Глава 10. Внучка мельника

Когда Элиза добралась до вокзала, то часы на кирпичной башенке пробили одиннадцать. Расплатившись с возницей и подойдя к доске с расписанием, она подумала, что у Оберона сейчас должен начинаться урок у второго курса, и парни в сером рассаживались за столами в лектории и открывали тетради, готовясь записывать новую тему. Оберон наверняка думает, что Элиза в малой лаборатории, там, где они расстались. Надо же, заклинание, которое соединяло их, рассыпалось, а они все равно старались держаться как можно ближе друг к другу.

И Оберон не знал, что Элиза схватила заранее приготовленную сумку с вещами и выскользнула из замка сразу же, как только он ушел в свой кабинет.

«Надо было ему рассказать, — с запоздалым сожалением подумала Элиза и тотчас же добавила: — Нет. Есть вещи, которые нужно сделать самой. Не втягивая в них других людей».

Оберону и без того хватило неприятностей по ее милости. Он много раз спасал ее жизнь — пришла пора ответить добром за добро. Элиза вспомнила о маленьком Пайпере, который наверняка будет тосковать по хозяйке, искать ее и не находить — она ведь его бросила, это так! — и сердце снова стиснула боль.

«Я вернусь», — пообещала она, понимая, что, скорее всего, уже не вернется.

«Когда отправляешься на последнее сражение, верь, что победишь, — говорил отец. — И не забывай, что можешь погибнуть. Главное, чтобы дело было сделано».

Она пообещала ему, что справится. И понимала, что этого может не случиться.

Неподалеку от кассы Элиза увидела открытую дверь, над которой красовалась надпись «Меняльный угол». Дождавшись, когда из каморки выйдет господин прежде благородной, а теперь весьма потертой наружности, Элиза скользнула внутрь и закрыла за собой дверь.

Меняла, сидевший за стойкой, был чем-то похож на большого таракана с рыжими усами и сверкающей лысиной, который устроился в темном углу и превратил его в свое царство. Чего тут только не было! Среди того бумажного, тряпочного, металлического хлама, который никогда не нашел бы своего покупателя, Элиза заметила аккуратную бархатную стойку с золотыми цепочками и обручальными кольцами и поняла, что попала по адресу.

— Чего угодно миледи? — сипло поинтересовался меняла. Элиза подошла к стойке, вынула из кармашка грязно-желтый алмаз размером с ноготь на большом пальце и, положив его на стойку, осведомилась:

— Сколько вы дадите за это?

Меняла опустил увеличительное стекло со лба на правый глаз и принялся крутить алмаз в коротких пальцах, хмурясь и что-то невнятно бормоча себе под нос. Элиза подумала, что сейчас она будто бы попала в роман о пиратах и контрабандистах и стала отважной искательницей приключений, которая торгует сокровищами из клада великого султана. Для полноты картины меняле следовало бы иметь грязные и обкусанные ногти, но его руки были чистыми и аккуратными.

— За это я дам вам… — он нырнул под стойку и, вынув небольшой саквояж, спрыгнул со стула и поковылял с ним куда-то за завалы барахла. Элиза услышала, как защелкал замок сейфа, и что-то зашелестело. Вскоре меняла вернулся, и Элиза увидела, что саквояж наполнен пачками купюр. Королева Раймунда смотрела с них презрительно и величаво.

— За это я дам вам пятьдесят тысяч крон, — сказал меняла и придвинул саквояж к Элизе. Потом смерил ее уже не оценивающим, а сочувствующим взглядом, и посоветовал: — Послушайте старого Гиршема, миледи, защелкните замочки и не открывайте, пока не приедете. А еще такие камушки есть?

— Нет, — коротко ответила Элиза, подхватила чемодан и быстрым шагом покинула меняльный угол.

Рядом с вокзалом был и банк — здесь Элиза провела полчаса, открывая счет. Путешествовать с чековой книжкой, а не с саквояжем, набитым деньгами, ей казалось разумнее. Когда унылый клерк в клетчатом сюртуке и со здоровенным прыщом на носу принялся пересчитывать деньги, Элизу вдруг пронзило стрелой ужаса: а вдруг они фальшивые? Что она тогда будет делать, пойдет обратно в академию пешком? Это если клерк не вызовет полицию, чтобы сцапать фальшивомонетчицу… Но клерк собрал пачки купюр, глядя на Элизу с нескрываемым любопытством, и вскоре у нее в руках уже была чековая книжка и кошелек с деньгами на мелкие расходы.

— Редко у нас такие знатные барыни бывают, — сообщил клерк, когда Элиза поставила последнюю подпись в банковских бумагах. — Вы это, вы не из академии ли часом?

— Из академии, — ответила Элиза. Откуда бы еще ей быть?

Оберон сейчас читает лекцию об охоте на болотных трупников — готовился к ней с утра. Элиза подумала о нем с болью. Со временем Оберон простит ее, обязательно простит. Элизе хотелось на это надеяться. Со временем у него будет совсем другая, счастливая жизнь, пусть и без нее.

Но она больше не может подставлять под удар его и академию.

Они уже не увидятся. Когда Элиза окончательно это поняла, то ей сделалось настолько тоскливо, что она едва сдержала стон.

Элиза знала, что не вернется.

Билет в Заболотские пустоши обошелся Элизе в четверть кроны — вагон первого класса, день в пути, прибытие завтра после обеда. Когда показался поезд, то Элиза обернулась на рыжие склоны гор и высоко впереди увидела замок академии.

Тоска обняла ее за плечи. День был солнечным, красным, золотым, день был наполнен сладостью яблок и горечью опавшей листвы, день звенел и пел, и Оберон в замке еще не знал, что сегодня они расстались навсегда. Он рассказывал студентам о том, как охотиться на порождения тьмы и думал, должно быть, что они с Элизой пойдут обедать в яблоневый сад. Погода хорошая, незачем сидеть в комнатах…

Он поймет. Он обязательно поймет, что у Элизы не было другого выхода. Прятаться, как мышь под веником, жить в постоянном страхе, что люди короля придут за ними, рисковать жизнью любимого человека — нет, Элиза не хотела такого для Оберона.

Это была ее судьба и ее история. Сейчас Элиза твердо знала, как сможет ее закончить.

