Глава 11. Проклятие оборотня

— Что ты теперь собираешься делать?

Вечер, ночь и утро Элиза провела в молчании. Оберон не настаивал: в конце концов, когда окончательно узнаешь правду о себе и своей семье, к этой правде следует привыкнуть. Иногда человека надо просто оставить в покое и не надоедать расспросами. Захочет заговорить — заговорит. Но после завтрака, когда Элиза поднялась из-за стола и медленно направилась к воротам, Оберон пошел за ней.

Начался новый день, и ее уже не стоило оставлять в одиночестве. Перебродившие мысли становятся не лекарством, а отравой, а яд нужно вычистить из раны.

— Сейчас? — Элиза будто бы впервые увидела его, настолько удивленным и чужим сделалось ее лицо. — Сейчас хочу погулять. Тут березовая роща за поселком, там красиво.

— А грибы там есть, интересно? — поинтересовался Оберон. — Можно было бы собрать, Мари пожарила бы на обед.

— Грибы? — нахмурилась Элиза. — Ах, да… Нет, я не за грибами, я просто хочу погулять.

Оберон вопросительно поднял левую бровь.

— Не собираешься сбежать от меня? — осведомился он, стараясь говорить максимально беспечно.

Отстраненное выражение покинуло ее лицо; Элиза словно опомнилась и стала той, к которой Оберон привык — не чужой и далекой, а прежней.

— Я не собираюсь от тебя убегать, Оберон Ренар, — ответила она. — Я же обещала. Но все это… — Элиза дотронулась до жемчужной подвески, в которую убрали завещание и письма. — Это правда тяжело.

Они вышли в ворота и пошли по улице в сторону белого гребешка березовой рощи. Соседи старого мельника смотрели на них с почтительным любопытством; кто-то даже шапку снял и поклонился. За домами мелькнула круглая крыша церквушки, и Оберон вдруг вспомнил, что так и не сделал обручальное кольцо.

Он сунул руку во внутренний карман сюртука, вынул розовый камешек и, подбросив его на ладони, беспечно произнес:

— Я его достал из разлома, чтобы сделать для тебя обручальное кольцо. Да так и не успел.

Губы Элизы дрогнули в улыбке, и Оберон запоздало подумал, что сказал полную чушь. Обозвав себя круглым дураком — ну кто так разговаривает с девушкой? — Оберон кивнул в сторону церкви и сказал:

— Давай зайдем туда. Здесь нас поженят и без колец. Потому что… — Оберон запустил руку в волосы и рассмеялся. — Потому что тебе нужна опора. Нужно что-то, что не изменится, не уйдет и не бросит. Кем бы ты ни была.

Элиза обняла его — прижав ее к себе, Оберон почувствовал, что в ней все дрожит от боли и счастья в эту минуту — и негромко ответила:

— Я знаю, что ты не бросишь. Знаю.

— Ты мне нужна, — признался Оберон. — Не потому, что ты займешь престол. Потому, что ты — это ты.

— Я помню, Оберон, — откликнулась Элиза. — Ты говорил.

— Я тебя люблю, — выдохнул Оберон, чувствуя, что все это похоже на прощание навсегда. И пусть — у них тогда останется этот солнечный осенний день, золото берез, надежда.

И пусть будет, что будет.

— Я тоже тебя люблю, — услышал Оберон. — Пойдем?

Служба закончилась около двух часов назад, и священник был занят самым приземленным делом: стоял на клумбе с ножницами и обрезал крупные сиреневые астры — Оберон вспомнил, что в этих краях цветами украшают иконы и статуи святых. Поклонившись священнику, как требовал обычай, Оберон произнес:

— Здравствуйте, святой отец! Мы хотим пожениться!

Священник улыбнулся, срезал еще одну астру и поинтересовался:

— Это решение обдуманное или энергичное?

Элиза улыбнулась в ответ — по-настоящему, светло и ласково. Оберон подумал, что давно не испытывал такого чувства — того, что почти поднимало от земли.

В этот момент он забыл обо всем. Все, что было раньше, потеряло смысл, отступило, сделалось старой запыленной картиной на стене — уже и не различишь, что на ней было, да и не надо различать. Важно было лишь то, что рядом: Элиза, осеннее солнце в ее волосах и особая, умиротворенная тишина сентября.

Это было больше любви и сильнее надежды.

Это было то, к чему он шел все эти годы.

— Это обдуманное решение, — сказал Оберон, и Элиза кивнула: сейчас все, что с ней случилось за эти дни, тоже отступило и померкло. — Только у нас нет обручальных колец, так получилось. Это не помешает?

Священник рассмеялся и покачал головой:

— Если Господь так горячо призывает вас соединиться, то что вам может помешать? В храмовой лавке есть кольца, не волнуйтесь.

— Дедушка! — воскликнула Элиза, и на ее щеках вспыхнул румянец: ей стало стыдно. — Его надо позвать, и Мари тоже!

Жерар Тома со своей русалкой пришел к церкви через час. К тому времени по поселку уже прокатилась новость о том, что внучка старого мельника выходит замуж за охотника на порождения тьмы, и у церкви стал собираться народ. Люди в поселке любили праздники, всегда готовы были отметить свадьбу или день рождения, и Оберон, глядя на них, вдруг почувствовал себя совсем юным, тем пареньком, который убежал из своего захолустья учиться магии и охоте на нечисть. Отец хотел, чтобы Оберон стал полицейским, даже форму ему заказал — а он взял и сбежал.

Тогда Оберон был уверен, что на свете нет ничего хуже таких вот поселочков в глуши, где сонная жизнь еле теплится и тащится куда-то по той колее, которую проложили много веков назад. Родись, ковыряйся в той же грязи, в которой ковырялись отец, деды и прадеды, наплоди таких же неудачников и тихо умри, сойди в ту землю, которая принимала всех до тебя. Все доступные тебе развлечения — пугать коров, напиваться до потери разума и тискать соседок. Но сейчас Оберону казалось, что он вернулся домой — туда, где был тихий свет и любовь, где его принимали таким, каков он был.

Он будто бы умирал от жажды, а ему дали воды — вдоволь, пей, сколько захочешь. Тот ручей, который питает твою жизнь, никогда не иссякнет. Он всегда будет ждать тебя, и однажды ты вернешься к нему.

— А что, друзья? — громко спросил Оберон, и поселяне, которые с любопытством рассматривали его из-за церковного заборчика, заулыбались в ответ. — Не устроить ли нам пир на весь мир?

Предложение, которое Оберон незамедлительно подкрепил купюрой в тысячу крон, нашло в жителях поселка самый живой отклик. Народ засуетился, и вскоре прямо на улице выставили длинные столы, застелили их белоснежными скатертями, и хозяйки принялись выносить соленья и варенья, закуски и напитки — все, что хранили здешние погреба. Усадив старого мельника на скамью рядом с внучкой, Мари сказала:

— Я сейчас сало принесу. Отличное сальце припасла, как знала, что будет случай! И ветчину с брусникой тоже, хорошо?

