Эпилог

Вечерний воздух в нашем тихом, уединенном поместье был густо пропитан сладким, пьянящим ароматом цветущей где-то за оградой белой акации и терпким, уютным запахом печёных яблок, доносившимся из распахнутых окон кухни.

Я сидела в глубоком плетеном кресле на широкой, просторной террасе нашего дома, медленно потягивая прохладный морс и всей грудью вдыхая этот покой, эту благословенную тишину, что была для меня дороже любых наград.

Пять лет. Целая жизнь, отделявшая меня от той девушки с натянутыми, как струны, нервами и вечным страхом в глазах.

Моя интуиция, когда-то всегда натянутая до звона, готовая в любую секунду крикнуть о засаде и выставить щит, давно расслабилась.

Она оттаяла, как весенний лед, и теперь не выла сиреной, предупреждая об опасности, а лишь тихо, умиротворенно мурлыкала где-то глубоко внутри, предвкушая простые, земные радости — его возвращение, смех сына, теплый вечер.

Вот и сейчас. Она мягко шевельнулась, но не от тревоги, а от радостного ожидания.

В дальнем углу нашего большого, запущенного в самой своей милой небрежности сада, там, где росли старые, раскидистые липы, воздух вдруг задрожал, замерцал тончайшей перламутровой дымкой — сработал хорошо замаскированный артефакт перехода.

И из этой переливающейся завесы, словно выходя из самой тени, широким, уверенным шагом вышел Блад.

Он выглядел уставшим. Но не так, как после многочасового боя — не было в нем той яростной, кипящей энергии, того заряда агрессии.

Нет, это была иная усталость — глубокая, застойная, усталость от бесконечных разговоров, от людской глупости, упрямства и предрассудков.

Его волосы, пепельно-белые, как и много лет назад, были по-прежнему собраны в тугой, низкий хвост у самого затылка, но на нём не было ни парадного мундира, ни даже простой рабочей формы.

Простые, добротные льняные брюки и темная рубашка с расстегнутым воротом — вот и весь его наряд.

Он даже свою знаменитую полумаску, этот символ его прошлой жизни, в стенах Академии больше не носил, разве только во время редких, показательных выступлений для высоких гостей.

Я не могла сдержать широкой, счастливой улыбки и уже собиралась подняться ему навстречу, но меня опередили, причем с оглушительным, не оставляющим шансов треском.

Противная дверь из старого, темного дуба, ведущая в гостиную, с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и из неё, словно маленький, заряженный безудержной энергией пепельный вихрь, вылетел наш сын.

— Па-а-а-па! — заливисто, на весь сад, пронзительно крикнул трехлетний Тай, босой, в помятых коротких штанишках и с растрепанными темными вихрами, и, не разбирая дороги, понесся по мягкой, прохладной траве прямиком к Бладу.

Я замерла на месте, затаив дыхание, как зачарованная наблюдая за этой сценой. Мое сердце, казалось, забывшее о былых бурях, каждый раз делало немыслимый, восторженный кульбит при виде этого зрелища.

Блад, тот самый Блад, чье имя еще несколько лет назад заставляло сжиматься сердца даже у самых отчаянных бойцов, самый жестокий и эффективный убийца Империи, чьи ловкие, сильные руки унесли сотни, если не тысячи жизней, бросил свою дорожную сумку из грубой кожи прямо на землю, присел на одно колено и без тени сомнения распахнул объятия навстречу маленькому снаряду.

— Попался, мой котёнок, — его низкий, грудной голос прозвучал привычно мягко, почти нежно.

Он легко, словно перышко, подхватил малыша на лету и с тихим, счастливым смехом, которого никто, кроме нас, никогда не слышал, высоко поднял его над своей головой, покрутил.

Тай заливался счастливым, беззаботным хохотом, вцепившись крохотными, но цепкими ручонками в отцовские волосы, пытаясь удержаться.

У него были мои иссиня-черные, непослушные волосы, но глаза… Глаза были стопроцентно отцовские. Два пронзительно-голубых, ясных, как горное озеро, омута, в которых я когда-то тонула от страха и непонимания, но в которых сейчас плескалась, переливаясь, только безграничная, чистая нежность и обожание.

Я подошла к ним неспешно, давая им насладиться моментом, утопая в этом чувстве полного, абсолютного счастья.

Блад, наконец, опустил сына, но не отпустил его, а усадил поудобнее на сгиб своего сильного локтя, крепко прижимая к себе.