Оставалось надеяться, что она успеет это сделать так, как задумала. Что у нее хватит сил, и та книга, которую Элиза нашла в залежах малой лаборатории, ей в этом поможет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Миледи?

Элиза вздрогнула, обернулась. Проводник в темно-синей форме уже приставил лесенку к вагону и смотрел на Элизу с угодливой улыбкой.

— Ваш билет, миледи?

Элиза протянула ему полоску плотной бумаги и снова оглянулась в сторону замка — отсюда он был маленьким и уже не той нелепой громадиной, которая предстала перед Элизой в первый ее день на севере, а воздушным и легким призраком, что не верит в наступление зимы и готов вечно гореть в рыжем костре осени.

Элиза вздохнула и поднялась по ступенькам в вагон.

Долгие проводы — лишние слезы.

***

— Болотные трупники цепенеют от чистого железа. Поэтому…

Понимание ударило Оберона, схватило за плечи, встряхнуло: он неожиданно обнаружил, что Элизы нет в замке.

Магу не надо видеть человека или слышать его, чтобы понять, где он: маги ловят едва заметные колебания общего поля — и сейчас они говорили, что Элиза покинула академию.

Оберон почувствовал, как немеют губы. Ушла? Да, ушла. Он механически опустил указку на подставку у доски и скользнул разумом по академии — все были на месте, и студенты в лекториях, и Акима в кабинете, и домовые в тайных ходах, проложенных в стенах. Элизы не было. Она ушла.

Где-то далеко-далеко плакал покинутый Пайпер.

Тихие звуки аудитории — перелистывание страниц в тетрадях, скрип стульев, дыхание — застыли, как вода в декабрьском ручье. Студенты неотрывно смотрели на Оберона, не понимая, что с ним произошло. А он перевел взгляд в окно и там, в далеком осеннем золоте, увидел, как вспыхнула и погасла рыжая лисья звезда.

Элиза садилась в поезд.

— Занятие окончено, — пробормотал Оберон. Тишина в кабинете, кажется, стала еще глубже. — К следующему уроку прочтите пятую и шестую главу Иш-наранзони.

Сейчас он и сам не знал, когда у второго курса будет следующий урок — и будет ли вообще.

Спустя четверть часа Оберон в полной охотничьей выкладке спускался по дороге к вокзалу. За эти четверть часа он успел собраться, быстро поговорить с Акимой и с руганью и угрозами выбить из него часть алмазов и внеплановый академический отпуск.

— Немыслимо! — возопил Акима, когда Оберон вышел из кабинета и загрохотал сапогами по лестнице. — И это самое начало учебного года! Где я сейчас найду вам замену? Вот где? Подумать только, какая немыслимая дерзость! В конце концов, решайте свои семейные проблемы после работы!

Он предусмотрительно прокричал все это после того, как Оберон уже ушел и не стал бы возвращаться. Акима никогда не сказал бы такого ему в лицо.

Тонкая лента запаха Элизы мягко плыла в воздухе, то переплетаясь с ароматом яблок, то ныряя под сухую листву придорожных лип — Оберон ловил ее и отчаянно, словно Элиза могла его услышать и ответить, повторял про себя: ну почему ты ушла, почему вот так, почему?

Он и сам прекрасно понимал, почему. Потому что если Элиза сказала бы, что покидает академию, он не отпустил бы ее. Действительно лег бы поперек выхода и схватил за ногу. Но неужели она не понимает?

Элиза все прекрасно понимала. Сейчас, когда академия осталась позади, и следы девушки четко проявились в магическом поле, Оберон видел, что именно ею двигало — это было настолько благородно и наивно, что ему хотелось рассмеяться в голос. Она решила уйти, чтобы больше не подвергать его опасности, и теперь, зная о своем происхождении, Элиза задумала что-то еще.

Кассир на станции сообщил, что поезд на Заболотские пустоши отошел буквально десять минут назад. Оберон даже стукнул кулаком по стойке кассы — дьявольщина, какая досада! Не успел, идиот! Надо было не учить таких же кретинов, а слушать, что делает его женщина, особенно после такой пылкой беседы с принцем!

И не быть ревнивым идиотом, который на несколько мгновений допустил возможность того, что Элиза может и поддаться на пылкие уговоры радетеля за судьбы людские. Ревность ослепляет, пора бы это знать.

— Вы, господин декан, не переживайте, — посоветовал кассир, пошелестев каким-то журналом в синем переплете. Когда-то его дочь училась в академии, потом уехала в Кереврен, и кассир всегда низко кланялся Оберону, когда видел его на станции. — Через полчаса придет экспресс до Хаканвира, у них с заболотским одна большая стоянка в Эбро. Успеете пересесть.

Оберон вздохнул с облегчением, и кассир оторвал билет.

— Вы еще к Гиршему загляните, — посоветовал он и, высунувшись из окошка, ткнул пальцем в сторону меняльного угла. — Я видел, как миледи в его каморку зашла.

Разумеется. Денег для путешествия у Элизы не было, и она решила что-то продать. Возможно, какой-то пустяк, который захватила из малой лаборатории: магические вещицы, пусть даже не работающие, иногда находят своих покупателей среди любителей курьезов.

Подойдя к меняльному углу, Оберон невольно насторожился — оттуда так и веяло неприятностями. У менялы кто-то был; прислушавшись, Оберон уловил:

— …швырса принесла. Откуда у нее, я не шванкаю.

Швырсами в местах, где привык гулять Фил Два Стакана, называли благородных барышень. Значит, Элиза действительно что-то продала. Послышалась ухмылка.

— А ты бы шванканул, шнырь. Сколько отслюнявил ей?

— Пятьдесят. Там по-хорошему все двести, но откуда б ей в таком скандраваться. Я бакавану треканул, он скляшку зажменил.

— И что, куда она потом зарылась?

— Пошла к бабырям. Тут это, шкаляга прошла, что у мажья большой прибыток. Скляшки — корзинами поднимают. Может, пощупать их за мягкое?

— А это уже не по твоей масти рассуждать.

Оберон прикрыл глаза. Все, что нужно, он уже узнал. Захватив из академии не просто пустяк, который ничего не стоит, а один из алмазов, Элиза продала его в меняльной лавке. Потом она благоразумно отнесла деньги в банк — мысленно Оберон похвалил ее за это.