Жерар кивнул. Сейчас, в нарядной белой рубашке, серых штанах и жилете с вышивкой, он выглядел кем-то вроде старого жреца или учителя: Оберон невольно почувствовал робость.

— Дожил я до счастья, — произнес старик. — Теперь и умирать не жалко. Смотри, парень, не обижай мою внучку. А то я тебя и с того света палкой вытяну.

— Я никогда не обижу ее, господин Тома, — ответил Оберон и негромко признался — не пафосно, для красного словца и по случаю, а открыв то, что в самом деле сейчас наполняло ее душу: — Я умру за нее, если потребуется.

Жерар снова качнул головой, и в его глазах появился влажный печальный блеск.

— Смотри, смотри… — только и смог повторить он.

В церковь Оберон и Элиза вошли вдвоем, как и требовал свадебный обряд. Священник закрыл двери, прошел к алтарю, и Оберон увидел, как воздух наполняет золотистым дымом от жертвенника, словно осень, сметавшая листья со всех деревьев, сейчас шагнула под эти своды и опустила солнечные ладони на плечи жениха и невесты.

Оберон взял Элизу за руку; она посмотрела на него и улыбнулась. «Я тебя потеряю, — подумал Оберон, глядя в ее лицо, юное и чистое. — Но это будет потом. А сейчас…»

— Мои возлюбленные чада! — священник обернулся к ним, и Элиза тотчас же сделалась очень серьезной. — Вы пришли сюда, чтобы пред лицом Господа нашего принести священную клятву и соединить две души.

Где-то высоко-высоко захлопали птичьи крылья. С улицы донеслись голоса.

— И я спрашиваю тебя, Элиза, дитя Божье, — на мгновение Оберону почудилось, что Элиза готова расплакаться. — Согласна ли ты взять в мужья этого мужчину, по доброй воле и с чистым сердцем, любить его и делить с ним посланное Господом до конца ваших дней?

Простенькие обручальные кольца на маленьком блюдце почему-то показались Оберону ненастоящими, словно все это было во сне. «Я женюсь», — подумал он и поймал мысль Элизы: «Я выхожу замуж».

Конечно, она представляла свою свадьбу по-другому. Но Оберон знал: важно то, что будет потом. То, как они будут жить и любить друг друга.

— Да, я согласна, — кивнула Элиза и, взяв кольцо, надела его на палец Оберона: так осторожно, словно могла что-то сломать. Священник важно кивнул и произнес:

— А ты, Оберон, дитя Божье? Согласен ли ты взять в жены эту женщину, по доброй воле и с чистым сердцем, любить ее и делить с ней посланное Господом до конца ваших дней?

— Согласен, — ответил Оберон. Кольцо было маленьким и легким, а рука Элизы горячей; он надел кольцо на безымянный палец и улыбнулся.

Та дорога, которая началась с горшка со сластолистом, привела их сюда, в сельскую церковь, к ним настоящим.

— Тогда, дети Божьи, — улыбка священника стала такой, словно он действительно был счастлив, — объявляю вас мужем и женой перед лицом Господа и людей. Любите и берегите друг друга!

***

Они покинули поселок поздним вечером — обняв деда, Элиза сказала, с трудом сдерживая слезы:

— Так надо, дедушка. Так надо.

Дед понимающе качнул головой, махнул рукой. Элиза испугалась, что он отвернется, но он не отвернулся, лишь сильнее сжал руку Мари и посмотрел на Элизу с такой глубокой любовью и печалью, что в груди сделалось больно и горячо.

Увидятся ли они снова?

— Да я понимаю, — произнес дед. — Раз вас ищут, то сюда придут, это уж точно. Ну мы-то понятно, не видели вас и не слышали. А ты приезжай еще, лисичка. Бог даст, я и правнуков увижу.

Элиза подумала об этом уже в вагоне, когда Оберон запер двери и укутал купе защитным заклинанием. «Я замужем, я вышла за него замуж», — эта мысль казалась Элизе странной и непривычной.

Теперь они действительно были соединены — не заклинанием, а чем-то намного сильнее и важнее. Чем-то лучшим. Хорошим.

Она представляла свою свадьбу совсем не так — и подумать не могла, что все получится настолько красиво и целомудренно. И не надо было ни белого платья от лучшего столичного портного, ни цветов, привезенных с юга, ни щебечущих подружек невесты. Когда-то Элиза мечтала об этом, но теперь точно знала, что все это лишь шелуха. Пустяки, которые не стоят внимания.

Взгляд Оберона в гулком здании церквушки и чувство соединения навсегда — вот что было по-настоящему важным.

Оберон сидел на диванчике, молчал, смотрел в окно — там пролетали платки полей, серебристые в лунном свете, и над травами поднималось и опускалось что-то прозрачное, словно там танцевали привидения. Элиза вспомнила песню, которую отец иногда пел, когда оставался один — о девушке, которую заманили призраки, и теперь она вынуждена танцевать с ними вечно.

— О чем ты думаешь? — спросила Элиза. Оберон задумчиво улыбнулся краем рта.

— О том, какой же у тебя план, — ответил он. — Ты так и не рассказала. А я как твой муж и защитник все-таки имею право знать.

Он говорил с привычной веселой легкостью, и Элиза в очередной раз подумала, что не должна его втягивать во все это.

— Я еду в столицу, чтобы встретиться с королем, — ответила она. Оберон кивнул.

— Это я уже понял. Посмотреть на кузена, пообщаться, — он усмехнулся и цинично заметил: — С родней надо поддерживать связь.

— В каком-то смысле, — ответила Элиза. Ей вспомнился Пайпер — маленькое золотое облако. Как он сейчас в академии? Должно быть, скучает. Возможно, думает, что его бросили. Элиза хотела пообещать ему, что вернется, и не могла этого сделать.

— И как ты собираешься это провернуть? — поинтересовался Оберон. — Придешь к воротам дворца, скажешь, что ты сестра короля? Таких сестер прогоняют древком копья пониже спины.

Глазам сделалось горячо. Оберон поймал взгляд Элизы, нахмурился и сказал уже серьезнее:

— Я волнуюсь за тебя. И уверен, что нас примут под белы рученьки сразу же, как мы сойдем с поезда.

Элиза понимающе кивнула. Чего-то в этом роде она и ожидала. Эдвард не будет сидеть, сложа руки. Элизе казалось, что он боится ее — так те, кто вроде бы победил и надел завоеванную корону, боятся мстителей из прошлого.

— И мы не уедем дальше отделения железнодорожной полиции, — продолжал Эдвард. — Нами займутся прямо там, а то, что от нас останется, потом просто вывезут куда-нибудь за город и утопят в болоте.

Элиза усмехнулась — усмешка получилась кривой и нервной. Увидел бы ее Эдвард — прыгал бы до небес от радости.

— Что ты предлагаешь? — спросила она. — Попетлять? Замести следы хвостом?

