Глава 97

Глава 97

Крик вырвался сам.

Не из горла — из того места под ребрами, где жила связь, где чужая магия впилась в меня, как корень в расколотый камень.

Крик прошел сквозь сжатые челюсти, сквозь стиснутые зубы, сквозь всё, чем я пыталась его удержать, и вырвался наружу — громкий, отчаянный, нечеловечески охрипший. Звук, который не принадлежал мне. Звук, который издаёт зверь, когда капкан смыкается на кости.

Мне показалось, что кто-то вогнал раскалённый крюк прямо под ребра и теперь медленно, с садистской тщательностью, проворачивает его внутри.

Боль была бы милосердием по сравнению с этим методичным копанием. Кто-то чужими, холодными, безжалостными пальцами раздвигал то, что должно было оставаться закрытым, разрывал нити, которые сшивали меня изнутри, и рассматривал каждый узел магии на свету.

Воздух исчез полностью. Как будто ритуальная комната вдруг оказалась на дне океана, и давление воды вытеснило из моих лёгких последнюю молекулу кислорода. Грудная клетка сжалась, ребра сошлись, как створки захлопывающейся книги, и я попыталась вдохнуть. Не смогла. Рот открылся, губы раздвинулись, но внутрь не вошло ничего.

Боль была повсюду.

В груди — тупым, пульсирующим жаром, от которого казалось, что сердце варится в собственной крови.

В позвоночнике — тонкой, острой нитью, протянувшейся от копчика до основания черепа, и каждый позвонок на этой нити звенел, как камертон, настроенный на частоту пытки. В висках — давящим, ритмичным стуком, будто кто-то забивал гвозди в кость, по одному, с паузами, чтобы я успевала осознать каждый удар.

Боль текла по венам, и каждая капля несла с собой огонь. Я чувствовала, как она густеет, замедляется, превращается в кипящую смолу, которая вот-вот застынет и разорвёт сосуды изнутри.

Даже в зубах. Зубы ныли, вибрировали, крошились — или мне казалось, что крошатся, — и я сжимала челюсти так сильно, что слышала хруст, и не знала, то ли это эмаль, то ли кости черепа.

Боль заполнила меня целиком.

До последней клетки.

До последней мысли. Не осталось даже страха. Страх требует пространства, а пространства не было. Была только боль, белая, абсолютная, всепоглощающая, и в этой белизне я терялась, распадалась, переставала быть.

Я больше не видела ритуальную комнату.

Не видела серых стен, черной мозаики под ногами, холодной и гладкой, фиолетового свечения лишней линии, магов в их темно-синих мантиях, склонённых над архивными чертежами. Не видела ректора, стоявшего у входа с опущенной рукой, с лицом-маской, с шрамом, который знал эту боль лучше любого из них.

Только белый, ослепительный свет боли.

И в этом свете — ни теней, ни формы, ни глубины. Только бесконечная, плоская, невыносимая белизна.

— Удерживайте связь! — услышала я чей-то голос.

Словно из-под воды. Из-под толщи черной, ледяной воды, в которую меня опустили, привязав к ногам камни. Бульканье слов, которые теряли смысл, не успев долететь до сознания.

— Она нестабильна!

— Я вижу отклонение в связи!

Это маг. Тот, что с хищным лицом и глазами цвета выцветшей стали. Его голос был ближе. Резче. В нём звучало не беспокойство — азарт. Азарт человека, который вскрыл замок и теперь видит, что внутри.

— Продолжайте! Надо выяснить, что это такое…

Меня снова обожгло вспышкой. Короткой, абсолютной, выжигающей всё, что еще оставалось живым. Словно кто-то влил мне в вены расплавленное серебро, и оно потекло по сосудам, выжигая их изнутри, превращая плоть в пепел, кости — в стекло, а связь — связь, ту самую, что жила под ребрами и дышала моим дыханием, — в оголенный, трепещущий нерв.

Я уже не понимала, где кончается мое тело и начинается боль. Границы стирались. Края размывались. Я была не человеком. Я была сосудом, и в этот сосуд вливали огонь.

Мир плыл и рассыпался. Как фреска на сыром потолке — кусками, пластами, обнажая под краской серый, безжизненный камень. Трещал по швам. Я слышала этот треск. И вдруг среди этой боли появилось что-то еще.

Не извне. Изнутри. Из той самой точки под ребрами, куда влилась чужая магия, где жила связь, где пульсировало то, что соединяло меня с человеком, которого я ненавидела, боялась и — нет. Не думай об этом. Не сейчас. Не в этом белом огне.

Что-то чужое.

Сильное.

Настолько сильное, что даже боль отступила на мгновение. Не исчезла — отступила. Как зверь, почуявший более крупного хищника. Как пламя, на которое подули ледяным ветром. На долю секунды — на долю удара сердца — я почувствовала себя. Своё тело. Свои руки, прижатые золотистыми нитями к бокам. Свои босые ступни на холодной мозаике. Свой рот, полный крови. Свои глаза, широко распахнутые, немигающие.