То, что об алмазах, найденных на территории академии, уже знали, Оберона не удивило. У тех, кто держит такие вот меняльные углы, очень острый нюх на деньги. Отойдя в сторону досок с расписанием, Оберон подумал, не зайти ли в банк? Впрочем, что он там может узнать…

Спустя пару минут из меняльного угла выскользнул человек самой непритязательной наружности. Мятая шляпа, истертый сюртук явно с чужого плеча и штаны заплата на заплате — это был Жак-Звонарь, Оберон видел его пару раз в поселке в четверти мили к северу. То-то голос показался знакомым! Увидев Оберона и поняв, что тот смотрит прямо на него, Звонарь приподнял шляпу и поклонился:

— Здрав будь, охотник! Дело пытаешь, аль от дела лытаешь?

— И тебе не хворать, Звонарь, — в такт откликнулся Оберон. — Тебе какой интерес до моих дел?

Звонарь подошел поближе и негромко ответил, на чистейшем литературном языке и без следа дурашливости:

— Здесь за несколько минут до тебя появился некий господин, который очень интересовался тем, куда поехала невеста декана факультета темной магии. Два поезда сразу уходило, он не разобрался. Кассир сказал, что эту информацию сообщает только полиции или родственникам, на что господин ответил, что он послан ее братом. Но посланник брата это не сам брат, так что пришлось ему разворачиваться ни с чем.

Оберону показалось, что кто-то провел по его позвоночнику ледяным пальцем. Такое же чувство у него появлялось во время охоты, когда удавалось разминуться с кем-нибудь вроде горного барбака, способного выпустить человеку кишки одним ударом когтистой лапы.

Элизе очень повезло. Оставалось надеяться, что Оберон успеет перехватить ее в Эбро.

Эдварду не сиделось на троне, пока Элиза была жива. Господи Боже, зачем она отправилась куда-то без Оберона, без защиты и помощи, в одиночку! Пока ей везет, но сколько продлится это везение?

— А до этого миледи зашла в наш ломбард, — продолжал Звонарь и мотнул головой в сторону меняльного угла. — И продала там необработанный алмаз, с нашей выгодой, разумеется. Естественно, мы все сразу же заинтересовались ее родней и посланниками этой родни.

Оберон усмехнулся.

— И где же сейчас этот посланник? — поинтересовался он, прекрасно зная, что тот не ушел отсюда своими ногами.

Щербатая улыбка Звонаря была просто очаровательной.

— Один мой приятель уложил его отдохнуть, — ответил он. — Там, возле спуска. Найдут его через часок-другой. Извини, конечно, что мы так с твоей якобы родней и ее слугами, но уж очень стало неприятно, что он тоже тут толчется и вынюхивает. Сам понимаешь, у вас интерес, у нас интерес, полиция и управа постоянно жалом водят, все смотрят, не видать ли где барыша, а тут еще и новые лица замаячили. Да и к тому же, — Звонарь усмехнулся и потер грязное пятно на носу, — у генерала Леклер сыновей не было. Мы тут газеты не только на подтирку используем.

— Я не в обиде, легкой тебе ноги, — произнес Оберон старое воровское пожелание, и Звонарь снова осклабился.

— И тебе не хворать, охотник, — ответил он, снова приподняв шляпу.

На том и разошлись. Звонарь скользнул в боковой выход с вокзала и пошел по дорожке в сторону поселка. Оберон вышел на перрон, сел на лавку — скоро придет его поезд, скоро он перехватит Элизу.

Оставалось немного.

Еще ни один оборотень не уходил от Оберона Ренара.

***

Эбро был крупным транспортным узлом с огромным гулким зданием вокзала и несколькими перронами, здесь на стоянке было одновременно пять поездов, и Оберон добежал до нужного вагона практически в последнюю минуту — угрюмый кондуктор убирал лесенку и готовился запирать дверь. Уже почти стемнело, недавно прошел дождь, и свет фонарей размазывался по мокрой брусчатке, словно следы оборотня. Входя в коридор вагона первого класса, Оберон невольно дернул носом, поймал лисий запах, и ему сразу же сделалось легче.

Элиза была жива. Их преследователи, возможно, уже обнаружили мертвеца возле северного вокзала, но пока у Оберона и Элизы еще было время. Пока отрапортуют руководству, пока решат, что делать дальше — они успеют добраться в Заболотье.

Проводник открыл дверь купе, поклонился, ожидая чаевые. Оберон прошел мимо него, и тот мрачно посмотрел вслед: тоже, знатные баре, едут первым классом, а кроны жалеют доброму человеку. Оберон сел на диванчик и, глядя в окно на то, как вокзальные полицейские лениво мутузят какого-то оборванца, подумал, что Элиза сейчас в соседнем купе, за стеной.

Он прислушался, но ничего не услышал. Элиза сидела тихо, как мышка, Оберон чувствовал ее тихий запах и надеялся, что она заперлась изнутри. Когда поезд мягко качнулся и неспешно поплыл вдоль перрона, Оберон легонько стукнул в стену.

Тишина. Потом Оберон уловил едва слышный вздох.

— Ну неужели ты думала, что сможешь от меня сбежать? — негромко сказал он и сунулся в свой рюкзак. В его недрах было много интересных вещиц, и одна из них — универсальная отмычка. Оберон выглянул в коридор — никого. В мягком сиянии ламп вагон казался каким-то неживым, но Оберон уловил негромкие голоса в одном из купе. Компания выпивох; он повел носом, ловя малейшие изменения в магическом поле — никакой опасности. Просто господа, которые едут по своим делам и скрашивают дорогу приятной беседой и хорошей выпивкой и закуской.

Он бесшумно прошел к отнорку проводника, заглянул — тот сидел, уткнувшись в газету с крестословицами, вписывал буквы в клетки, высунув язык от усердия. Оберон понимающе кивнул и двинулся к двери в купе Элизы.

Отмычка сработала легко и мягко, послышался негромкий щелчок, и дверь поплыла в сторону. Оберон скользнул в теплый полумрак купе, и на него тотчас же обрушилось что-то тяжелое и душное, а в следующий момент его весьма ощутимо ударили по печени маленьким крепким кулачком, и ледяной голос Элизы произнес:

— Только дернись, тварь.