Оберон рассмеялся так легко и свободно, словно Элизе удалась очень хорошая шутка.

— Знаешь, как говорят на Востоке? Муж и жена из одного мякиша слеплены, — сказал он. — Мы с тобой и правда одной породы.

Элиза тоже рассмеялась. Оборотень и охотник на оборотней, замечательная парочка!

— И как же мы будем заметать следы? — спросила она. Оберон нахмурился, задумчиво постучал указательным пальцем по носу, и это выглядело настолько комично, что Элиза рассмеялась снова.

Думала ли она, что будет ехать к королю вот так, заливаясь хохотом? Серьезное мероприятие требовало серьезного отношения, а не смеха на все купе. Но Элиза не могла не смеяться.

В ее смехе было грядущее поражение Эдварда.

— Сойдем на какой-нибудь мелкой станции в Прихолмье, не говоря проводнику, — произнес Оберон. — Доберемся до поселка, там наймем лошадку с повозкой и поедем в Свирт. В Свирте у меня есть приятель-артефактор. Густо замазан в криминале, готовит всякие любопытные штуки для рыцарей с большой дороги. Полиция периодически берет его за бока, но потом отпускает.

— И что же он приготовит для нас? — спросила Элиза. Оберон пожал плечами.

— Я вот думаю, как именно изменить нашу внешность. Может, превратить меня в старика, а тебя в мальчика-поводыря? Впрочем, нет, так мы вряд ли подберемся к дворцу. Надо выбрать что-нибудь поприличнее. Допустим, модный художник с юным помощником, которые пришли рисовать портреты — фрейлины такое просто обожают.

Элина ахнула.

— Это возможно, вот так изменить внешность? — удивилась она. Оберон пожал плечами.

— Раньше такого не было. Но пока я ехал за тобой в Эбро, то набросал схему того, как это должно работать. Надо было как-то отвлекаться от тягостных мыслей, я ведь все купе готов был разнести…

— Прости, — искренне сказала Элиза, глядя ему в лицо. Оберон кивнул и вдруг молниеносно переместился со своего дивана и сел рядом с ней. Элиза невольно подумала, что так он двигался на охоте, и никто не мог скрыться от него.

— Прощаю, — улыбнулся он, мягко погладил Элизу по лицу, и от этого спокойного и какого-то невинного прикосновения ее вдруг бросило в жар. — Знаешь, никогда не думал, что у меня будет первая супружеская ночь в поезде.

— Я… — начала было Элиза и не успела ответить: Оберон склонился к ней, поцелуй обжег губы, и больше Элизе не хотелось ни говорить, ни думать. Жаркая волна разливалась по всему телу, опьяняя, почти лишая сознания. Оберон целовал ее то нежно, едва касаясь губ, и Элизе казалось, что она не выдержит этого — просто умрет от желания.

Вагон мягко покачивался на рельсах, плыл огненной лодкой сквозь ночь, к луне, к звездному водовороту. И теперь, растворяясь в объятиях Оберона, становясь с ним единым существом, Элиза чувствовала, что вновь возвращается к самой себе — той, которая бежала за полной луной по лесу.

Но это не лишало разума. Это делало ее настоящей и правильной. Наконец-то былью стала не страшная, а хорошая сказка.

И потом, когда все закончилось, окатив ее волной опаляющего, почти невыносимого восторга, Элиза вдруг ощутила, как звездный водоворот над ними вдруг замер, и в нем запульсировала новая звезда — лисья, маленькая, невыносимо яркая.

***

Дом приятеля-артефактора располагался в крошечном угрюмом поселке; стоял на отшибе, заросший кустами сирени и шиповника. Было видно, что привести сад, забор и крыльцо в порядок у хозяина не доходят руки. Судя по острому химическому запаху, окружавшему дом, у артефактора находилось множество других, более важных проблем и забот. Пока Оберон с Элизой шли по дороге, обитатели этого места несколько раз наградили их такими взглядами, что впору было хватать немногочисленные вещи и бежать отсюда, как можно дальше. Но Оберон выглядел настолько спокойно и беспечно, что и Элиза перестала волноваться.

Оберон поднялся на тоскливо заскрипевшее крыльцо, постучал в дверь, и вскоре из дома донесся сварливый голос:

— Вали давай отсюда! Никого не принимаю!

— А старых друзей? — с улыбкой осведомился Оберон. Из дома немедленно сообщили, что таких друзей берут за определенные места и отправляют в музей первым же поездом и без остановок, но дверь все-таки открылась, и на свет высунулось маленькое востроносое лицо с хитрыми желтоватыми глазками, украшенное треснувшими очками и бумажной нашлепкой на лбу. Всмотревшись в Оберона, хозяин поморщился, будто отведал кислого, и поинтересовался:

— Ренар, ты, что ли? Жив еще, собачий сын? Я думал, тебя уже волки съели на твоих болотах.

— Я, Базиль, кто ж еще? Жив-здоров твоими молитвами, — широко улыбнулся Оберон. Базиль фыркнул, но открывать дверь и приглашать гостей не спешил.

— И какого же лешего тебе тут понадобилось? — полюбопытствовал он.

Оберон мигом смахнул с себя веселый и приветливый вид и хмуро сказал:

— Есть работа. Чем быстрее ее сделаешь, тем быстрее получишь… — и он вынул из кармана маленький желтоватый алмаз и продемонстрировал Базилю. Глазки артефактора наполнил энергичный блеск, тот высунул из дверей руку и быстрым движением сцапал камень и принялся его рассматривать и обнюхивать.

— Академический? — поинтересовался он. Оберон кивнул.

— Даже здесь все уже знают… — вздохнул он. Базиль снова издал презрительное фырканье.

— Везде знают, — сообщил он. — Шило вот такущее, с медвежью ногу, а вы его решили в кисете спрятать? По всем артефактам волна прошла, а там уж дело хозяйское выяснить, с какой стороны она взялась и чем была направлена, — Базиль довольно спрятал камень в карман, бросил быстрый взгляд в сторону Элизы и поинтересовался: — Так чего тебе надо-то?

Оберон вынул аккуратно сложенный лист бумаги, махнул им, и Элиза увидела какую-то схему с множеством стрелок и формул, похожих на химические.

— Сработает? — спросил Оберон. Базиль таким же проворным движением выхватил листок и приблизил его к лицу так, словно хотел облизать все буквы. Элизе показалось, что он даже принюхивается.

— Так, так, мда… — пробормотал Базиль и, приподняв очки на лоб, осведомился: — Это кто намалевал? Ты?

— Я, — угрюмо кивнул Оберон, и Базиль покачал головой.

— Рехнуться можно. Как ты до такого додумался? Пил, что ли, неделю? Обычно от пития такие мысли приходят.

— Нужда заставила, — сказал Оберон. Элиза почти слышала, как в голове Базиля проворными мышами скачут мысли: это же сколько можно получить, это же теперь никакие легавые нас не выследят, но надо со своим интересом… Ей сделалось противно.

