Глава 9. Девушка из владыческой династии

Оберон сидел на подоконнике, уткнувшись лицом в ладони — эта привычка была у него со времен студенчества. Вынужден быть с людьми, но хочешь закрыться от них — сядь вот так.

Ему хотелось побыть одному. Просто сесть и на несколько минут поверить, что все еще может быть по-другому, и тот хрупкий мир, который он так старательно выстраивал все эти дни, не рухнет песочным замком.

Их импровизированный совет был похож на заседание заговорщиков. Аверна привела всех в собственный кабинет при деканате факультета предвидения, набросила дополнительные чары, которые никому не позволили бы подслушивать их разговор, и приказала домовым принести ужин на всех и вино. Предусмотрительно — такие новости следовало запить.

— Ее отец генерал Леклер, верно? — уточнил Жоан, и Оберон наконец поднял голову и посмотрел на него.

— А вы откуда знаете? — поинтересовался он, чувствуя, насколько язвительно звучит его голос. — В Абарине и Гелевии знают сандаронских генералов?

— Знают, — с достоинством кивнул Жоан. — Я всегда интересовался армией. Надо же реформировать нашу… а для этого следует посмотреть, что есть у соседей. И кто есть. Я, верите ли, даже хотел ему контракт предложить. А потом он покончил с собой.

— Не покончил, — буркнул Оберон. — Его убили.

— Я уверен, что эта история с самоубийством была ради того, чтобы полностью его опорочить, — заявил Жоан. — У военных это не просто грех, а позор. Никто из тех, кто любил и уважал его, не поддержал бы Элизу.

— Подождите! — Анри вскинул руку, во второй держал бокал вина. Зельевар никогда не упускал случая как следует выпить и закусить, особенно за чужой счет. — То есть, мать Элизы из королевской семьи? Или Элиза не родная дочь? Воспитанница? Потому что сам-то генерал не королевских кровей, это точно.

Оберон снова уткнулся лицом в ладони. В ушах шумело, и понимал он теперь только одно: несмотря на то, что он спасал жизнь Элизы, несмотря на то, что они провели вместе ночь, она уйдет от него навсегда. Он терял ее — прямо сейчас, в эту минуту — и это было невыносимо.

Кто он такой вообще, Оберон Ренар? Сын уездного полицейского, который оказался запредельно талантлив в магии и охоте на порождения тьмы. Он заработал дворянский титул, он обеспечил и себя, и своих потомков, но он никогда не будет ровней девушке из королевской династии. Это невозможно. Как только Элиза узнает правду о себе, то оставит его.

Подобное притягивается к подобному. Королева Сандарона — а Оберон не сомневался в том, что Элиза станет королевой, от такой возможности никто в здравом уме не откажется — может лишь улыбнуться декану на каком-нибудь приеме, не больше. А он, дурак, станет потом вспоминать эту улыбку, и тьма в зеркалах рассыплется ядовитым смехом…

Это будет правильным, и Оберон знал, что никогда не станет осуждать Элизу за такой выбор. Да, он прикипел к ней всем сердцем, он полюбил ее так, как может полюбить одиночка, привыкший к своему одиночеству. Теперь придется ее потерять.

Должно быть, такова его судьба — хотя Оберон и не верил в судьбу. Когда-то она решила соединить их цепью, а потом разорвала эту цепь. Вот и все. Потом Элиза заключит какой-нибудь династический брак, да хоть бы и с принцем Жоаном, а Оберон женится, например, на бывшей студентке — просто потому, что устанет жить один. И все пойдет своим чередом — прилично, скучно, невыносимо больно.

Аверна дотронулась до локтя Оберона — он снова поднял голову и увидел, что она протягивает ему бокал вина и тарелку с мясным рулетом.

— Ты всегда говорил, что нельзя есть и волноваться, — понимающе сказала Аверна. — Давай, перекуси.

Оберон кивнул, поставил бокал на подоконник и, угрюмо посмотрев на рулет, произнес:

— Возможно, у Элизы есть какие-то права на престол. Перед смертью ее отец сказал, что знает правду. Может, это она и есть, эта правда. Элиза должна была занять место Эдварда.

