Глава 9

Злат Беркут, у которого имелся неограниченный доступ к кафедре и хранилищу артефактов, однозначно был первым номером в нашем списке потенциальных убийц, но допросить его – это задача со звездочкой. Мое чувство самосохранения активно возражало против такой авантюры. Однако судьба распорядилась по-своему: так вышло, что на следующий день мы с Беркутом случайно столкнулись возле библиотеки. Мне нужно было получить несколько учебников по геммологии, петрографии и теории рун. Из библиотеки – роскошного здания, полного тишины и вкусных бумажных запахов – меня послали в книгохранилище, расположенное в полуподвале соседнего корпуса. Если не знаешь, то не сразу и сообразишь, где искать. Студент должен был обладать большим рвением к учебе, чтобы найти неприметную дверь без таблички, спуститься по лестнице и протиснуться извилистым коридорчиком к стойке, за которой возвышалась суровая библиотекарша, хранительница древних знаний. Все ради того, чтобы получить на руки стопку потрепанных книг. Держа книги в руках, я медленно шла обратно, разглядывая руны на обложке и размышляя о связи между петроглифами и первыми схемами артефакторов. В коридоре было темно и тесно. Завернув за угол, я неожиданно чуть не налетела на Беркута. Вот же не повезло! Встреча с ним в этом забытом всеми углу не предвещала ничего хорошего. – Ты забыла еще одно пособие, Синица. С этими словами он швырнул тонкую книгу мне в лицо. Я не успела уклониться. Острый уголок обложки больно чиркнул по щеке. – Эх, что же ты такая неловкая! Он с притворным сочувствием поцокал языком. Пальцем мягко прикоснулся к щеке, стирая кровь с ранки. – Убери руки! – отшатнулась я. Не люблю, когда меня трогают посторонние люди. Беркут безропотно поднял ладони – все, убрал – и нехорошо улыбнулся. С этаким предвкушением. А я вдруг почувствовала нарастающее жжение: на шее, на руках, между грудей… Все тело жгло и кололо так, будто мне под одежду запустили злющих муравьев. Я даже покосилась в вырез блузки – нет, ничего такого. Просто иллюзия? Потом наткнулась взглядом на ехидную ухмылку Беркута, и все поняла. Магия кроветворцев! – Всего одна капелька крови – а столько удовольствия, – хмыкнул он. Он растер красное пятнышко между пальцами – и я согнулась, прикусив губу от резкой вспышки жжения по всему телу. Меня как будто окунули в крапиву! Или медленно поджаривали на огне. Книги полетели на пол. Согнувшись от боли, я машинально выдернула подол блузки из-под юбки и рванула ворот, чтобы хоть чуть-чуть охладить кожу. Беркут смеялся: – Давай, Синица, самовыразись в стриптизе. Все равно здесь никто не увидит. Будь у него с собой камера, он улыбался бы еще шире, мерзавец. Я трясущимся комком скорчилась у стены. Не дождется! – Эй! – прозвучал строгий голос. У меня все расплывалось в глазах, но я узнала фигуру Ворона – тот, как обычно, вертел в руках карандаш. В следующую секунду этот карандаш, как дротик, чуть не прилетел Беркуту в глаз. Он успел отбить карандаш рукой – и с криком схватился за обожженную ладонь, пытаясь сбить с нее пламя. – Охренел?! – взвился Беркут. Донимавшие меня кусачие «муравьи» тут же исчезли. Я обессиленно привалилась спиной к стене, вытирая слезы. Беркуту было не до меня: он пузырился негодованием и шипел, как яичница на сковородке. Кай Ворон в ответ на его потуги даже не изменился в лице. – У тебя пять минут, чтобы добежать до медпункта, – предупредил он. – Потом рука отвалится. Коридор снова огласило разъяренное шипение: – Ты! Да я тебе… Ворон с непроницаемым лицом вынул из кармана второй карандаш. – Следующий прилетит тебе в другое место. Догадываешься, куда? Бросив взгляд на ладонь, почерневшую от копоти, Беркут выпустил пар сквозь сжатые зубы и ринулся прочь, по дороге нарочно задев Ворона плечом. Кай даже не обернулся. Он наклонился, собирая