Артефактор чем-то напоминал Гнюка — только крыс теперь казался Элизе намного приличнее.

— Кревашно, братко, — осклабился Базиль и отступил в дом. — Покорпачу, выдам к ночи.

В ту же минуту дверь захлопнулась так громко, что Элиза вздрогнула. Оберон ошарашенно покачал головой.

— Что он сказал? — спросила Элиза. Оберон выругался, пнул ни в чем не повинную дверь и ответил:

— Что подумает, поработает и вечером выдаст готовые артефакты.

Они прошли к кривой скамейке у забора, сели, и Элиза заметила:

— Какой-то он негостеприимный.

Оберон усмехнулся.

— Да, я тоже надеялся на чашку кофе с булочкой, — он провел ладонями по лицу и заметил: — Ты какая-то странная. Как будто постоянно к чему-то прислушиваешься.

Элиза вдруг поймала себя на том, что улыбается, наивно и растерянно, совершенно детской улыбкой.

— Да, — кивнула она. — Мне кажется, случилось кое-что очень важное…

Элиза не договорила; Оберон вскинул голову и, прикрыв глаза, потянул носом воздух, словно где-то что-то горело.

— Девочка, — уверенно сказал он. — Еще одна рыжая лисичка. Но она устроит нам веселье! Будет такая же красивая и добрая, как ты… и такая же упрямая и дикая, как я.

— Ты не дикий, — промолвила Элиза, не понимая до конца, о чем он говорит, и в то же время чувствуя невероятную, сокрушающую правоту.

Девочка. Рыжая лисичка. Та, чья звезда сегодня вспыхнула и зазвучала в общем хоре мира. Та, которая бежала к Элизе через лунную ночь — и Элиза ждала ее, раскинув руки.

«Я беременна? — удивленно подумала Элиза и тотчас же сказала себе: — Да. Беременна. Почему бы и нет?»

— Еще какой дикий! — рассмеялся Оберон. — В нашем поселке не было такого забора, на который я бы не залез. И не было собаки, на которой бы я не покатался. А пробраться на праздник и сколоть дамские платья булавками? О, это я любил, умел, практиковал, — его улыбка стала еще шире. — Дамы в разные стороны, а ткань рвалась. И все хором кричали: ох уж этот негодный мальчишка Ренар! И призывали моего отца задать мне хорошую трепку, чтобы сидеть не мог неделю.

— Я… — прошептала Элиза и накрыла живот ладонью, словно что-то могло ранить или обидеть ее звездочку. Оберон снова рассмеялся, мягко обнял ее за плечи.

— Тебя это так удивляет? — спросил он. — Знаешь, когда люди любят друг друга, то у них обязательно появляются дети. Такие вот беспокойные и озорные рыжие лисички. А потом еще и рыжие лисы, я всегда хотел большую семью. Мне было скучно без братьев и сестер. Вот тогда-то академия будет под ударом! Мои дети никому не дадут покоя, это точно. Будут бегать по коридорам и мазать полы той помадой, которой Анри укладывает волосы. А потом смеяться над тем, как студенты падают.

Элиза тоже рассмеялась и услышала, как где-то далеко-далеко над горами, поросшими лесом, над ручьем, над кленовыми листьями рассыпается тихий звон.

— Ты волнуешься, — сказала она, и Оберон кивнул.

— Волнуюсь. И всегда начинаю вот так болтать, как дурак, когда волнуюсь по-настоящему. А летом мы привезем ее к твоему деду. Он будет рад.

«Летом. К деду», — повторила Элиза, и сквозь веру в будущее вдруг пробился страх. Она вспомнила, куда и к кому должна прийти, и вдруг у нее мелькнула наивная мысль: а что, если спрятаться? Сменить имя, уехать — да хоть в другую страну, и жить там. Она думала о том, каким станет ее будущее, и сейчас оно пульсировало под ее ладонью, светилось яркой лисьей звездой.

«Ради нее, — подумала Элиза. — Ради нее я не имею права отступать. Эдвард ведь не отступится, он будет искать меня, а жить в постоянном страхе за себя, за Оберона, за наших детей… Нет. Это будет предательством».

Она должна была закончить историю своей матери, бабушки и отца. Вернуть честное имя генералу Леклер. И потом жить так, как решит сама, а не так, как ее заставят охотники.

— Да, — ответила Элиза. — Он будет рад.

И сжала руку Оберона так, словно она могла удержать ее от падения в пропасть.

***

Немолодой художник, щегольски одетый по последней столичной моде, сел в вагон первого класса поздним вечером. Мальчишка-помощник, который тащил большой саквояж, сумку с красками и несколько тубусов с холстами, несколько раз налетел на двери и едва не свалил лесенку — проводник, который проверял билеты, даже сердито сказал ему:

— Ты хотя бы смотрел, куда идешь! Бессовестный!

Художник презрительно покосился в сторону мальчика и заметил:

— Исключительный лентяй! Скорее, Бруно! Мне нужны мои капли!

— Иду, м’лорд! — охотно откликнулся мальчик и зацепил саквояжем даму, которая шла к соседнему купе. Та ахнула, испуганно оглядела платье на предмет прорех и обиженно заметила:

— Следите за своим помощником, милорд! Это платье от самого Шельбетта! Я отдала три тысячи крон не за то, чтобы его рвали!

Художник приподнял аккуратную шляпу, обнажив лысину в окружении редких рыжеватых волос, и почтительно произнес:

— Прошу прощения, миледи. Мальчик дурачок, я уж держу его при себе из уважения к его покойным родителям. Если ваша душа так же прекрасна, как ваше лицо, то вы будете к нему снисходительны.

Дама зарозовела прекрасным лицом, потом всмотрелась и кокетливо спросила:

— Ах, вы ведь Маттео Аруни? Великий живописец?

Художник снова приподнял шляпу.

— Несчастный Маттео Абруни, вы хотите сказать, — ответил он. — Я надеялся, что в этих краях меня посетит вдохновение, но увы! Кислые ягоды, такое же кислое вино… надеюсь, в столице все будет намного лучше.

— О, я тоже надеюсь! — воскликнула дама. — Его величество Эдвард организует осенний бал!

Художник махнул рукой.

— Меня более интересуют интерьеры дворца, с точки зрения живописи. Приятного путешествия, миледи! — и уже мальчику, который возился в купе: — Бруно! Невыносимый мальчишка! Где капли!

— Несу, м’лорд! Несу!

За полчаса до того, как художник и его нагруженный вещами спутник появились на перроне, Базиль вышел из дома и протянул Оберону две серебряные пластинки, исчерченные рунами. Весь его потрясенный вид так и кричал о том, что Базиль только что совершил нечто невероятное — и уже придумал, как поставить это себе на службу.

— Вот! — сказал он. — Чтобы запустить, жмите на руны. Чтобы остановить — просто проведите по гладкой стороне.