Жоан снова принялся мерить кабинет быстрыми шагами. Анри посмотрел на него так, словно хотел посоветовать сесть и не раздражать, но промолчал. Он тоже волновался — Оберон видел, как Анри нервно покачивает ногой.

О чем он думал, интересно? Жалел, что не успел свести с Элизой более близкое знакомство? Не постарался вовремя завязать отношения потеснее?

Оберон невольно подумал, что выглядел продуманным наглецом, когда настойчиво делал Элизе предложение стать его женой. Возможно, узнав правду о себе, она решит, что он каким-то образом смог узнать обо всем раньше, и старательно суетился, чтобы потом стать принцем-консортом или даже королем.

— Сгибельник, — продолжал Оберон. — Артефакт у убийцы в поезде. Фил Два Стакана и Обер Оссе, которые не работают за большое человеческое спасибо. Сколько денег на это угрохано, вы представляете?

Аверна кивнула.

— Никак не меньше ста тысяч, — ответила она. — Скрутить крупного сгибельника — это минимум сорок тысяч. Такие деньги не тратят на пустяки.

— Но она сама не знала правду, — Оберон сердито опустил тарелку на подоконник, даже мысль о еде сейчас вызывала у него гнев. Да, надо же на что-то сердиться, не на Элизу ведь. — Поэтому на нее начали охоту только тогда, когда она выставила сластолист, а в дом вошел я. Потому что я докопался бы до правды… — он вздохнул и добавил: — Что, собственно, и произошло.

Некоторое время все молчали, потом Анри доел свою порцию рулета и сказал:

— У меня два вопроса в связи с этой историей. Даже, скорее, три. Первый — где бумаги, которые подтверждают права Элизы? Они должны быть, генерал не мог о них не знать, если говорил о правде. Второй — если их все-таки нет, то как доказать, что она королевской крови? Потому что истерический припадок его высочества Жоана… ну это не доказательство, простите, — Жоан угрюмо посмотрел на него, но Анри сделал вид, что не заметил этого взгляда исподлобья, и продолжал: — Просто балованный наглец, как и большинство принцев, для которых все кругом холопы. Да и пророчество может не иметь к Элизе отношения. Пророчества штука туманная, уж прости меня, Аверна, но это так. Любой крестьянин после бутылки манжуйской водки и не такого может напророчить. А после двух и валяется не хуже.

Аверна склонила голову к левому плечу и посмотрела на Анри так, словно настоятельно рекомендовала ему держать язык за зубами и не открывать рта. Оберон снова услышал рык леопарда.

— Никаких бумаг в ее доме не нашли, — ответил Оберон. — Ни люди из министерства магии, ни Фил Два Стакана. Как доказать ее происхождение, я не знаю.

— Зато я знаю! — подал голос Жоан. Все снова удивленно обернулись к нему, и принц многозначительно сообщил: — У нас есть такой способ, о нем особо не распространяются, и я попросил бы вас тоже не говорить о нем. Нужно взять кровь и добавить несколько капель в смесь кровохлеба и сандской соли. Если кровь владыческая, то смесь позеленеет. Если кровь обычная, то ничего не случится.

— Кровохлеб, — Анри защелкал пальцами, — это абаринское название гореедки? У меня есть!

Оберона окутало той липкой тоской, которая иногда появлялась на болотах, когда он долго преследовал какую-то тварь, убивал ее, а затем выходил к людям. Почему-то даже в сон потянуло.

«Все ты прекрасно понимаешь, — подумал он. — Сейчас выяснится, что Элиза принцесса, и ты ее потеряешь навсегда».

— Тогда давайте не тратить время даром, — сухо произнес Оберон и поднялся с подоконника. — Чем скорее это выяснится, тем лучше.

***

— …так какой же третий вопрос? Ты сказал, что у тебя их три.

— Что ты теперь будешь со всем этим делать?