книги, одну за другой. Больше всего я была благодарна ему за это спокойное молчание. Он не пытался как-то пошутить, чтобы сгладить неловкость, и не стал изливать мне свое сочувствие. К тому времени, когда он покончил с книгами, я как раз успела подняться на дрожащих ногах, утереть сопли и поправить одежду. Ворон протянул мне аккуратно сложенную стопку книг. Я не удержалась от вопроса: – А это правда? Насчет руки? Уголок его губ тронула улыбка: – Нет, но Злат, похоже, поверил. – Как у тебя это получилось? Предплечья все еще болели, и было ужасно стыдно, что Ворон застал меня в таком беспомощном виде. Мое лицо, судя по ощущениям, было красным, как помидор. Но любопытство пересиливало неловкость. Достав второй карандаш, Кай принялся объяснять на ходу: – Видишь кристалл на кончике? Это пирит. А корпус сделан из легковоспламеняющегося дерева. Я еще пропитал его кое-чем. Вспыхивает от малейшего трения. Я с опаской покосилась на безобидное с виду оружие: – Рискованно носить такие штуки в кармане. – Ты права. Два пиджака пришлось выбросить, прежде чем я подобрал оптимальный состав для пропитки. Он протянул мне носовой платок. – Вытри кровь, а платок потом лучше сожги. В Пенте не следует разбрасываться личными вещами. Это точно. После случая с Остришем мы усвоили эту мысль так хорошо и сразу, что теперь старались сжигать весь мусор, а после каждой лабораторной работы тщательно осматривали руки и заклеивали все ссадины, даже самые мелкие. Я снова покосилась на карандаш. – Боюсь спросить, где ты этому научился. – В пансионе, конечно, – улыбнулся Кай. – И навык метать предметы в лицо – это тоже оттуда? Рискну предположить, что вы с Беркутом учились в одной школе. – Да, он тоже учился в Рузе. – Тогда как вы оба ухитрились дожить до выпуска? В чистых серых глазах блеснул огонек озорства: – Ну, после того случая, когда мы сожгли туалет, нас развели по разным классам… и старались подобрать расписание так, чтобы эти классы никогда не оказывались в одном корпусе. Я очень живо представила себе это эпичное противостояние продолжительностью в восемь лет. Бедные преподаватели! – У нас было правило: выживает сильнейший. Тебе повезло, Синь. Ты росла в тепличных условиях. Мы как раз почти выбрались из полуподвала, и от такой новости я чуть не скатилась вниз по ступенькам. В тепличных условиях? Я?! – В нашем пансионе день, когда тебя не пытались отравить, убить молнией или хотя бы прищемить зачарованной дверью, считался невыразимо скучным, – рассказывал Ворон. – Знаешь, в школе я научился ценить скуку. В Пенте, конечно, народ посолиднее и поспокойнее, но некоторые тоже могут дать прикурить. Здесь тебе не Ивартовск. Тебе нужно выучиться защищаться. – От карандашей? – слегка растерянно спросила я. Убийство Остриша и сегодняшний инцидент с Беркутом кое-чему меня научили, но я не ожидала, что масштаб проблем окажется настолько большим. – От карандашей, града, зачарованных вилок, отравы и еще бог весть чего! Оружием может стать все, что угодно. У магов неиссякаемый запас фантазии. Боюсь, что последние слова Ворона прошли мимо моих ушей, потому что меня вдруг охватило волнение: он знает, где я живу! Он специально потрудился выяснить про Ивартовск! Это ведь должно что-то означать, да? Меня удивляли собственные ощущения. Я согласилась сотрудничать с Вороном, надеясь, что если буду ему полезной, то он прикроет меня от Беркута, а наш с ним общий проект добавит веса моим оценкам в зачетке, даже если старая мым… госпожа Скопа вознамерится выгнать меня из Пенты. Но я не планировала в него влюбляться! – Так что проект никуда не убежит, – подытожил Ворон. – Для начала мы поработаем над твоей защитой. В его пальцах снова замелькал карандаш. Я невольно отступила на шаг в сторону, но Кай тепло улыбнулся: – Когда сумеешь продержаться против меня