Он едва не приплясывал от нетерпения, и Оберон его прекрасно понимал. Ему даже стало жаль артефактора. Создать такую вещь и потом не суметь ее использовать.

Еще месяц назад Оберон пристрелил бы Базиля. Никто не удивился бы его смерти — у таких людей всегда имеются доброжелатели, которые так и жаждут всадить им пулю в лоб. Но теперь все изменилось. Он и сам не понял, как Элиза сделала его другим, но этот другой человек нравился Оберону намного больше.

И он приготовил для Базиля кое-что приятнее пули.

Оберон подбросил артефакт на ладони, представил того, о ком рассказывала Элиза, и нажал на руны подушечкой большого пальца. По голове мазнуло прохладным ветром, пахнущим машинным маслом и пылью, Оберона слегка качнуло, и он вдруг увидел себя со стороны: мальчика лет двенадцати в поношенном костюме подмастерья. Длинные темные волосы были заплетены в косу, широкий рот улыбался от уха до уха, а глаза блестели, обдумывая очередную каверзу.

Элиза ойкнула, рассмеялась, зажала рот ладонями.

— Да! — воскликнула она. — Это Бруно! Просто идеально!

Базиль даже присел на скамеечку. Некоторое время он смотрел на Оберона и не видел его, и торжествующая улыбка на его губах была безумной. Затем Базиль расхохотался и воскликнул:

— Ну и ну! Вот так схема! Работает, чтоб меня черти драли!

Элиза осторожно нажала на руны, и вокруг нее на мгновение сгустился серебристый туман. Когда он рассеялся, Оберон увидел перед собой почтенного джентльмена, который маскирует лысину, зачесывая на нее рыжеватые волосы, и носит дорогой костюм даже в глуши. Джентльмен убрал артефакт в карман и уверенным, чуть хриплым голосом произнес:

— Бруно, несносный мальчишка! Что ты стоишь? Где мои капли?

Базиль даже глаза потер и выдал фразу, которая высоко оценила новые артефакты — правда, исключительно нецензурно. Оберон усмехнулся и потянулся к их саквояжам, которые сейчас приняли вид сумок и тубусов.

— А у меня тут для вас кой-чего есть, дяденька, — заметил он, щелкнул замком и вытащил из саквояжа круглый шарик из бейнского мрамора, окутанный заклинаниями. Шарик подпрыгнул на его ладони, метнулся в сторону Базиля и ударил его в лоб.

Базиль качнулся и какое-то время оторопело смотрел на Оберона, словно никак не мог понять, что с ним происходит. Оберон мог бы ему объяснить, что этот шарик полностью стирает воспоминания обо всем, что случилось в этот день, но, разумеется, не стал. Вскоре взгляд Базиля прояснился, и он нахмурился и гневно воскликнул:

— Вы кто такие?

«Отлично! — обрадовался Оберон. — Он нас не узнает!»

— С вами все в порядке, сударь? — церемонно осведомилась Элиза. Базиль одарил ее мрачным взглядом и ответил:

— Было, пока вы не приперлись. Чего надо?

Элиза важно вскинула голову. Оберон едва не рассмеялся — настолько чванливым и заносчивым выглядел великий художник.

— Мы испугались за вас, — ответила Элиза. — Вы сидели здесь в обмороке, а теперь еще и хамите нам. Бруно, негодный мальчишка, что ты стоишь? Бери вещи, идем!

— Иду, м’лорд! — воскликнул Оберон и сгреб в охапку сумки и тубусы. — Сей секунд, м’лорд!

И Элиза с видом обиженной добродетели пошла к калитке, бросив через плечо:

— Вот и помогай после этого людям! Не делай добра, не наткнешься на брань!

— Валите! — напутствовал их Базиль и, со стоном поднявшись со скамьи и держась за голову, поплелся к дому. Когда Оберон и Элиза вышли со двора и побрели в сторону станции, то Оберон позволил себе рассмеяться.

В купе он снова набросил защитный полог — мало ли, на всякий случай, и Элиза, устало откинувшись на спинку дивана, призналась:

— Я ужасно по этому соскучилась. По всем этим светским разговорам, пустякам. По ценам на платья, балам…

Оберон понимающе кивнул. Посмотрел на себя и увидел, собственно, привычного себя, Оберона Ренара, охотника на порождения тьмы — а в зеркале на двери купе по-прежнему отражался юный Бруно.

— У тебя прекрасно получилось, — одобрительно произнес он. — Этот Маттео Аруни действительно такой?

Элиза улыбнулась.

— Да, он очень неприятный тип. Отец как-то заказал у него мой портрет, и я обрадовалась, когда все закончилось. И он так гонял этого мальчика, Бруно…

— Я не обижаюсь! — махнул рукой Оберон. — Этот Бруно действительно дурачок или просто делает вид?

— Делает вид, — ответила Элиза. — На самом деле он замечательный.

Какое-то время они ехали молча. За окнами клубилась тьма — осенние вечера всегда такие, непроглядные и тоскливые, и хорошо, если есть надежда на тепло очага.

— Художников действительно пускают во дворец рисовать, — сказал Оберон. — Мы пройдем… а там уже дело техники. Хотя намного проще было бы нарядиться служанкой.

Элиза усмехнулась.

— С моим собственным лицом я далеко не пройду.

— Ты так и не рассказала, что собираешься делать с Эдвардом, — произнес Оберон после нескольких минут молчания.

Элиза кивнула. Сквозь тяжелый дух модных мужских духов на миг пробился ее настоящий запах — словно лисица махнула хвостом по сырой после дождя траве.

— Я и не расскажу, — ответила она. — Потому что это только мое дело, Оберон. Но ты просто будь рядом, хорошо? Просто будь.

Оберон улыбнулся. Кивнул.

— Буду, — сказал он и подумал, что хотел услышать именно это.

***

Художников допускали в парадные залы дворца по предварительной записи, но для великого Маттео Аруни и помощника было сделано исключение. Когда они поднимались по парадной лестнице мимо молчаливых стражей, похожих на ярких кукол в своих парадных алых камзолах и высоких меховых шапках, то сопровождавший, мужчина средних лет с подчеркнуто угодливым выражением лица, поинтересовался:

— Вы так быстро вернулись с юга, господин Аруни? Нам говорили, что вы там пробудете до зимы.

Элиза вздохнула, выразительно завела глаза к высокому потолку.

— Да, я собирался там встречать новый год. Но эта проклятая боль в суставах меня просто доконала. Так что пришлось вернуться к родным берегам! Как это было у Суфина, помните: «…родные крыши мне чужих дворцов милее»… — и Элиза помахала рукой в воздухе так, как это делал Аруни в те времена, когда писал ее портрет.

Она подумала, что привычки живописца могли измениться. Он мог, например, стать озлобленным и угрюмым. Впрочем, что теперь об этом думать, другого способа проникнуть во дворец и пройти дальше порога у них пока не было.

