню просто переела?

— Тогда повтори, что я сказал.

— Ты опять хочешь приставить ко мне фамильяра, — с расстановкой произнесла я, понимая, что не хочу отдавать никому свою боль. Я считала, что это неправильно.

— Правильно.

— И я опять отвечаю нет, — пожала плечами я, скатав фантик в шарик.

— Неправильный ответ, — покачал головой муж.

Я закатила глаза. И тут же поймала себя на том, что улыбаюсь. Потому что пять лет назад я закатывала глаза от страха. А сейчас — от нежности.

Разница была огромной. Он медленно обошёл стол.

Белые волосы отросли немного длиннее.

Фиалковые глаза по-прежнему заставляли министров бледнеть.

Только теперь в них стало больше жизни. Больше огня. Больше свободы. Больше дракона.

Иногда я ловила его взгляд и вспоминала того принца, который когда-то боялся собственного сердца сильнее смерти.

Казалось, это было в другой жизни.

В той жизни, где была ритуальная комната. Холодный камень. Молния, рвущая грудь на части. И тринадцать безымянных могил за оградой, о которых теперь не помнил никто, кроме нас двоих.

И Белита.

Я невольно покосилась на пустое кресло в углу кабинета. Когда-то на спинке такого же кресла где-то в Академии сидел ворон. Когда-то он смотрел на меня своим немигающим чёрным глазом и говорил хриплым, древним голосом: «Эта тоже умрёт. Рано или поздно».

Я до сих пор не знала, как к этому относиться.

С одной стороны — ворон убил тринадцать девушек. С другой — он любил Виериса той самой страшной, извращённой, почти отцовской любовью, которая душит во имя великой цели.

Иногда мне казалось, что Виерис тоже не знает.

— Мне не нравится, когда тебе больно, — произнёс он, а руки легли на мои плечи.

Голос стал серьёзным. Я подняла голову.

Он стоял надо мной. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — ночные цветы, магия и что-то горькое, запретное. Тот самый запах, который когда-то заставлял меня просыпаться в холодном поту. А теперь — который возвращал меня домой.

Я замолчала.

Он подошёл ещё ближе.

Очень близко.

— Виерис… — прошептала я, зная, что он будет добиваться своего, как тогда в тренировочном зале. Шаг, поворот, удар… Или шаг, удар, поворот… И так бессчетное количество раз.

— Нет.

Теперь его очередь была перебивать. Я вздохнула, приготовясь слушать.

— Ты принимала боль за меня. И я не хочу снова стать причиной твоей боли!

Я почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись моей руки.

Кожа была горячей. Всегда горячей. С той самой ночи, когда он выпустил дракона, его тело перестало быть холодным. Я помнила, как когда-то вздрагивала от его прикосновений. А теперь — искала их. Как единственное, что удерживало меня на месте, когда мир вокруг начинал плыть.

— Если ты не хочешь фамильяра, я готов стать им. Не переживай, боль я стерплю…

Что-то болезненно сжалось внутри. Я вспомнила, как в моей комнате, в темноте, он шептал мне в губы: «Лучше бы я никогда тебя не выбирал». А я не открыла глаз. Потому что боялась: если открою — всё исчезнет.

— Ты хоть себе представляешь, что это такое, — тихо сказала я. — Ты этого не переживешь!

— Я? Не переживу? — в голосе слышалась сталь. — Хочешь сказать, что я не выдержу боли, когда любимая женщина дарит мне наследника? Что плохого в том, что я готов вытерпеть это вместо тебя?

Я уже открыла рот для очередного спора.

Но в этот момент ребёнок толкнулся. Сильно. Прямо под ладонью.

Виерис замер.

Мгновенно.

Мне показалось, что время остановилось.

Я видела, как дрогнули его ресницы. Как напряглась линия челюсти. Как его пальцы — те самые, которые когда-то ломали кости, которые когда-то рисовали цветы помадой на униженных герцогах, которые когда-то сжимали горло ворона — теперь замерли в воздухе, боясь пошевелиться.

— Это то, что я думаю?

Голос стал совсем другим.

Не императорским. Не принца. Не того человека, которого боялись короли соседних государств.

А просто — Виериса. Того, который когда-то стоял в пыльной аудитории и спорил со мной о кривом окне. Того, который кормил меня конфетами, украденными из кабинета собственного отца. Того, который шептал в темноте: «Не открывай глаза».