Оберону захотелось рассмеяться. Элизу так просто не возьмешь! Понимая, что за ней могут прийти, она сидела в засаде с одеялом. Набросить это одеяло на взломщика, сбив его с толку, ударить, а далее действовать по ситуации. Допустим, заорать — проводник примчится на помощь, да и те выпивохи просто так сидеть не будут. Чем хмельнее человек, тем сильнее его тянет на приключения.

Оберон с искренней радостью подумал, что обращение все-таки изменило Элизу — обращение и правда, которую она узнала о себе. Теперь она готова была сражаться, и это ему нравилось.

— Не убивайте, миледи! — рассмеялся он. — Смилуйтесь над несчастным охотником! — и добавил уже серьезнее: — Это я, Оберон.

Элиза ахнула. Оберон сбросил одеяло и порывистым движением обнял ее — жива, здорова, с ней все в порядке. Эти часы она провела в купе, готовясь к встрече незваных гостей и, возможно, даже спать не собиралась.

— Оберон… — всхлипнула Элиза. Ее лицо было горячим и влажным. — Как ты здесь… — и, встрепенувшись, торопливо прошептала, словно по-детски боялась, что он будет ругать ее: — Я все объясню.

— Ну неужели ты думала, что есть оборотень, который может от меня убежать? — улыбнулся Оберон: отстранил Элизу, посмотрел ей в глаза и снова прижал к себе. Элиза всхлипнула, поезд шел все быстрее, и Оберону казалось, что он готов ехать вот так вечно: в сумраке купе, с любимой женщиной в руках.

Вот оно, счастье. Держи, не упускай.

— Я все объясню, — повторила Элиза. — Понимаешь…

— Да понимаю, — улыбнулся Оберон. — Ты решила держаться от меня подальше, чтобы очередной Фил Два Стакана не проломил мне голову. Потому что пока мы рядом, академию не оставят в покое. А если твой кузен стакнется с папашей нашего принца, то с них станется сбросить на нас что-нибудь вроде Шара Божьего гнева. Какая академия, там и пыли не останется…

Про Шар Божьего гнева он читал на первом курсе, и сама мысль о существовании такого магического оружия приводила Оберона в ужас. Когда-то самые опытные маги соединились в цепь, создали колоссальный сгусток энергии и отправили его на один из необитаемых островов в Аранзонском море. После взрыва на когда-то цветущем острове не осталось ни следа живого. Почва выгорела до минерального слоя.

Элиза не знала об этом, но все равно поежилась. Название звучало впечатляюще, и у Эдварда и Висена будут и деньги, и желание, чтобы окончательно избавиться от проблем. Потом всем объяснят, что маги академии готовили, допустим, прорыв порождений тьмы, и мерзавцев, которые собирались уничтожить весь мир и царствовать на его развалинах, следовало остановить самым надежным образом.

И им поверят. Даже поблагодарят. Убийцу чудовищ всегда благодарят, Оберон это знал на собственном опыте.

— Только ты не подумала об одной простой вещи, — сказал Оберон. Из коридора послышался шум — он выглянул и увидел, что один из выпивох, покачиваясь, пошел в сторону туалетов. — О том, что я никуда тебя не отпущу одну. Мы погибнем вместе и выживем тоже вместе.

Он подумал, не рассказать ли о том, что на вокзале Элиза чудом разминулась с посланником Эдварда. Если бы не Жак-Звонарь с приятелями, которым не понравились конкуренты в охоте на алмазы, ее уже бы вычислили и поймали. А так, возможно, у Эдварда есть информация о том, что Оберон и Элиза покинули академию, но вот куда они отправились?

Оберон подумал, что надо будет отправить сообщение Акиме. Пусть усилит охрану замка. Впрочем, Акима и без него трепетал над алмазами, как квочка над цыплятами.

— Я не хочу погибать, — ответила Элиза, и ее голос прозвучал решительно и твердо. — Я хочу выжить и все это закончить.

Оберон кивнул и, быстро сходив в свое купе за рюкзаком, устроился на одном из диванчиков и сказал:

— Я подозреваю, что у тебя даже есть план. Поделишься?

Элиза села рядом, подобрав ноги, и прильнула к Оберону, завладев его рукой. Он снова подумал: вот бы так ехать и ехать, чтобы были только она и я, и никого больше не надо.

— Куда мы едем? — спросил Оберон. — Что там, в Заболотье?

— Там живет мой дедушка, — ответила Элиза. — Мельник, отец моей мамы. Он уже совсем старенький… Но если кто и скажет мне правду о маме, то это он.

Оберону показалось, что с этими словами что-то окаменело в Элизе, словно она так боялась заглядывать в прошлое, что и дышать не могла. Он сел поудобнее, обнял ее и поинтересовался:

— А потом?

— Потом… — эхом откликнулась Элиза и вдруг сказала: — Знаешь, до того, как поставить сластолист, я думала: да пропади оно все пропадом, я уеду в Заболотье. К деду. А потом поняла, что не смогу там жить. Я не справлюсь с крестьянским трудом, а мои переводы там никому не нужны. Какая разница, где умирать? А потом появился ты, и все изменилось.

Поезд летел среди осенних полей, и Оберону иногда казалось, что он видит едва уловимые призрачные тени, скользящие над сжатыми нивами — плясали травяные духи, прощались с летом, готовились рухнуть под землю и заснуть до весны. Потом поезд с головой нырял в леса, и в купе становилось темно и неуютно.

Кто там смотрит на них из-за древесных стволов? Кто видит в них добычу? Кто прикидывает, стоит ли прыгнуть на крышу вагона и проверить, откроется ли окно?

«Впереди зима, — вдруг подумалось Оберону. — Хочется верить, что мы встретим ее живыми».

Он провел ладонью по воздуху, и в купе на мгновение сгустился серебристый туман. Защитное заклинание окутало его — никто не смог бы войти сюда без приглашения. Они с Элизой смогут спокойно спать и не бояться незваных гостей. Оберон представил, как какой-нибудь приятель Фила Два Стакана ищет дверь в купе, понимая, что она должна быть здесь, и не видит ее, и не сдержал ухмылки.

— Не убегай от меня, — негромко сказал Оберон. — Знаешь, я никогда не буду тебя держать, хватит с нас цепей. Если захочешь уйти, просто скажи, что уходишь. Хорошо?