Сопровождавший понимающе покачал головой.

— Что ж, мы рады, что вы вернулись! Без ваших картин Большая энциклопедия королевской архитектуры была бы неполной, — он обернулся к Оберону, который тащил мольберт, холст на подрамнике и сумку с красками и кистями, и осведомился: — Ну а ты, негодный мальчишка? По-прежнему изводишь своего господина?

— Никак нет! — ответил Оберон с тем лихим и придурковатым видом, который так любят всякие шишки на ровном месте. — Я стараюсь, м’лорд, накажи меня Господь, если не стараюсь!

Сопровождавший расхохотался.

— Никаких перемен к лучшему! — воскликнул он, и перед ними распахнулись двери большого коронационного зала.

Утром Оберон спросил, готова ли Элиза к тому, что ей придется рисовать. Когда он поставил мольберт с холстом, то Элиза вспомнила, как в детстве ее учили живописи — привозили в парк, к прудам и лебедям, и на какое-то время Элиза так глубоко погружалась в движения кисти и тот мир, который послушно отражался на ее холсте, что забывала, кто она и где находится. Была лишь кисть и рука, которая ею водила.

Учительница говорила, что таковы все восторженные девочки, которые любят красоту. Потом, глядя на свои детские рисунки, Элиза прекрасно понимала, что это была мазня. Куда ей до великого Аруни!

Но она хотя бы знает, с чего можно начать.

Некоторое время Элиза делала набросок — большие окна, что выходили в сад, давали достаточно света. Она не торопилась. Тронный зал торжественно дремал, и его колонны из серебристого мрамора казались часовыми на посту. Оберон посмотрел в окно, бесшумно прошел по залу, заглянул в приоткрытую дверь и кивнул каким-то своим мыслям. Где-то далеко пробили часы, и Оберон вдруг настороженно повел головой, словно услышал что-то подозрительное.

— Не двигаться! — по залу раскатился уверенный мужской голос. — Только шевельнитесь и в вас будут стрелять.

Значит, их разоблачили. Должно быть, великий Аруни успел оставить о себе неприятную память и вряд ли заявился бы во дворец вот так, внаглую. Элиза осторожно опустила кисть на подставку, и двери в зал распахнулись, пропуская вооруженную охрану. В ту же минуту Элиза увидела, что из тайных окошек почти у потолка на них с Обероном смотрят ружейные дула.

Что ж, надо было хотя бы попробовать. Вот и Оберон пропадет вместе с ней, и маленькая лисичка…

В зал вошел человек, которого до этого Элиза видела только в газетах и в волшебном зеркале. Вблизи Эдвард, ее двоюродный брат, выглядел не таким спокойным и холеным, как на снимках. Волнение смыло с короля лоск, и из-за облика уверенного венценосца вдруг выступил мальчик, который пошел на преступление, чтобы отвоевать свою игрушку.

— Я лично выгнал Аруни из дворца, — медленно проговорил Эдвард. Элиза смотрела на него, не в силах отвести взгляда. Вот он, человек, который приказал убить ее отца, который охотился на нее, как на дикого зверя. — Он не отважился бы заявиться сюда.

Элиза понимающе кивнула. Оберон выступил так, чтобы закрыть ее собой, и со стороны это, должно быть, выглядело наивно и жалко.

— Здравствуй, Элиза, — произнес Эдвард. — Прими свой обычный вид… раз уж так.

Элиза усмехнулась.

— Для начала пусть твои люди опустят ружья, — сказала она. — Или мы обсудим при свидетелях, как именно был убит мой отец? И почему ты и твоя мать заняли чужое место?

Едва заметного движения головы Эдварда было достаточно, чтобы охрана опустила ружья и бесшумно покинула зал. Элиза посмотрела на Оберона, он кивнул, и они вынули свои пластинки артефактов. Глаза Эдварда нетерпеливо сверкнули.

Обратное превращение отдалось легкой болью в затылке. Должно быть, Эдвард ожидал, что Элиза не устоит на ногах, но она устояла.

— Почему ты не приказал стрелять? — небрежно поинтересовалась она. Вот он, внук Арнота, из тех, кто искалечил три поколения ее семьи — Элиза сама удивилась тому, насколько спокойно вдруг сделалось на душе.

Эдвард не будет стрелять. Теперь он будет говорить и слушать.

— Бумаги, — коротко ответил он. — Раз ты заявилась сюда, значит, точно знаешь, где завещание моего деда. Оно мне нужно… — Эдвард ухмыльнулся и добавил: — На всякий случай.

Разумно. Можно убить Элизу прямо сейчас, но если она успела кому-то передать документы деда, то скоро придется ждать в гости самозванку, и не одну.

— Я его тебе отдам, — твердо сказала Элиза. Эдвард вопросительно поднял левую бровь: такого поворота он точно не ожидал. — Видишь ли, мне не нужен престол Сандарона.

Эдвард рассмеялся, словно Элиза сказала невероятную глупость. Он и представить себе не мог, как кто-то в здравом уме способен отказаться от короны.

И он, и его мать убивали за нее. А Элиза вдруг приходит и говорит, что ей не нужен престол Сандарона.

— А что же тебе нужно, милая кузина? — ласково осведомился Эдвард, и Элиза заметила, как напряглось и потяжелело лицо Оберона.

— Правда, — ответила Элиза, понимая, что сейчас Эдвард скажет все, и от этого понимания ее бросало то в жар, то в холод. — Как умер мой отец?

Эдвард усмехнулся.

— Он сказал, что если меня не остановит мое благоразумие, то это сделают его штыки. Я разрешил ему уйти, а мой личный зельевар отправил ему посланьице с Рукой мертвеца и вшитым в нее приказом. Дальше он все сделал сам.

Значит, Рука мертвеца. «Будет делать то, что приказано, даже если ему приказать прыгнуть с крыши», — зазвучал в ушах Элизы голос Анри.

— Так я и думала, — сказала она глухим неживым голосом. Зал вдруг наполнило осенним ветром с далеких гор, пахнущим снегом и смертью, и Оберон шагнул в сторону так, словно им руководила чужая воля.

Лицо Эдварда сделалось бледным, как восковая маска. Он почувствовал то, что сейчас входило в зал по воле Элизы, то, что она принесла с собой из академии. Элиза обошла ненужный уже мольберт, приблизилась к королю и, мягко опустив руки ему на плечи, негромко сказала:

— Я отрекаюсь от власти, Эдвард. За себя и свое потомство. Ты хочешь править — так будь хорошим королем. Я даю нерушимую клятву святого Лаврентия, что не буду мешать тебе.

На мгновение Элиза испугалась, что у нее ничего не получится. Но когда она сказала о нерушимой клятве, то вокруг ее рук поплыли золотые искры, окутывая ее и Эдварда. Силы, которые Элиза призвала на помощь, услышали ее. Растрепанная книга заклинаний, найденная Элизой в малой лаборатории, не соврала.