Далекие голоса выплыли из глубин мрака и снова утонули в ней. Элиза потянулась было за ними, но потом поплыла туда, где возле кровати Оберона горела лампа, и за окнами была ночь — та самая, когда все началось, но луна еще не имела над Элизой власти.

Казалось, время тогда сделалось густым и неспешным, и каждая минута тянулась, словно мед. И мир тоже был другим, он вздрогнул и куда-то поплыл, накрывая Элизу томной слабостью — она поняла, что теперь сможет только таять, растворяясь в ритмичных движениях Оберона, которые сейчас наполняли ее неведомым доселе, тягучим удовольствием.

Это было настоящим волшебством. В ту ночь Оберон мог читать ее мысли и ловить малейшие оттенки чувств, зная, чего именно ей хочется. А потом реальность взорвалась, рассыпаясь горячими осколками, и Элиза обмякла на кровати, балансируя на грани обморока и чувствуя, как пульсирующие волны блаженства медленно растекаются по телу.

Это было счастьем. Это было…

— Так, готово, — ночь, лампа, воспоминания скользнули прочь, энергичный женский голос смел их. Госпожа Аверна, декан факультета предвидения — Элиза как-то слышала, как она распекала одного из нерадивых студентов, и ей понравился ее голос. Таким бы петь где-нибудь на юге, под бархатным низким небом. Почему она здесь? — Анри, неси свое зелье!

Значит, и Анри здесь. Значит, скоро все кончится, она придет в себя, и счастливая ночь осеннего полнолуния больше не будет иметь над ней власти.

— Вот, пожалуйста! — Анри говорил с непривычной серьезностью. Ни малейшего следа светской беспечности, лишь холодное спокойствие ученого.

Какое-то время было тихо, а затем Оберон произнес каким-то чужим, неживым голосом:

— Зеленая. Она действительно из владыческой семьи.

Кто из владыческой семьи? Что происходит? Элиза попробовала открыть глаза, и тьма рассыпалась пестрыми пятнами и снова загустела мраком.

— Ну-ка, позвольте! — а это уже принц Жоан, он-то что тут делает? — Вот такой оттенок означает, что она максимально близка к престолу. Дочь или внучка правителя. Не какая-нибудь семиюродная племянница!

Он помолчал — Элиза чувствовала, что Жоан растерян — а потом добавил:

— Да, поэтому я так себя и вел в первые дни. Она-то уже приехала. Господи, я и предположить не мог, что рядом принцесса!

Принцесса? Кто? О ком они говорят?

Элиза вновь открыла глаза, и по зрачкам ударило болью, вышибая слезы. Но боль прошла почти сразу, и Элиза увидела, что лежит на кровати в спальне Оберона, серебряный поднос для шариков опустел, а чуть поодаль стоит целая компания. Госпожа Аверна держала в руке металлический шприц для забора крови, Анри хмуро смотрел в большой стакан с какой-то зеленой дрянью, а Жоан, который стоял рядом, со знанием дела говорил:

— Этот оттенок называется «королевский изумрудный». Когда меня так проверяли, то он был в точности таким же.

— Вас проверяли? — удивилась госпожа Аверна. Жоан хмуро кивнул.

— Да, мой король отец искал причину, чтобы лишить меня короны, — ответил он. — Даже решил, что я не его сын. Мама очень расстроилась тогда, плакала. Даже хотела уезжать.

Ко лбу прикоснулись прохладной тканью, и Элиза едва не вскрикнула от радости. Оберон, он был здесь, он просто стоял так, что она его не видела!

Теперь все будет хорошо. Теперь страх и тьма уйдут и не вернутся.

— Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил Оберон.

— Лучше, — откликнулась Элиза. Туман отступал, голова была на удивление свежей. — Оберон, о ком вы все говорите? Кто принцесса?

Спальню накрыло тишиной, словно все сразу утратили дар речи. Оберон сел на край кровати, осторожно взял Элизу за руку и ответил:

— Ты.

