Глава 87

Глава 87

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Его глаза начали меняться. Как только зрачок стал вытягиваться, он резко развернулся и направился к двери.

Дверь щёлкнула — тихо, почти ласково, словно принц не закрывал её, а отпускал.

Я стояла посреди комнаты, не двигаясь, и смотрела на тёмное дерево полированной столешницы, в котором ещё секунду назад отражался его силуэт.

В ушах звенело. На языке всё ещё таял последний, четвёртый кусочек шоколада — горький, с забытым вкусом вишни, оставляющий во рту привкус чужого дворца и чего-то запретного.

Я провела языком по нёбу, пытаясь собрать остатки вкуса, и тут же себя за это возненавидела.

В коридоре стихли шаги. Не резко, не торопливо, скорее, размеренно, как метроном. Как у человека, который никогда никуда не опаздывает, потому что время само подстраивается под его ритм.

Я осталась одна.

Комната вдруг стала другой. Раньше она казалась мне золотой клеткой — роскошной, чужой, давящей. Теперь она казалась просто… пустой. Слишком просторной для одного человека. Слишком тихой.

Я медленно опустилась на край кровати. Пружины под тонким матрасом жалобно скрипнули, и этот звук показался мне почти человеческим — живым, уставшим, одиноким.

На столе, у самого края, ровной линией лежали конфеты.

Четыре штуки. Чёрные обёртки с золотым тиснением — герб Баллардов, дракон, сжимающий корону. Я смотрела на них и чувствовала себя так, будто это были не сладости, а что-то другое.

Я протянула руку. Пальцы дрожали. Взяла ближайшую, повертела в ладони. Бумага оказалась на удивление тяжёлой, вощёной, с лёгким запахом пчелиного воска и чего-то пряного — гвоздики, может быть, или мускатного ореха.

Императорские.

Сам наследник престола зашёл в кабинет собственного отца — человека, которого в Академии называли не иначе как «его величество» и произносили это шёпотом, с плохо скрытым страхом — и стащил оттуда конфеты. Для меня. Для фамилярки.

Я нахмурилась, и в висках что-то тупо дёрнулось.

Нет. Это слишком безумно. Мозг отказывался складывать этот пазл. Принцы не воруют конфеты. Принцы не извиняются. Принцы не кормят с руки тех, кто для них — расходный материал.

Может быть, он просто машинально сунул их в карман, проходя мимо вазы. Может быть, хотел съесть сам, во время тренировки. Может быть, у него в карманах всегда лежит горсть сладостей, и он раздаёт их всем подряд, как милостыню.

Я поднесла конфету ко рту — и тут же отдёрнула руку, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Не от шоколада. От самой мысли, что я собираюсь есть то, что он мне дал. Что я принимаю его извинение. Что я позволяю ему…

Мой взгляд скользнул по столу.

И замер.

Что-то было не так.

Я не сразу поняла, что именно. Сначала это было просто ощущение — лёгкое, неясное. Что-то выпало из привычного порядка вещей. Что-то сместилось на полшага в сторону.

Я медленно поднялась. Матрас снова скрипнул, уже громче, недовольно.

Сделала шаг. Ещё один. Босые ступни ступали по холодному камню, и этот холод поднимался выше, по щиколоткам, по икрам, оседая где-то под коленями тяжёлым, ватным онемением.

Вчера вечером дневник лежал здесь.

Прямо рядом с чернильницей. Я помнила это с почти болезненной отчётливостью — помнила, как своими руками положила его на стол, помнила, как краем глаза видела потёртую тёмно-синюю обложку, помнила, как пальцы задержались на ней на секунду дольше, чем нужно.

Стол был пуст.

Я резко нагнулась посмотреть, не упал ли он?

Ничего.

Я почувствовала, что не доверяю себе. А вдруг мне показалось, что я его туда положила? Но на самом деле я сунула его под учебники? Я сдёрнула стопку учебников. Новые, тяжёлые, с золотым тиснением на корешках. Под ними — только голая столешница.

Сердце сделало странный кувырок — не упало, нет. Оно словно зацепилось за что-то внутри и повисло, дёргаясь, как пойманная на крючок рыба.

Нет.

Нет.

Нет.

Я бросилась к чемодану. Крышка откинулась с глухим стуком, и я начала выворачивать его наизнанку, швыряя вещи прямо на кровать — не складывая, не разбирая, просто вытряхивая, как мусорное ведро.

Платье — шмяк. Учебники — глухой удар. Тетради, рассыпавшиеся веером. Запасные чулки, скатанные в тугой узел. Маленький мешочек с серебряной шпилькой, которую я нашла в шкафу.

Пусто.

Дневника не было.

Я рванула к столу. Дёрнула верхний ящик — он выехал с тихим стоном, и я заглянула внутрь, почти ожидая увидеть там потёртую синюю обложку, прижавшуюся к стенке, как испуганный зверёк.

Ничего. Только чистое, пахнущее кедром дерево.

Второй ящик. Третий. Я открывала их один за другим, всё быстрее, всё грубее, и с каждым пустым отсеком внутри меня разрасталось что-то холодное и колючее, похожее на панику, но более тяжёлое, более липкое.

Руки дрожали. Я смотрела на свои пальцы — тонкие, с въевшимися в кожу чернилами от вчерашнего Кодекса — и не узнавала их. Они были чужими. Как будто принадлежали кому-то другому, кто сейчас жил в моём теле и паниковал вместо меня.

Я застыла посреди комнаты.

Воздух стал густым. Дышать было трудно — не от страха, а от какой-то вязкой, тягучей плотности, словно комната наполнилась водой, и я стояла по горло в ней.

Потом медленно выпрямилась.

В голове возникло его лицо.

Белые волосы, собранные в низкий хвост чёрной бархатной лентой. Фиалковые глаза — те самые, в которых вчера на мгновение, всего на одно безумное мгновение, мне показалось, что я увидела что-то настоящее. Что-то живое.

И место возле стола.

Именно там он стоял. Именно там. Пока кормил меня этими проклятыми конфетами. Пока заставлял жевать, пока говорил о своём отце, пока смотрел на меня так, словно я была уравнением, которое он не мог решить.

Слишком долго.

Слишком близко.

Слишком… методично.

Я медленно вдохнула. Воздух пахло его парфюмом — тем самым, с нотками ночных цветов и отголоска магии, — который въелся в шторы, в ковёр, в моё собственное платье. Пахло им. Даже сейчас, когда его здесь не было.

— Нет… — прошептала я.

И тут же полезла в то секретное место под столом, где нашла дневник. Это последнее место, где его можно было найти. Последняя надежда.

Панель отошла, и я даже засунула руку в надежде почувствовать знакомую шероховатость обложки.

Нет. Дневника здесь нет.

Потом я вспомнила, как принц отвлекал меня разговором. Как заставлял смотреть в глаза. Как подходил всё ближе, пока моя спина не упёрлась в стол. Как клал конфеты на край — ровно, аккуратно, одну за другой — и как его пальцы каждый раз задерживались на моих губах на долю секунды дольше, чем было нужно.

Это был отвлекающий манёвр.

И внутри что-то щёлкнуло — тихо, почти неслышно, как замок, в который наконец-то попал ключ.

— Ах ты…

Я резко развернулась к двери.

Неужели он его забрал?