пять минут, тогда займемся нашим исследованием. *** Дома, увидев засохшую кровь на моем лице и выслушав краткое изложение событий, случившихся в книгохранилище, Верба превратилась в разъяренную фурию. Жаль, что Беркут не мог услышать этот впечатляющий поток ругательств, излившихся в его адрес! Надеюсь, он сейчас страдал от икоты. Я засмеялась: – Ты сильно-то его не проклинай, ему и так досталось. Пришлось рассказать и о вмешательстве Ворона. Теперь, когда Кай находился вдали от меня, я снова могла нормально соображать и поняла, что он в общем-то не сделал ничего особенного. Любой нормальный человек на его месте поступил бы также. Просто очень давно за меня никто не заступался, кроме Вербы, вот меня и растащило. А подруга все никак не могла успокоиться. – Ладно, этот гад у меня еще получит! Я ему устрою! – кипятилась она, в то же время готовя припарки для моей ссадины. Она всегда остро реагировала на любую несправедливость. Именно эта ее черта сблизила нас в старших классах. Взять хотя бы ту историю с Шубожором. Я училась в десятом, когда всю малышню Ивартовска захватило новое увлечение – езда на чемовелах. Так назывались «умные» чемоданы, в которые можно было не только сложить вещи, но и ездить на них верхом. Все Данкины приятели были от них без ума. Данка тоже умоляла меня купить ей такую штуку, но артефакт стоил слишком дорого. В конце концов я приобрела подержанный неисправный чемовел и пересобрала его схему, причем, зная лихую натуру сестренки, внесла в нее несколько усовершенствований. Через три дня меня вызвали в детский сад на разборки. Мальчик из Данкиной группы обвинил ее в том, что на прогулке она нарочно сбила его своим чемоданом, так что он упал и оцарапал щеку об железную горку. Плачущая Данка все отрицала. Я знала, что это не могло быть правдой: моя схема работала так, что при сближении с другим объектом чемовел сам тормозил и медленно кренился набок. Однако перекричать маму мальчика – внушительную даму с тремя подбородками, утопающими в меховом боа – не представлялось возможным. Я предложила провести следственный эксперимент. Дама в мехах закатывала глаза, требовала компенсации и срочно собрать консилиум всех врачей, включая окулиста. В тот вечер я поняла, что люди больше сочувствуют не тому, кто прав, а тому, что в данный момент эмоционально убедительнее. Проще было заплатить, чем доказать свою правоту. К сожалению, история на этом не кончилась. Дома Лилька возмутилась поведением «меховой дамы» и, наверное, тоже попыталась с ней объясниться, потому что через день меня вызвали в учительскую с жалобой уже на Лилю. Дама в мехах встретила меня в рекреации и чуть не снесла потоком новых обвинений. Я растерялась. На мое счастье, в этот раз рядом оказалась Верба, которая просто взяла меня за руку и увела оттуда. – Нечего кормить чужие истерики. Когда она успокоится, тогда и поговорите. – Ах ты, хабалка! – долетело нам в спину. – Никакого уважения к старшим! А ну стой! Слышишь? – Не слышу. Меня заворожила мелодия вашего голоса, – не оглядываясь, пробормотала Верба. Я пришла в себя только этажом ниже. Узнав, что случилось в Данкиной группе, Верба мне посочувствовала. – Ну вы с Лилькой попали. Эту мадам вся школа знает, у нее фляга конкретно подсвистывает. Ничего ты ей не докажешь, как ни старайся! Вечером я отнесла деньги «на лечение». Во дворе аккуратного оштукатуренного дома с воплями бегал тот самый пацан, размахивая большим пластиковым самолетом. Его мать вышла ко мне, снова одетая в меха, только уже другого цвета. Похоже, я отвлекла ее от ужина, потому что она что-то жевала на ходу. Забрав конверт, смерила меня неприязненным взглядом. – Шалавы, – сказала она, облизывая жирные губы. – Что мамаша ваша была, что вы обе. Не следовало ей так говорить. Верба горячо поддержала мой план мести. Когда-то