А потом это чужое чувство накрыло меня.

Ярость.

Холодная. Темная. Огромная.

Она ворвалась. Сломала двери души. Вышибла стены. Заполнила всё пространство внутри меня, вытесняя боль, вытесняя страх, вытесняя воздух, мысли, саму меня.

Я никогда в жизни не испытывала ничего подобного. Злость — да. Я злилась на Ронна, на Академию, на систему, на принца, на себя. Но это была злость человека — маленькая, горячая, дрожащая, как спичка на ветру.

А эта ярость казалась живой.

Я задохнулась. Не от боли — от понимания. Связь. Это шло через связь. По тем самым нитям, что сшивали нас изнутри, по тому каналу, который проложили в ритуальном круге, по той дороге, которую он открыл, произнеся слова «теперь мои раны — твои».

Я была его щитом. Его живым, дышащим щитом. Но сейчас щит работал в обратную сторону.

Главный маг резко отдернул руку, разглядывая пальцы с удивлением.

Я услышала это движение — резкий взмах ткани мантии, звяканье серебряных медальонов.

— Что за…

Его голос оборвался на полуслове. Внутри меня поселилось крошечное, темное, постыдное злорадство существа, которое увидело, что его мучитель тоже умеет бояться.

Я услышала или почувствовала, я уже не понимала, что правда, а что нет, шаг.

Потом еще один.

Где-то далеко. За пределами комнаты. За толстыми каменными стенами. Это были шаги человека, который бежит. Которому все равно, что он разрушает на пути.

Потом чьи-то голоса в коридоре — испуганные, срывающиеся, перебивающие друг друга.

Грохот. Снова. Ближе. И в этом грохоте я услышала не удар по камню — я услышала удар по магии. По тем самым защитным чарам, которые должны были удерживать, не пускать, охранять. Они трещали. Я чувствовала это кожей.

Но я уже почти ничего не понимала.

Перед глазами все плыло. Белый свет боли сменился серым, потом красным, потом черным. Цвета сменяли друг друга, как страницы в книге, которую листает ветер, и на каждой странице было написано одно и то же: конец. Конец. Конец.

Боль снова накрыла меня.

На этот раз вместе с чужой яростью.

Они смешались. Переплелись. Стали одним целым. Как две реки, впадающие в одно русло, как два яда, которые вместе становятся смертельнее, чем по отдельности.

— Немедленно прекратите! — рявкнул один из магов. Тот, с тонким, хищным лицом. Его голос сорвался, стал визгливым, потерял всю сталь, которую он носил, как мундир. — Отпустите её! Вы можете навредить принцу!

— Нет! Мы должны разобраться, что не так с этой связью!

Главный маг. Его голос. Его руки снова тянулись ко мне — я чувствовала это, чувствовала, как его пальцы, горячие от магии, приближаются к моей груди, к тому месту, где связь пульсировала, оголенная, кровоточащая, беззащитная.

— Я почти добрался до ядра! Ещё немного, и я…

Дверь распахнулась.

Не открылась. Не распахнулась — разлетелась. С такой силой, что каменная створка, веками охранявшая эту комнату, ударилась о стену, и от удара по штукатурке побежали трещины — тонкие, извилистые, как вены на ладони старика.

Грохот прокатился по ритуальной комнате, отразился от стен, от потолка, от черной мозаики пола, и в этом грохоте было что-то окончательное. Точка. Конец предложения, после которого начинается новый абзац.

На мгновение все замерли.

Маги. Ректор. Даже защитные чары — те самые золотистые нити, что удерживали меня, — на долю секунды замерли, дрогнули, как будто и они почувствовали то, что вошло в комнату вместе с этим грохотом.

Я не могла повернуть голову. Не могла даже моргнуть. Золотистые нити держали меня неподвижной, но я почувствовала — он здесь.

И впервые с момента нашего знакомства я почувствовала не холодное спокойствие Виериса Балларда.

Не его безразличие — за которым он прятался, как за крепостной стеной, и которая делала его неуязвимым и недоступным. Не его высокомерие — то тонкое, отточенное, как скальпель, презрение, с которым он смотрел на мир и на меня. Не его вечный контроль — ту безупречную, выверенную маску, за которой не было видно ничего, кроме фиалковых глаз и безукоризненно прямой осанки.

А нечто совершенно другое. Нечто настолько опасное, что у меня похолодела кровь.

— Что вы делаете?

Голос прозвучал негромко и почти спокойно.

Тихий. Ровный. Без интонаций. Без дрожи. Так говорят люди, которые держат в руке нож и ещё не определились с жертвой.

Но от него по спине пробежали мурашки даже у меня.

Потому что такой голос бывает у человека, который пытается удержаться на последней грани.

Пока ещё пытается.