Элиза с трудом удержала желание сунуть палец в ухо, чтобы проверить, хорошо ли она слышит. Может, сон продолжается? Оберон ведь не мог говорить такие вещи с таким серьезным, даже строгим лицом!

Да и она, Элиза, не могла быть принцессой. Ее мать, Анна, была внучкой старого мельника — когда она окончательно пришла в себя, отец начал искать ее семью и нашел в соседнем регионе. Никаких королевских кровей там и рядом не было.

Да и сам Эжен Леклер не имел никакого отношения к владыкам. Он получил дворянство только после Трехдневной войны, когда одним сокрушительным ударом принудил к миру княжество Моави.

— Господи, какие глупости! — Элиза даже сумела рассмеяться. — Моя мать внучка мельника, мой отец…

Она осеклась. Перед глазами мелькнул говорливый ручеек в горах, и голос лунной лисицы пропел: «Батюшка, батюшка носит корону. Мельника доченька носит его дитя… Я не была оборотнем, Элиза. Меня им сделали».

Элиза сжала руку Оберона, словно она была тем якорем, который не позволил бы ей рухнуть в безумие. В ночь осеннего полнолуния ее мать говорила с ней, она рассказала все, что могла.

Призраки и мертвецы никогда не говорят прямо.

— То есть… — прошептала Элиза. В голове шумело, слова комкались в горле, и тяжесть наполняла руки. — Как вы это узнали?

— Великая наука зельеварение, — ответил Анри и продемонстрировал свой стакан. — Ваша кровь, Элиза, вступила в реакцию с особой смесью, и по цвету стало ясно, что вы из владыческой семьи.

— У нас так определяют, — вставил Жоан. Сейчас он смотрел на Элизу с оценивающим любопытством, словно пытался понять, как именно может вывернуться эта ситуация и как можно извлечь из нее пользу.

— Я не верю, — Элиза сама не поняла, как села. Оберон подложил ей под спину несколько подушек и сказал:

— Конечно, это все очень странно. Но получается, что пророчество о тебе. Ты восстала из пепла и крови, когда я убил сгибельника. Ты оживила подземные реки, когда подошла к зеркалу Венфельда. Жоан так бесился в первые два дня потому, что ты была рядом — так на него влияет проклятие его семьи.

Он болезненно поморщился и закончил:

— И поэтому убили твоего отца и теперь пытаются убить тебя. Король Эдвард боится, что ты заберешь его корону.

— Да не нужна мне никакая корона! — воскликнула Элиза. По щекам потекли слезы, но она этого не заметила. В груди сделалось горячо и больно. — Моего отца убили… из-за какой-то короны? Моя мать пережила… такой ужас… из-за короны?

Слова вырывались жгучими брызгами, боль и обида пульсировали, не давая дышать. Жоан едва слышно охнул: кажется, у него в голове не укладывалось, как это кто-то может так говорить о короне, словно это какая-то невыразимая мерзость.

Оберон снова взял Элизу за руку, и тогда гнев и боль растаяли: она разрыдалась и уткнулась лбом в его плечо. Госпожа Аверна сориентировалась первой — она подтолкнула Анри и принца к выходу, и вся компания покинула спальню.

Элиза не знала, сколько времени провела вот так, в руках Оберона, который гладил ее по голове и повторял что-то тихое, успокаивающее. Снова пошел дождь — капли загрохотали по подоконнику. Все изменилось, все стало совсем другим.

— Не уходи, — только и смогла прошептать Элиза. — Оберон, не уходи. Не оставляй меня, пожалуйста.

Он тихо рассмеялся. Снова погладил ее по голове, и Элиза почувствовала, что ему сейчас тоже больно. Очень больно, невыносимо.

— Я здесь, — произнес Оберон. — Я никуда не уйду.

— Я не хочу быть принцессой, — Элизе казалось, что у нее в груди рана, глубокая и грязная, и слезы сейчас вымывают эту грязь, вычищают рану, освобождают. Скоро они кончатся, и тогда Элиза точно будет знать, что делать.