— Тяжелый день, господин ректор? — тихо, с легкой, любящей насмешкой поддразнила я его, подходя ближе.

Он усмехнулся одними глазами, и в их синеве вспыхнули знакомые, дорогие мне искорки. Потом он медленно перевел взгляд на меня, и в нем читалась вся та усталость, что я заметила издалека.

— Всего лишь заместитель ректора, не напоминай. И да… Они просто невыносимы сегодня. Все до одного.

Он сделал шаг ко мне и, все так же не выпуская из объятий притихшего и устроившегося у него на руке Тая, своей свободной, сильной рукой притянул и меня к себе, прижав к своему плечу.

Я уткнулась носом в ткань его рубашки, пахнущую дорогой пылью, пергаментом и чем-то неуловимо, неизменно своим, родным.

— Светлые члены совета всё ещё свято верят, что все тёмные — это исчадия ада, рожденные лишь для убийства. А тёмные старейшины, в свою очередь, считают всех светлых трусливым, беспомощным кормом, годным лишь на пушечное мясо, — он выдохнул, и в его голосе прозвучало искреннее, вымотанное раздражение.

— Я в итоге отобрал всего десятерых. Самых упрямых, самых талантливых. Две смешанные пары среди них. Квиластр, узнав, чуть не поседел на месте, рвёт на себе остатки волос и пророчит нам неминуемый, громоподобный провал и позор на всю Империю.

— Он всегда пророчит провал, — я мягко провела кончиками пальцев по его щеке, стирая дорожную пыль. — А ты, как всегда, докажешь ему и всем им, что он неправ. У тебя уже получается. Я вижу.

Блад больше не служил Империи как простой наемник, исполняющий приказы.

Император, будучи человеком дальновидным и прагматичным, был настолько впечатлен нашей с Бладом первой демонстрацией универсальности, что дал ему почти невыполнимое, титаническое задание: планомерно, шаг за шагом, реформировать саму Академию мистиков.

Найти, отобрать и обучить таких, как мы. Универсальных мистиков, способных видеть дальше вековой вражды. Тех, кто мог бы работать в паре, в связке, стирая устаревшие, мешающие границы между светом и тьмой, создавая нечто новое, более сильное и совершенное.

А я… я больше не была просто щитом. Я была его женой. Матерью его ребенка. Его советчиком и единственным пристанищем.

— Ма-а-ам, — Тай, наигравшись с отцом, протянул ко мне свои пухлые, теплые ручки, и я с готовностью, с чувством глубокого, безмятежного счастья, забрала у Блада этот теплый, упругий, пахнущий детством, солнцем и печеными яблоками комочек.

Сын тут же уютно устроился у меня на груди, инстинктивно прижимаясь щекой к той самой метке на моей шее, которая когда-то чесалась и беспокоила, а давно уже стала просто неотъемлемой, мирной частью моей кожи, моим вторым именем.

— Ты очень устал, — тихо, уже без веселья, прошептала я, глядя в его глаза, в которых читалась не только усталость, но и та тяжесть ответственности, что он взвалил на свои плечи.

В ответ он просто прижался своим теплым, твердым лбом к моему лбу, закрыв на мгновение глаза. В этом жесте было столько доверия, столько беззащитности, которую он не показывал больше никому на свете.

В этот миг он ограждал нас с Таем, наш маленький мирок, от всех проблем, от всего большого, сложного и неприятного мира.

— Теперь нет, — так же тихо ответил он, и в его голосе вновь зазвучали теплые, живые нотки.

Его губы медленно, будто боясь спугнуть мгновение, нашли мои. Этот поцелуй был не страстным и не требовательным. Он был мягким, глубоким, бесконечно нежным и спокойным.

Это был поцелуй мужчины, который прошел долгий, трудный день и наконец-то вернулся туда, где его ждут и любят, вернулся в свой настоящий, единственный дом.

— Идём уже, — прошептал он мне прямо в губы, его дыхание смешалось с моим. — Я, кажется, чую свое любимое жаркое в глиняных горшочках. Неужели ты его приготовила?

— Ты всегда его чуешь, даже если я его и не готовила, — рассмеялась я в ответ, чувствуя, как по телу разливается приятная, согревающая волна.

Он легко, одной рукой, подхватил с земли свою брошенную сумку, а другой, сильной и надежной, крепко обнял меня за талию, и мы втроем, одной неразрывной цепью, пошли к нашему дому.

Из распахнутых окон которого так вкусно и так по-домашнему пахло специями, тушеным мясом и самым настоящим, простым, ничем не омраченным счастьем.