Я улыбнулась.

— Да, — моя улыбка стала шире.

— Он опять это сделал, — послышался голос, пока я гладила живот.

— Она, — поправила я.

— Он, — поправил меня муж.

— Она, — уперлась я.

— Мы ещё даже не знаем, — услышала я шёпот, чувствуя, как его рука ложится мне на живот.

Виерис ждал. Он ждал, когда снова будет толчок. Но толчка не было.

— Почему, когда я кладу руку на твой живот, он перестает толкаться? Кто-нибудь мне это объяснит? — в его голосе было явное недовольство.

— Я не знаю, — пожала я плечами. — Может, он думает, что это — прямое покушение на императора?

— Ты хочешь сказать, что он уже успел выучить законы империи?

Я рассмеялась. И смех вышел настоящим, глубоким, тёплым, живым.

Он опустился на колени возле кресла. Император. Повелитель половины континента.

Человек, которого боялись короли соседних государств. И сейчас он смотрел на мой живот так, словно там находилось самое великое чудо мира. Возможно, так и было.

Его ладонь легла поверх моей.

Тёплая.

Надёжная.

Родная.

Я смотрела на его руку и вспоминала другую. Ту, которая когда-то лежала на моём запястье в ритуальном круге. Ледяная. Мёртвая. Чужая.

А теперь — тёплая. Живая. Моя.

За окнами шумел дворец.

Где-то далеко министры наверняка искали своего императора.

Снова.

Я видела, как за дверью мелькнула тень камергера. Как он застыл, не решаясь войти. Как медленно, осторожно отступил обратно в коридор.

Пусть подождёт.

— На что это хоть похоже? — спросил Виерис, водя рукой по моему животу.

— Эм… Мне сложно сказать… — задумалась я. — Мне сложно подобрать слова. Как будто внутренние органы пинаются… Это сложно объяснить.

Только он убрал руку, как я почувствовала пинок. Тут же прижав руку к животу.

— Опять?

— Извините, он мне расписание не давал, — развела я руками.

Я рассмеялась. И на этот раз смех был таким громким, что за дверью снова зашептались.

Пусть шепчутся.

Пусть весь мир шепчется.

А мы — мы будем смотреть на кривые окна. И кормить друг друга конфетами. И спорить о том, кто кого выбрал.

P.S.

— Ты как?

Дверь за придворными закрылась, а я наконец-то смогла выдохнуть спокойно. Я лежала на подушках и смотрела на мужа. На руках сопел завернутый в одеяло младенец. Наш сын.

Или, если верить Виерису, будущий покоритель мира, величайший дракон Империи и вообще совершенство во плоти.

Лично мне пока что он напоминал очень громкий свёрток и маленькое счастье в одеяле. Я еще не поняла, но уже почувствовала такое тепло в груди, что хотелось обнять его не руками. Душой.

Виерис стоял возле кровати. Как всегда идеально прямой, спокойный, невозмутимый. Он принимал поздравления, как и подобает императору. Ни один мускул не дрогнул на его лице за всё время родов.

Он не кричал. Не показал ни капли слабости.

— Хорошо, — ответил он.

Слишком быстро, словно ответ был готов заранее.

Я прищурилась.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь.

— Лиада…

— Виерис.

Он тяжело вздохнул, а я слышала разговоры целителей в коридоре. Целая делегация принимала роды государственной важности. Так что все прошло гладко.

Мы с мужем остались одни.

И только тогда произошло чудо.

Император медленно дошёл до кресла. Сел. Закрыл глаза. И с шумом втянул воздух сквозь зубы, а потом выдыхая, словно выпуская боль.

Я победно улыбнулась.

Попался.

Его рука всё ещё лежала на животе.

Там, где связь приняла на себя большую часть того, что должна была пережить я. Конечно, связь была не полной. Она просто передавала всю мою боль ему. Я спорила и сопротивлялась до победного. Но разве с ним поспоришь?

— Очень больно? — прошептала я, осторожно садясь на кровати.

Он открыл один глаз.

— Не настолько, насколько было бы тебе.

— Это не ответ.

— Тогда да, — послышался сдавленный голос.

Я тихо рассмеялась. Виерис посмотрел на меня взглядом человека, пережившего войну.

— Значит так. Второй ребёнок не раньше чем через пять лет. Думаю, пяти лет мне хватит, чтобы отойти от этого. И немного забыть…

Конец