— Я не убегу, — откликнулась Элиза. Оберон погладил ее по волосам и спросил:

— Так что же ты хотела делать потом?

Элиза не ответила. По ее ровному дыханию Оберон понял, что она заснула.

«Спи, лисичка, — подумал он, глядя, как за окном пролетают черные гребни лесов за полями. — Спи и не убегай. У тебя был длинный день».

***

Элизе снилась тьма.

Существо, которое двигалось к ней сквозь эту тьму, сверкало алмазными боками, хрустело телом горы, вздымалось и опускалось. Не Эдвард призвал его, чтобы уничтожить Элизу, никто и никогда бы не мог такого сделать. Оно пришло само, и его приход заставил Примроуз упасть на землю и выгнуться дугой в бесконечной боли своего предвидения.

«Великий владыка явился на север! — услышала Элиза. — Он вернет корону, которую у него отняли!»

Поезд все шел и шел в Заболотье, и ночь казалась вечной. Иногда она смотрела на окна вагона бесчисленным множеством желтых глаз, и тогда защита, которую Оберон поставил на купе, наливалась серебром.

«Дедушка должен знать правду. Он все мне расскажет», — думала Элиза, и тьма смирялась, и сон тек дальше, уже не пугая и не грозя.

Жерар Тома когда-то был крепкой громадиной — несколько раз он приезжал в гости к дочери в столицу, и маленькая Элиза замирала от сладкого восторга, смешанного с таким же сладким ужасом, когда огромные дедовы руки подхватывали ее и подбрасывали к потолку, чтобы поймать в ту самую минуту, когда Элиза начинала бояться, что дед ее не поймает.

«Ай, девчонка! — рокотал дедов голос на весь дом. — Ай, хороша девчонка растет! Эжен, готовь ружье да палку, скоро будешь женихов разгонять!»

Но с тех пор прошло много лет, дед постарел и, передав мельницу одному из племянников, проводил время на скамейке в саду. Входя в калитку, Элиза вдруг испугалась, что не узнает его — и узнала.

Она замерла, и Оберон, который шел следом, едва не толкнул ее. Элизе вдруг показалось, что она рухнула в какой-то другой мир. Все, что было раньше — ее жизнь в столице, академия, ночь осеннего полнолуния — вдруг отступило. Теперь перед Элизой был лишь облетающий осенний сад, озаренный тихим солнцем бабьего лета, алые звезды яблок в траве и одряхлевший человек в белоснежной домотканой рубахе и серых штанах, который сидел к ней спиной.

— Он уже совсем старенький, — негромко сказала женщина, которая привела их в сад. Элиза так и не поняла, кто она была: то ли родственница, то ли свойственница. — Ослаб, а ведь какой богатырь был! Двумя пальцами монетку в трубочку сворачивал.

— Ослаб… — повторила Элиза, не сводя взгляда с дедовой спины и вспоминая, как когда-то он держал ее на коленях и рассказывал: вот приедешь ко мне, поведу тебя на мельницу, покажу зеленых русалок, что воду крутят. Хлебца им накидаем, уж очень они охочи до хлеба, а они тебе за это жемчужный гребешок принесут…

Женщина кивнула, глядя на Элизу и Оберона с теплым ласковым любопытством.

— Ну вот, дождался родных, — сказала она. — Дай Бог, еще годок-другой протянет, а там уж, — женщина махнула полной красивой рукой и спросила: — Давайте я вам прямо тут обед накрою, по-летнему? Устали же с дороги. А там и баньку!

Оберон кивнул, и женщина двинулась к дому. Краем глаза Элиза вдруг увидела, как она изменилась: растаяла белая рубашка, шитая красным, растеклась туманом темная юбка с цветочным узором, и повеяло тихой свежестью реки, запахом трав, далекой песней.

«Русалка, — подумала Элиза и почему-то совсем не испугалась. — Принесет ли гребешок?»

— Принесу, — бросила женщина через плечо и улыбнулась. — Жерар всегда говорил: лучший жемчуг моей внучке. Он знал, что вы приедете.

Элиза улыбнулась и едва не расплакалась, настолько это было спокойно и светло.

И с кем еще жить старому мельнику, как не с русалкой? Оберон одарил женщину цепким взглядом охотника, но ничего не сказал.

Элиза тихонько подошла к старику. Дед дремал; его лицо было похоже на деревянную маску, покрытую трещинами. Поднялся ветер, пробежал по яблоневой листве, взъерошил седые волосы. Элиза присела на край скамьи, дотронулась до большой сухой руки и негромко позвала:

— Дедушка!

Старик вздрогнул всем телом. Сверкнул молодой и острый взгляд голубых глаз и лицо прорезала еще одна трещина — улыбка.

— Ох ты ж, Господи, — выдохнул он. — Лисичка моя приехала! Как же ты тут?

Совершенно неожиданно для самой себя, Элиза вдруг разрыдалась в голос и обняла деда. От него пахло яблоками и свежим хлебом, тяжелая рука гладила Элизу по плечу, и дед тихо-тихо повторял: ну, ну… Так они и сидели на скамье, переживая обжигающие минуты тоски и счастья, а потом Элиза сказала:

— Дедушка, расскажи мне о бабушке. Бабушке и маме.

Женщину звали Мари — ее настоящее имя было не выговорить, как ни старайся. Она накрыла обед в глубине сада — свекольный суп с протертым мясом, картошка в мундире, соленья — и Оберон помог деду перейти за стол. Опираясь на его руку, старик с каким-то смущением сказал:

— Раньше-то я таких молодцов мог пачками разбрасывать, а теперь вон как. Но ты смотри, внучку мою не обижай. У меня вон, палка наготове.

— Даже мысли такой не было, — серьезно ответил Оберон, помогая деду усесться на скамью. Тот одобрительно кивнул.

— Славный ты парень, вижу. На отца ее чем-то похож, тот тоже был такой, основательный, — он посмотрел на Элизу и с искренней печалью произнес: — Что ж так, лисичка, за что же убили-то его?

Элиза удивленно взглянула на деда. Она ни слова не говорила об убийстве отца.