— Ты безумна, — едва слышно произнес Эдвард.

— Может быть, — ответила Элиза. — Но мне не нужна власть. Надеюсь, клятва тебя в этом убедила.

Эдвард ухмыльнулся. Элизе почудилось, что золотое облако слепило их в единое целое.

— Передумаешь — и она тебя убьет, — проронил Эдвард и добавил, словно выплюнул: — И твое потомство тоже.

— Я знаю! — рассмеялась Элиза, и золотое облако стало растекаться по залу. Ее клятву услышали и подтвердили те силы, которые стояли выше любой магии. Она улыбнулась и, опустив руки, отошла от Эдварда. Второй ее подарок он уже получил. — Я знаю и не передумаю.

— Дура, — процедил Эдвард. Краем глаза Элиза заметила, как Оберон смотрит на них — спокойный и в то же время готовый сорваться в любую минуту, как стрела с тетивы, он стоял так, словно готов был броситься на короля, если тот вдруг совершит глупость. — Ты могла бы стать королевой.

— Могла бы, — кивнула Элиза. — А стану матерью, женой… Это мне нравится намного больше. Мне только не нравится то, что твоя мать наградила меня оборотничеством. Я возвращаю этот подарок тебе, кузен, он мне не нужен.

Щедрая щепоть, о которой Анри рассказывал в первую их встречу, была едва заметной серебристой пыльцой; делая вид, что рисует, Элиза нанесла ее на ладони. Маленький ларчик с пыльцой стоял в лаборатории — однажды, разбирая вещи, Элиза направила на него лупу, и ларчик вспыхнул зеленым.

Тогда она поняла, как должна закончить историю с Эдвардом.

Эдварда качнуло. Какое-то время он стоял, вслушиваясь в себя, а затем нервными движениями принялся смахивать невидимую пыль с рукавов и плеч там, где до него дотронулась Элиза. Рой серебристых мошек окутал короля и с веселым звоном разлетелся во все стороны. Эдвард несколько раз тряхнул головой, словно пытался проснуться, его лицо исказилось мучительной судорогой.

— Щедрая щепоть? — уточнил Оберон. — Ваше величество, вас можно поздравить с оборотничеством?

Он запустил руку в волосы и расхохотался на весь дворец. Эдвард перевел на него потемневший взгляд, и Элиза испугалась, что он бросится. Не бросился — лишь стоял и смотрел, и его била дрожь.

На пол за его спиной упала тень — лисья, темная, осенняя.

— Оборотничество, которое вам дали с Щедрой щепотью, невозможно передать кому-то еще, — наставительным тоном заметил Оберон. — Примите совет специалиста, прямо сегодня вшейте ограничительную нить. До полнолуния еще далеко, но лучше не мешкать.

Движение руки Эдварда было молниеносным — Элиза взлетела в воздух, задыхаясь и пытаясь разжать пальцы, впившиеся в ее горло. Чужая ненависть, захлестнувшая ее, была настолько глубокой, что Элиза почти потеряла сознание. На несколько мгновений она перестала понимать, что происходит, и опомнилась, увидев, что Оберон закрывает ее собой, а Эдвард отшатнулся в сторону, с шипением и проклятиями баюкая отбитую руку. По шее и правой щеке короля расползались темные разводы, словно кто-то плеснул в него чернилами.

«Господи Боже…» — только и смогла подумать Элиза.

— А вот это напрасно, — незнакомым свирепым тоном произнес Оберон. — Вы теперь связаны с моей женой. Попытаетесь убить ее — и Щедрая щепоть убьет вас. Наймете кого-то — умрете той же смертью. Отойдите лучше подальше… и позовите уже лейб-медика! Он вам нужен!

Эдвард застонал и почти без сознания осел на паркет. Оберон оглянулся на Элизу и спросил уже мягче:

— Это все? Мы можем идти?

— Да, — кивнула Элиза. — Только заберу кое-что.

***

Они вернулись в академию за час до того, как туда нагрянула большая правительственная инспекция. Стоя в комнате отдыха при своем деканате, Оберон смотрел в окно и думал о том, что никогда не видел такого количества чинуш в официальных красных плащах. Они высыпали во двор замка, словно снегири, слетевшие с веток — или это кто-то взял и разбросал грозди рябины.

Все было таким же, привычным, даже немного скучным — студенты, расписание занятий, желтые папки с отчетами по факультету, запах мела в аудиториях — и все было совсем другим.

— Она красивая, правда? — спросила Элиза. Оберон отвернулся от окна и посмотрел на раскрытый сейф: там на бархатной подушечке лежала бриллиантовая диадема королевы Раймунды — та, которую должна была носить Анна. Элиза смотрела на нее спокойно и отстраненно, словно бесценная корона была просто пригоршней камней на берегу реки.

Оберон знал этот взгляд, он так смотрел на свои трофеи — когти и клыки чудовищ. Смотрел, вспоминал, как добыл их, и радовался, что победил.

И Элиза победила. Сокрушила порождение тьмы — а кто сказал, что Эдвард был хорошим человеком? — и обезопасила себя. Хорошая победа. Красивая. И трофей достойный.

— Красивая, — произнес Оберон вслух. — Пророчество сбылось.

Элиза улыбнулась. Строгая задумчивость покинула ее — перед Обероном была веселая и беззаботная девушка, которая сделала очень важное дело и теперь могла отдыхать. Пайпер, который так и светился от невыразимого счастья от того, что хозяйка не бросила его и вернулась, сейчас пританцовывал возле ее ног.

Эдвард получил свое. Элиза вернула ему то, чем Раймунда наградила ее семью — пусть теперь живет с этим, пусть передает своим детям. Захочет ли он вообще заводить детей в таком случае…

— И сбылось только сейчас, — заметила Элиза. — Я вернулась на север и забрала корону, которую у меня отняли.

Оберон подошел, обнял ее, по-прежнему до конца не веря, что все закончилось хорошо, и спросил:

— Ты уверена, что не пожалеешь об этом?

Он не увидел улыбку Элизы — просто почувствовал, что она улыбается.

— Нет, — ответила она. — Это было бы глупо, становиться королевой.

Оберон рассмеялся — он и в самом деле удивился. Все девушки хотят быть принцессами и королевами, а Элиза не хочет. До сих пор не хочет.

— Почему?

Элиза вздохнула. Отстранилась от него и ответила:

— Знаешь, отец всегда учил меня думать, а потом делать. Вот я и подумала, что за мной нет тех сил, которые меня поддержат. Да, на алмазы можно купить и наемников, и народную любовь, но если не знать, что с этим делать… Меня бы уничтожили, и очень скоро. А потом началась бы война. Нет уж, пусть Эдвард сидит на своем месте.

Оберон кивнул. Покидая дворец, Элиза не попросила — распорядилась, чтобы Эдвард вернул ее отцу доброе имя. Когда они приехали на север, то в вокзальном киоске красовался свежий выпуск газеты со статьей о том, что дело генерала Леклер вернулось на доследование, и уже установлено, что он не покончил с собой, а был убит.