давно один мой коллега приобрел известность, подковав блоху, ну а я придумала Шубожора – искусственную моль с такой крошечной артефакторной схемой, что для нее пришлось создать специальные инструменты и изучить статьи по микроминиатюризации. Мощности артефакта хватило бы всего на неделю, но и этого было достаточно. Подбросить его в боа «меховой дамы» во время родительского собрания тоже не составило большого труда. Через несколько дней та дама снова разыскала меня в детском саду, когда я пришла за Данкой. Вместо мехов ее шею обвивал длинный шелковый шарф. Цедя слова сквозь зубы, она заявила, что хотела бы заказать артефакт от моли. Я отказалась. Не было у нее никакой моли, а Шубожор все равно уже приказал долго жить. Верба сказала, что «так ей и надо», хотя я сейчас не горжусь той историей. В то время я была обижена и зла на весь мир. Без мамы я чувствовала себя так, будто в шаге от меня разверзлась бездонная пропасть. Я потеряла самого близкого друга, а Данка и Лиля остались без материнской защиты. Иногда мне хотелось просто выйти на улицу и бросаться камнями. Разбить что-нибудь, разрушить… Теперь я понимаю, что если бы номер с Шубожором отмочил взрослый маг, то его оштрафовали бы и лишили лицензии, и поделом. Магия – она не для того, чтобы сводить мелочные обиды. Зато наша дружба с Вербой после того случая стала крепче. Можно сказать, Шубожор нас сплотил. Единственный светлый момент во всей этой истории. Весь день у меня в памяти всплывали то Данка, то Лилька, и надо же было случиться такому совпадению, что в тот же вечер я получила от Лили письмо. Дела наши домашние были не очень хороши. У моих младших сестер тоже начался учебный год, но, отучившись две недели, Данка вдруг заболела простудой. Когда ночью температура подскочила за сорок, Лиля перепугалась и вызвала частную скорую. На следующую ночь ситуация со скорой повторилась, зато потом Данке неожиданно полегчало, и она выздоровела. Ну да, детские организмы – они такие, непредсказуемые. Я грустно вздохнула, потому что частная скорая стоила безумно дорого. Хотя я отлично понимала Лильку, чего уж там. Сама была в ее положении. Когда у тебя на руках маленький ребенок весь горит и висит тряпочкой – кого угодно вызовешь, лишь бы помог. Надо будет послать им побольше денег в этом месяце. Достав кошелек, я пересчитала свои скудные сбережения. Недавно мне пришлось потратиться на учебники и некоторые зелья, да еще однажды мы с Вербой выбрались за речку, прогуляться по городу и перекусить. Это было до того, как Коростель наложил запрет на визиты в Таврино. Раньше можно было свободно пересечь мост – и через десять минут ты оказывался на круглой городской площади, от которой в разные стороны расходилось шесть нешироких улиц. Городок был совсем небольшой, но в нем имелось несколько уличных кафе, две парикмахерских и даже адвокатская контора. В процессе изучения городской среды мы с Вербой наткнулись на маленькое кафе с лаконичным названием «Дно» и, не сговариваясь, решили зайти, потому что его вывеска идеально отражала наше самоощущение в тот день. Затем, на обратном пути я увидела сапожки моей мечты – бордовые, с закругленными носами, на невысоком аккуратном каблуке – и Верба с трудом увела меня от витрины. Вот странно, обычно я равнодушна к одежде, но обувь – это мой пунктик. Мне ужасно сложно пройти мимо пары красивых туфель или сапог. Однако теперь о сапожках и пирожных из «Дна» можно было забыть. Так жаль, что нам не разрешают брать подработки! Когда-то это было неплохим подспорьем для бедных студентов, но потом к деканам потянулись жалобщики, ругаясь на некачественные заклинания и артефакты, и в конце концов подобную деятельность запретили. За оказание платных услуг без лицензии можно было запросто вылететь из Академии. Проходя по кампусу, иногда я с