— Откуда ты знаешь, дедушка? — спросила она. Мари повязала деду салфетку, осторожно придвинула к нему тарелку с супом. Тот опустил ложку в свекольную глубину и ответил:

— Газеты мне Мари читала, я уже сам не вижу. Там писали о нем. Но я сразу сказал, что не таков человек твой отец, чтобы деньги проиграть и застрелиться. Не та порода, и тот дурак, кто в это поверит. Не отдал бы я свою дочь за сволочь. Костьми бы лег поперек порога, а не отдал.

— Дедушка… — Элиза чувствовала, как язык и губы начинает жечь от того, что она должна была сказать. — Дедушка, кто был отцом моей мамы?

Старик вдруг грохнул ладонью по столу с такой силой, что вся посуда подпрыгнула. Мари, присевшая было рядом с ним, ахнула и опустила руку ему на запястье. В воздухе отчетливо повеяло свежескошенной травой.

— Я был ее отцом, — проговорил дед с такой ненавистью и болью, что Элизе сделалось холодно. — Мне ее повитуха на руки дала, вот такую. Я ее отец, а не мразь в короне.

Оберон вздохнул, провел ладонью по лицу. Элизу стало знобить. Солнечный осенний день утратил краски, делаясь черно-белым, мертвым, ледяным. В облетающий сад заглянула зима — безжалостная, скорая.

— Отца убили из-за этого, — сказала Элиза и не узнала своего голоса. — Меня тоже хотят убить. Дедушка, расскажи мне все, как было.

— …Адель мне всегда была по сердцу. Вот как увидел ее, так и сказал: будет моя, и другой мне не надо. Пришел к ее отцу: осенью ждите сватов. Тот меня палкой гнал от самой своей мельницы! Ну да ничего, обычай такой. Так полагается.

Об обеде все забыли: свекольник остывал в тарелках, Мари принесла было чаю с кренделями, но и на него никто не обратил внимания. Дед говорил медленно, погрузившись в те далекие дни, когда был молодым и сильным, завидным женихом, и вся его жизнь лежала перед ним — красивая, светлая, правильная.

— А потом сюда дьявол принес Арнота. Приехал в гости принц к нашему владетельному князю. Поохотиться, — губы деда презрительно скривились, лицо дрогнуло и потемнело от нескрываемой ненависти. — Ну и встретили они мою Адель, и вспомнил Арнот старый обычай… Кто мы для них, для господ? Так, вещи. Бери, когда захочешь, да пользуйся. Вот он и попользовался.

Он поднес к губам дрожащую руку, словно пытался удержать свою боль — старую, но по-прежнему живую. Элиза всхлипнула. Перед ней словно наяву предстала дорога и девушка в разорванном платье, которая шла, спотыкаясь и захлебываясь слезами, и хотела упасть и больше не подняться.

— Она потом повеситься пыталась, — дед справился с собой, его голос стал ровнее, но лицо по-прежнему было темным. — Я же ее из петли вытащил! Господи Боже, как вспомню… Заглянул в сарай, а она висит, я за ноги ее схватил, веревку рванул, а сам думаю: если умрет, я вот этими руками Арноту голову сверну на сторону. И будь, что будет. Меня тогда ни плаха, ни каторга не пугали.

Мари дотронулась до его плеча, протянула кружку с чаем. Дед словно опомнился, качнул головой.

— Я ей сказал тогда: люблю, от слова своего не откажусь, ждите сватов, — продолжал он, сделав глоток из кружки. — А она, голубка моя, говорит: а если я понесла от него? Так и что, отвечаю, мой ребенок будет перед людьми и миром. А если кто хоть посмотрит косо, я ему быстро рыло за спину заверну. И что ж, спрашивает, ни разу не попрекнешь, что опозоренной взял? Убей меня Господь на том же месте, говорю, если попрекну. Нет тут ни твоей вины, ни стыда, ни позора, — дед отпил еще чаю, вздохнул и продолжал: — Ну что, обвенчались, стали жить. Ее отец, твой прадед, меня к своему мельничному делу приспособил. А потом Анна родилась.

Несколько минут они молчали. Элиза вдруг поняла, что кругом ярко светит солнце, что ветер очень теплый для осени, что вот они все, на ладонях у мира — живые, любящие, настоящие, что зимы нет и смерти нет тоже.

По лицу деда пробежала слеза. Он провел ладонью по щеке, вздохнул.

— Мама ведь не была оборотнем? — спросила Элиза.

— Нет. В Заболотье тогда навье лютовало, как их истребили, так всех нас осматривали, искали скрытые порождения тьмы. Бумажки, говорят, в столицу отправили, в министерство. Не было в Анне никакого зла, никакой черноты. Знаешь, лисичка, я потом много думал об этих бумажках, что Арнот из них узнал про дочь. Из-за этого ее потом и похитили.

Он умолк и какое-то время рассматривал свои руки — большие, натруженные, все еще сильные.

— Я в жизни так не боялся, как тогда. Адель умерла к тому времени, а тут единственную мою радость забрали, — дед вздохнул, посмотрел на Элизу. — Я почему-то был уверен, что ее забрали. Хотя искали ее тут, конечно, народ поднялся, Анну все любили. Батюшка наш, отец Ансельм, говорил, что ее волки задрали, а я сказал, что сейчас штакетник выворочу и поперек хребтины ему пройду. Потом и искать перестали. А осенью, помню, я вышел — смотрю, Анна моя. Одета по-городскому, офицер какой-то молодой с ней рядом. Я глазам не поверил, подумал, что сплю. Забрали мою девочку, ума, памяти лишили, в зверя дикого превратили. Если бы не Эжен, она бы там в лесу и умерла.

Элиза вспомнила зеркало в малой лаборатории, свою мать, которая брела через лес, не понимая, куда идет. Ярость, нахлынувшая на нее, была настолько густой и давящей, что какое-то время Элиза смотрела и ничего не видела.

В ушах шумела кровь.

— Вот, ларчик у нее был, — произнес дед и указал на шею Элизы; она машинально дотронулась до подвески с жемчужиной. — Эжен подарил на свадьбу.

— Ларчик? — хрипло переспросила Элиза. Дед кивнул.

— Это же зачарованная жемчужина, — подала голос Мари. — Ее можно открывать, что-то хранить. Вы разве не знали?

