Глава 30

Глава 30

Эта мысль была настолько абсурдной, что я почти рассмеялась. Сухо, беззвучно, с горьким привкусом в горле.

Конечно. Очень смешно. Раны принца переходят ко мне. Боль принца переходит ко мне. Увечья принца переходят ко мне. А что переходит от него ко мне? Холодные руки? Дурной характер? Патологическая ненависть к неправильно застегнутым пуговицам и прочим несовершенствам.

Я закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно, считая вдохи. Нужно было помыться. Смыть с себя запах страха, кровь и его подавляющее присутствие. Смыть его пальцы со своей кожи. Смыть этот день, если такое вообще было возможно.

Я вернулась в ванную, нюхая рубаху. Да, рубашку в стирку однозначно. Я так вспотела, что от меня пахнет как от боевого мага после тренировки!

На полке в идеальном порядке выстроились флаконы из темного, непрозрачного стекла: шампуни, масла, соли. Дорогие средства, названия которых я видела только у богатых студенток первого сорта.

Я осторожно, почти благоговейно открыла один из флаконов.

Запах ночных цветов ударил в нос.

Я тут же захлопнула крышку, словно обожглась.

Конечно. Даже мыло здесь пахло им.

— Прекрасно, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Теперь я буду мыться его высокомерным величеством.

Сама мысль показалась мне настолько нелепой, что я фыркнула.

Горячая вода почти мгновенно наполнила глубокую ванну густым, обволакивающим паром. Я опустилась в нее осторожно, зажмурившись от удовольствия и боли одновременно. Тело ныло после ритуала, после магической молнии, после всех сегодняшних шагов, которые я делала вопреки тому, что должна была лежать пластом в лазарете.

Вода обняла кожу мягко, почти ласково, забирая напряжение. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что за весь этот бесконечный день это было первое прикосновение, которое ничего от меня не требовало.

Я сидела в воде, пока пальцы не сморщились, а мысли не стали тяжелыми и вязкими, как смола. Несколько раз я поднимала руку, разглядывая заживший шрам. И каждый раз мне становилось холоднее, несмотря на обжигающую воду.

Когда я наконец вышла, завернулась в мягкое пушистое полотенце и вернулась в спальню, то замерла на пороге.

На маленьком круглом столике у окна стоял ужин.

Настоящий.

Не серая, безвкусная каша, похожая на овсянку с гренками из столовой второго сорта. Не омлет, который выглядит еще хуже, чем на вкус. Не жидкий суп, в котором овощи давно забыли, что когда-то были овощами.

На столе стояла глубокая тарелка с горячим, ароматным мясным рагу. Рядом — белый, еще теплый хлеб, сливочное масло, ломтики сыра, медовые яблоки, маленький кувшин с молоком и фарфоровый чайник, из носика которого лениво поднимался пар.

Я медленно подошла ближе. Живот предательски, болезненно сжался от голода.

На соседнем кресле лежала форма.

Я сначала решила, что ошиблась комнатой. Нет. Мой потрепанный чемодан по-прежнему стоял у стены. Мои старые, стоптанные ботинки — у кровати. Моя выцветшая сумка — на стуле.

Но форма была не моя.

Я осторожно взяла пиджак двумя пальцами, ожидая подвоха. Ткань оказалась тяжелой, мягкой, бархатистой. Темная, почти черная, но с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы.

Подкладка — гладкий, холодный шелк. Пуговицы — золотые. Настоящие, тяжелые, не крашеная медь. На манжетах тончайшая вышивка серебряной нитью.

Форма элитных студентов. Нет. Даже лучше.

Я провела пальцем по жесткому воротнику, и внутри поднялось странное, тошнотворное чувство. Это было красиво. Дорого. Изысканно.

Хоть родители богатых студентов и оплачивали обучение фамильяра, чтобы тот защищал их деточку от боли, увечий и прочих неприятностей, но форма у нас сильно отличалась от хозяйской.

Но, отдать должное, выдавали ее каждый месяц. Однако сама форма приходила в негодность еще быстрее.

Я часто задумывалась над тем, а справедливо ли это?