— И что же теперь? — спросила Элиза, вглядываясь в статью так, словно могла увидеть за ней отца — еще живого. Оберон неопределенно пожал плечами.

— Не думаю, что Эдвард теперь захочет как-то тебя обидеть, — ответил он. — Найдут какого-нибудь молодца из военных, которому так и так светит отдых за решеткой, и повесят на него это дело. В любом случае твой отец оправдан. Он не гуляка, который проиграл чужие деньги и пустил пулю в лоб.

Элиза кивнула, соглашаясь.

— Все кончилось, — негромко сказала она, и Оберон улыбнулся — на этот раз потому, что у него на душе было спокойно и светло.

— Все только начинается, — произнес он. — Ты, я, наша лисичка.

…Элиза закрыла дверь сейфа, и корона утонула во мраке. Оберон понимающе кивнул и предложил:

— Пойдем на улицу. Я уже вижу Акиму, он собирается устроить экскурсию нашим гостям.

Ректор не выглядел ни испуганным, ни взволнованным. Толпа важных гостей не напугала его; Оберон видел, что Акима пребывает в самом умиротворенном расположении духа. Да, приехали чиновники из министерства магии и образования, потому что Базиль был прав: шила с медвежью ногу не утаить в кисете. Оберону даже стало интересно, что Акима решил им показать.

Они с Элизой спустились во двор как раз в тот момент, когда Акима негромко кашлянул, привлекая к себе внимание, и заговорил так, как говорил со студентами в первый день учебного года: ровным уверенным тоном человека, которому нечего скрывать.

— Уважаемые коллеги, дорогие студенты, сегодня у нас в гостях представители двух министерств, магии и образования, — студенты дружно похлопали в ладоши, и важные чинуши посмотрели на них с таким кислым видом, словно несколько дней ели только барварийские лимоны. — Они приехали сюда, желая осмотреть недавний провал, который образовался на территории академии. Кто-то, — Акима позволил себе маленькую, но очень выразительную усмешку, — сообщил, что это не провал, а настоящие алмазные копи!

Студенты и преподаватели дружно расхохотались. Аверна белозубо улыбнулась и отчетливо произнесла:

— А я никак не выбью в свой лекторий новую доску! Теперь-то заживем!

Анри, который стоял рядом с ней, обернулся к Элизе и Оберону и с искренним волнением спросил:

— Как съездили?

Оберон прикрыл глаза и кивнул.

— Все хорошо, — ответил он. — Элиза продолжает работу по разбору малой лаборатории.

Принц Жоан, который от любопытства почти приплясывал на месте, изменился в лице, словно Элиза и Оберон на пару совершили что-то невозможно глупое.

— Безумие! — выдохнул он. Анри понимающе улыбнулся и сказал:

— Верное решение. Жоан, вы уже закончили отработку?

Принц скорчил гримасу и скрылся в толпе студентов.

— Академия ничего не скрывает! — продолжал Акима. — Я приглашаю наших гостей и всех вас заглянуть в провал и попробовать найти там те алмазы, которые так всех заинтересовали.

Министерские гости, похожие на взъерошенных красных птиц, дружно двинулись за Акимой по дорожке, убегавшей к горам в обход замка. Часть студентов и преподавателей потянулась за ними, остальные пошли в академию. Накрытые столы со вторым завтраком привлекали их намного больше. Элиза шла, держа Оберона за руку, и он подумал, что мог бы так идти с ней вечно — под мягким светом осеннего солнца, облетающей рыжей листвой, бледным зонтиком неба.

Это было то же чувство сбывшегося счастья, которое накрыло его в поезде.

— Они такие важные, — с улыбкой заметила Элиза. Кто-то из министерских обернулся в их сторону, нахмурился, и Элиза помахала ему рукой. Чиновник отвернулся и прибавил шага так, словно она чем-то швырнула в него, не попала и собиралась повторить.

Подойдя к провалу, Акима встал так, чтобы не заслонять вид всем заинтересованным, и, указав туда, где, по мнению гостей, скрывались алмазы, произнес:

— Что ж, вот провал. Приглашаю любого из вас заглянуть и лично сделать выводы.

Какое-то время было тихо, затем один из чиновников, немолодой и плешивый господин с внешностью знатного борца с зеленым змием, прошел к провалу, склонился над ним и замер, вглядываясь во тьму. Несколько минут он стоял неподвижно, а потом вдруг плюхнулся на живот, свесился вниз и заскреб пальцами по камням.

— Вот! — прокричал он. — Вот он!

По толпе пронесся шум. Плешивый поднялся, не обращая внимания на то, что его алая мантия перепачкана в грязи, и продемонстрировал всем сверкающий камень размером с фалангу большого пальца. Элиза ахнула, но Оберон заметил, что Акима и все остальные обитатели академии остались абсолютно невозмутимыми.

— Вот! — проорал плешивый. Его глаза наполнило лихорадочным блеском. — Алмаз! То, что они хотели скрыть и присвоить!

Казалось, у провала разлилось шумное красное море — чиновники заговорили все сразу. Плешивый вдруг вздрогнул всем телом, и по его пальцам, воздетым с камнем к небу, заструилась вода.

— Вот… — повторил он, глядя на свою руку совершенно безумным взглядом. Оберон даже испугался, что бедолага сейчас умрет от разрыва сердца. — Вот…

Акима понимающе кивнул.

— Зарвенийская обманка, — сказал он. — В земле действительно похожа на алмаз. Но когда к ней прикасаются солнечные лучи, она растекается лужей. Спросите любого профессионального геолога, он вам расскажет о ней. Ее магический след, который отмечают артефакты, в самом деле похож на алмазный. Она попортила нервы многим разработчикам!

Снова стало тихо, а потом тишина звонко разлетелась на осколки — студенты расхохотались и, довольные видом сконфуженных чиновничьих физиономий, подались в сторону замка. «Идеальный выход! — подумал Оберон. — Акима все-таки умница: нафаршировал провал обманками, укутал настоящие камни заклинаниями и посрамил чинуш. И вывел академию из-под удара».

— У нас очень хороший ректор, — заметил Оберон, когда они с Элизой вошли в ворота замка. Элиза улыбнулась, Оберон обнял ее за плечи и спросил: — Что теперь собираешься делать?

— Разбирать малую лабораторию, — рассмеялась Элиза. — А потом пообедать с тобой в саду, погода хорошая. А совсем потом… — она задумалась, глядя в небо, и снова рассмеялась: — Растить нашу лисичку. Жить.

— Отличный выбор! Полностью его поддерживаю, — Оберон улыбнулся в ответ и подумал: вот рядом с ним ее величество Элиза, королева Сандарона, владычица Заокраинных земель, защитница веры.

Его любимая.

Его жена.

Тьма в зеркалах, которая преследовала его много лет, замолчала. Ей уже не о чем было говорить.

Конец