Шум крови в ушах стал еще громче. Все это время Эдвард искал бумаги, которые подтверждали права Элизы, а она, возможно, носила их на шее. Элиза сжала жемчужину в кулаке, закрыла глаза и услышала:

— Ты добрая девочка, лисичка. И Анна, и Адель, они ведь тоже добрые были. Отомсти за них тем тварям. Что же они, так и будут жить да радоваться? Свое счастье на нашем горе строить?

Элиза всхлипнула, посмотрела на деда. Он сидел, огромный, прямой и строгий, и она вдруг увидела сильного молодого мужчину, который полюбил и стойко жил с тем, что принесла ему эта любовь. Это было похоже на глоток воды в пустыне; глядя на деда, Элиза окончательно поверила в то, что справится.

Теперь она не имела права сдаваться. Теперь она должна была до конца пройти по выбранной дороге. Ради деда и его любви, ради матери и бабушки.

— Надо понять, как открыть жемчужину, — прошептала Элиза.

***

Они с Обероном провозились с жемчужиной до вечера, но она так и не открылась. Мари увела деда в дом, уложила отдыхать; Элиза проводила их, и дед, с надеждой глядя на нее, спросил:

— Побудешь еще? Хоть пару деньков.

— Побуду, — улыбнулась она и поцеловала деда в сухую щеку. Еще одна крошечная слезинка вытекла из его глаза, но дед улыбнулся в ответ, и Элиза подумала, что он счастлив. Как и она — и счастье было особенным, горьким.

Потом они с Мари вышли из дома, и Элиза спросила:

— Простите, вы ведь русалка?

Губы Мари дрогнули в улыбке, и Элиза показалось, что на них не помада, а сладковатый сок осенних ягод. Мелькнула зеленая нить водорослей в волосах, повеяло холодной водой глубокого озера, и Мари ответила:

— Когда-то была. Я бракованная, мои меня прогнали, — в темных глазах женщины проплыли тени, словно огонек мелькнул и погас в глубине. — А ваш дедушка подобрал у мельницы, вылечил. Я тогда совсем маленькая была.

Элизе подумалось, что, заботясь о русалке, дед вспоминал о дочери и внучке.

— Он меня первым делом принес в церковь, — снова улыбнулась Мари и, запустив пальцы за ворот рубашки, вынула шнурок с образком Святой Девы. — Я теперь человек. Даже ваш муж с этим согласен.

Элиза вспомнила, каким взглядом Оберон проводил Мари, и кивнула. Будь в ней хоть капля тьмы, он не сидел бы просто так, в этом Элиза не сомневалась.

— Я так рада, что вы с ним, — призналась Элиза, и Мари благодарно улыбнулась.

— Я тоже рада, — ответила она. — Ваш дед хороший человек.

Сидя за столом и крутя в руках подвеску Элизы, Оберон с некоторой растерянностью признался:

— Честно говоря, я давно не слышал о таких вещицах. Заклинание называется Отнорок, это что-то вроде ямки в пространстве. Много туда не набьешь, разумеется, но вот стопку бумаг вполне можно уместить.

— Там и правда что-то есть, — сообщила Мари, ставя перед Обероном и Элизой большую тарелку с яблочными пирожками. Оберон одарил ее тяжелым оценивающим взглядом, словно прикидывал, сколько в ней осталось русалочьего, и Мари торопливо добавила: — Я чувствую жемчуг. Порода такая.

— Я вижу, — кивнул Оберон, но больше ничего не сказал. Элиза толкнула его ногой под столом, Оберон покосился в ее сторону, но промолчал.

— Как же это сделать? — растерянно спросила Элиза. — Я понятия не имела, что это ларец! Как их обычно открывают?

Она с ужасом подумала, что могла бы отнести подвеску в ломбард и не выставлять сластолист на подоконник. У нее ведь мелькнула такая мысль — отложить свой неминуемый позор хоть на несколько дней, а там вдруг все изменится? У Элизы всегда была надежда, которая потом растаяла с едва уловимым хлопком мыльного пузыря.

Она решила сохранить хоть что-то из прежней жизни. Из того времени, когда у нее была семья, любовь, мечты…

— Раньше их запирали на слово, — ответил Оберон. — Может, тут тоже что-то похожее?

Элиза пожала плечами.

— Анна и Эжен, — сказала она. Ничего не произошло. Жемчуг по-прежнему горел мягким лунным светом на ее ладони.

— Эжен и Анна, — произнес Оберон.

Все было по-прежнему. Элиза почувствовала, как где-то в груди, там, где раньше была цепь заклинания, которая соединяла ее и Оберона, словно бы натянулась невидимая нить. Ей сделалось тревожно — так зверь в лесу чувствует еще не взгляд охотника, но его запах.

— Эжен любит Анну. Анна любит Эжена, — промолвила она. Подвеска даже не шевельнулась. Оберон нахмурился, забрал ее и принялся крутить в пальцах.

— Нет, тут не так просто, — заметил он. — Подвеска не должна открыться случайно, это был бы казус. А твои родители постарались бы его избежать, если бы прятали такие важные бумаги.

Они провели за столом несколько часов, подбирая возможные варианты, и в конце концов Элизе показалось, что у нее сейчас взорвется голова. Ничего не получалось. Она давно не чувствовала себя такой несчастной и растерянной. Что, если бумаги действительно там, в жемчужине, и они так и не смогут их достать? Никогда не смогут?

Она почти отчаялась, когда Оберон снова взял подвеску в руки и, отчетливо проговаривая каждое слово, произнес:

— Ее величество Элиза, королева Сандарона, владычица Заокраинных земель, защитница веры.

Элиза даже ахнула: настолько торжественным и тяжеловесным был титул, которым Оберон ее поименовал. Какое-то время ничего не происходило, но потом подвеска дрогнула в руках Оберона, и ее затянуло серебристым туманом. Через несколько мгновений он развеялся, и Элиза увидела на столе стопку бумаг, перевитых красной лентой. Некоторые листы — толстые, золотистые — были украшены крупными багровыми печатями.

Ларец открылся.

Элизе стало жутко так, что в глазах потемнело. Она испугалась, что не сможет прикоснуться к этой стопке — и в ту же минуту протянула руку и взялась за ленту.

— Красиво прозвучало, — Оберон улыбнулся, но улыбка вышла напряженной и больной. — Давай посмотрим.