досадой косилась на городские крыши, видневшиеся за рекой. Наверняка там жили десятки, а то и сотни моих потенциальных клиентов с неисправными фенами, холодильными ларями, плитками и светильниками. Источник денег был так близок – и в то же время совершенно недосягаем. Меня это угнетало. Если бы не дурацкий запрет! Ну и что, если у меня пока нет лицензии? Можно подумать, я нанесу страшный вред, если починю чей-нибудь пылесос. Да я умела это делать еще в седьмом классе, причем с зажмуренными глазами! Запрет на прогулки тоже многих из нас раздражал. Какой смысл держать нас взаперти в Пенте, если убийца находился здесь же, сидел рядом с нами в лекториях и в столовой? Расследование продвигалось медленно, точно похоронная процессия. Если оно вообще двигалось. Две недели уже прошло – а о преступнике ни слуху, ни духу. Наконец, нам озвучили официальную версию, согласно которой Остриш погиб от несчастного случая из-за неосторожного обращения с артефактом. Это звучало настолько бредово, что мы просто ушам не своим поверили, но идти в полицию и предлагать свои версии никто из нас не решился. Родственникам погибшего отправили письмо с соболезнованиями. Коростель произнес еще одну прочувствованную речь, после чего нам всем раздали многостраничные инструкции по безопасности, которые требовалось выучить наизусть и сдать. Под роспись. Взяв бумаги, мы мрачно расползлись по своим комнатам. Возможно, кто-нибудь со стороны мог бы упрекнуть нас в душевной черствости, но убийство Остриша не столько опечалило нас, сколько шокировало. Мы с ним были мало знакомы. Кроме Мьюлы, он не успел завести близких друзей. Артефактор Кобчик из моей группы, часто сидевший на парах вместе с Остришем, однажды бросил в сердцах: и поделом ему! Я насторожилась. Поскольку Кобчик неосторожно пробурчал эти слова поблизости от моих ушей, то на следующей перемене мы с Вербой вцепились в него клещами. Сначала он притворился глухим и попытался скрыться, но после лекций мы все равно его изловили. – Послушай, нам-то можно все рассказать! – с волнением начала я. – Мы же не полицейские, и не Надзор. Я просто хочу разобраться. Ты слышал, что болтал про меня Беркут? Он фактически обвинил меня в убийстве! Это бесит. А некоторые ему верят! В конце концов, подобрев от сознания собственной важности, Кобчик сдался. – Ладно, Синь, только ради тебя. Беркут не там копает. Остриш, он… своеобразный парень. Был. О мертвых плохо не говорят, но очень уж он любил совать нос в чужие дела. Он никого не шантажировал, боже упаси, просто давал понять, что ему кое-что известно – и ждал реакции. Мне, например, подвернулась возможность подхалтурить. Ничего криминального, так, печку одну наладил. И почему студентам не разрешают подрабатывать? Дикость какая-то. Ну вот. Остриш каким-то образом разнюхал об этом и стал подшучивать. Намеки всякие делал. Я реально начал бояться, что однажды он проболтается Скопе, и меня выпрут. Ты же знаешь нашу деканшу. – О да! – с чувством сказала я. – В конце концов, я предложил Остришу написать за него эссе по биологии. Знал, что он плавает в этом вопросе. Ну, тот сразу заулыбался, долго благодарил и потом успокоил меня, сказав: «Твой секрет умрет со мной». Больше он меня не доставал. Я была впечатлена. Надо же, каков Остриш! Получалось, что в некотором смысле он был не лучше Беркута – тоже любил поиграть во власть. Просто у Остриша было меньше возможностей, чем у богатых мальчиков из Золотой дюжины, но он нашел свой способ держать всех в узде. Маленькие неудобные тайны, скромные одолжения… Очень интересно. Когда мы с Вербой распрощались с Копчиком и остались одни, я покачала головой: – Значит, вот какая у него была тактика. – «Твой секрет умрет со мной», – задумчиво повторила она. – Боюсь, что однажды он сказал эту фразу очень неподходящему человеку.