— Как ты догадался? — спросила Элиза и взяла первый документ. «Божьей волей и милостью Завещание Арнота, короля Сандарона, владыки Заокраинных земель, защитника веры, — прочитала она и подумала: — Мой дед».

В ту же минуту Элиза поправила себя: «Мой дед отдыхает дома. А это человек, который разрушил три поколения нашей семьи».

— Подумал, что твой отец поставил особый замок, — ответил Оберон. — И очень важный для него лично.

«Я, Арнот, король Сандарона, находясь в здравом уме и твердой памяти, перед лицом Господа нашего и сандаронского народа объявляю свою последнюю волю, — прочла Элиза. — Я признаю Анну Тома моей законной дочерью, первенцем, наследницей престола Сандарона. Да правит она долго, и пусть ее правление будет достойным и искупит мой грех перед ней и ее матерью. Раймунде, моей дочери, остается титул королевского высочества при королеве Анне, ее старшей сестре».

Она протянула завещание Оберону и внезапно поняла, что давно сгустился вечер, Мари успела принести в сад большую лампу, и в комнате деда тоже горит свет за белой кружевной занавеской. Издалека доносился веселый лай собак и голоса, заливисто пела гармонь под аккомпанемент сверчков. Поселок жил, кругом были люди, отдыхавшие после работы — а Элизе казалось, что она падает в непроглядный мрак.

Ее мать действительно была наследницей престола. Откуда-то из-за деревьев повеяло тихим ветром, и Элиза услышала перезвон колокольцев и далекую песню — лунная лисица бежала по траве и камням:

Батюшка, батюшка

Носит корону.

Мельника доченька

Носит его дитя.

Лунные темные яды

Знает сестрица моя…

— Я так понимаю, королеве Раймунде не захотелось делиться властью с деревенской девчонкой, — сухо произнес Оберон. Элиза кивнула. Если младшая дочь пошла в отца, то она не обладала такими глупыми качествами, как порядочность и честность.

Впрочем, кто бы на месте Раймунды просто встал и отошел в сторонку? Да никто.

Элиза взяла следующий листок с печатями — свидетельство о рождении своей матери, где отцом был указан Арнот, король Сандарона. Король действительно признал Анну своей дочерью. Видимо, совесть у него все-таки была, раз он всю жизнь помнил о том, как надругался над Аделью, и постарался исправить свой грех.

— А это завещание? Свидетельство о рождении? — спросила Элиза. — Почему она их не уничтожила?

— Как правило, такие документы создают в нескольких экземплярах, — произнес Оберон. — И если король Арнот знал о характере старшей дочери, то обязательно припрятал копию. На тот случай, если она решит сделать вид, что никакого завещания не было.

Дальше в стопке было несколько листков, исписанных рукой отца. Элиза взяла их, и ей почудилось, что Эжен Леклер выступил из сумерек — живой, молодой, сильный.

«Элиза, если ты читаешь это письмо, то меня уже нет в живых.

Я пишу это и надеюсь, что правда восторжествовала. Что ты, моя дочь, сейчас королева Сандарона, и эта корона принадлежит тебе по праву. Ее отняли у твоей матери, но ты — ты должна быть на своем месте.

Но может быть, что у меня ничего не получилось. И тогда я верю, что ты жива. Что рядом с тобой есть люди, которые тебя поддержат».

Элиза подняла голову и взглянула на Оберона. Тот смотрел на нее с искренней любовью и теплом, он разделял все, что она чувствовала сейчас, и Элиза подумала: да, такой человек есть. И больше я его не оставлю.

«Ты, я полагаю, уже видела завещание твоего деда и свидетельство о рождении твоей матери. На старости лет у Арнота завелась совесть, и он решил, что дочь отмолит его грехи, если он ее признает. Признал, узаконил, передал ей трон. Как думаешь, понравилось ли это принцессе Раймунде, которая тогда уже примеряла корону?

Нет, разумеется. Все экземпляры завещания были тотчас же уничтожены, а нотариус, который их составлял, умер от разрыва сердечной мышцы; было объявлено, что Арнот не изъявил последнюю волю, и принцесса Раймунда становится королевой по закону о престолонаследии.

Раймунда не училась в академии магии, но у нее были опытные помощники, которые посоветовали ей, как расправиться с Анной. Когда Арнот умирал, лейб-лекарь взял его кровь, и на ней был проведен обряд, который сделал твою мать оборотнем. Те, кто похитил Анну, оставили ее в одном из лесов Прихолмья; там в то время работали охотники на порождения тьмы, и они убили бы ее.

Все было бы кончено.

Знаешь, я думал, почему Раймунда не приказала просто убить Анну. Кто стал бы искать деревенскую девчонку, которая заплутала в лесу? Возможно, делая сестру оборотнем, Раймунда так мстила отцу, который всю жизнь притворялся не тем, кем был. Сволочь и насильник, что делал вид, будто он приличный и порядочный человек, и потом, умирая, отобрал у нее все, на что она надеялась, то, без чего не представляла своей жизни».

Элиза отложила письмо, уткнулась лицом в ладони и какое-то время сидела без движения. В голове было пусто и звонко, щеки горели, глаза были злы и сухи. Оберон протянул руку, погладил Элизу по плечу, и она опомнилась.

Да, все это время они были правы, считая ее наследницей престола. Да, семья короля Арнота разрушила жизнь семьи Элизы.

«Когда Анна умирала, то рассказала мне, кто ее настоящий отец, — прочла она. — И я сказал себе, что обязательно докажу это и верну тебе то, что у тебя отняли. Несколько лет я провел в поисках бумаг Арнота и, в конце концов, нашел их. Раймунда и подумать не могла, у кого еще отец мог сохранить копию завещания — у своей любовницы! Дама умерла, а я успел выхватить бумаги буквально за час до того, как наследники опечатали все ее документы!

Ты королева Сандарона, Элиза. Я верю, что ты будешь править долго и станешь достойной владычицей. Береги себя, моя девочка.

Отец».

Элиза выпустила из рук письмо и долго смотрела вперед — сквозь Оберона, сквозь дом, куда-то туда, где, возможно, была ее новая жизнь и новая правда.

Ночь сгустилась, рассыпала над ними пригоршни созвездий, расплескалась тоскливыми криками птиц на болотах, а она так и не шевельнулась.