— Ты будешь той, кем захочешь, — ответил Оберон. — А я буду тебе помогать. Любой тебе. Потому что я тебя люблю, Элиза. Не твою корону. Тебя. Любую.

Эти слова исцелили ее. Они не исправили того, что случилось, не вернули Элизе отца и мать, не заставили тех, кто охотился на нее, отречься от своих планов — но ей стало легче.

— И я тебя люблю, Оберон, — выдохнула она. — Люблю.

***

— Да, это несомненно повод для убийства.

Тьма за окнами была густой, плотной — до рассвета далеко, и Элизе казалось, что они с Обероном зависли вне времени. Можно быть вместе, держаться за руки и надеяться, что ничего плохого с ними не случится. Потом придет утро, надо будет жить дальше, но пока они могли просто быть рядом.

Их маленький мир был ограничен стенами спальни и светом лампы.

— Есть бумаги, которые подтверждают твое происхождение, — произнес Оберон. Он выглядел спокойным, иногда даже улыбался, привычно и знакомо, и тогда Элизе становилось легче. — Твой отец знал о них и, возможно, показал Эдварду. Поэтому все его документы были сожжены перед убийством. Но Эдвард подозревает, что генерал мог что-то и припрятать — потому и послал Фила Два стакана на поиски.

Элиза чувствовала, что ее окунули в грязь. Ей никогда еще не было настолько мерзко, даже в тот день, когда она решила выставить на окно горшок со сластолистом. Отца убили из-за какой-то короны! Из-за власти! Да не нужны ей ни троны, ни короны, больше всего Элиза хотела, чтобы отец был жив, чтобы весь ее мир не рухнул с его смертью! А кто там займет престол — право же, это полная ерунда.

— Я не хочу быть королевой, — призналась Элиза, и пальцы Оберона дрогнули и сильнее сжали ее руку. Он улыбнулся очень светлой и беспечной улыбкой и поинтересовался:

— Это почему же?

Элиза удивленно посмотрела на него: говорит весело, но не шутит.

— Почему я должна хотеть? — ответила она вопросом на вопрос.

— Все хотят. Спроси своих новых приятельниц, Клер и Примроуз, хотят ли они быть королевами, — ответил Оберон. — Ответ немного предсказуем. Они бегом кинутся к трону, если у них будет даже призрачная возможность занять его.

— А я не хочу, — упрямо повторила Элиза. — Потому что… знаешь, Оберон, лучше я буду оборотнем в лесу, чем тем, кто убивает ради того, чтобы усесться на троне. Это неправильно. Это мерзко.

Оберон мягко погладил ее по щеке, и прикосновение отдалось в душе едва уловимым тихим звуком — так бывает, когда кто-то близкий разделяет твою боль. Элизе захотелось плакать.

— Почему отец не рассказал мне? — спросила она. — Я бы отговорила его идти к Эдварду. А ведь он наверняка пошел.

— И хорошо, что не сказал, — уже без улыбки откликнулся Оберон. — Тебя решили пощадить потому, что тогда ты ничего не знала. А две смерти подряд это уже очень подозрительно.

Элиза вспомнила, как Примроуз изогнулась дугой, исторгая свое пророчество, как ее скрюченные пальцы скребли по камням, ломая ногти. Великая владычица пришла на север — от этой мысли было одновременно тоскливо и больно. И меньше всего Элизе сейчас хотелось возвращать корону, которую у нее отняли.

Вести ту жизнь, к которой она уже успела привыкнуть: разбирать малую лабораторию Анри, любить Оберона, выйти за него замуж — разве ей хотелось так много?

— Давай сходим к зеркалу, — негромко попросила Элиза. — Может, оно покажет нам что-то еще?

Оберон кивнул.

Академия была погружена в непроглядный мрак. Элиза вспомнила, как бежала по этим коридорам за властным лунным зовом, и удивилась: тогда в ней не было страха, ни капли. А сейчас, несмотря на то, что Оберон уверенно шел рядом, Элизе было не по себе. Тьма сгущалась в углах и вдоль стен, и в этой тьме было что-то, следившее за Элизой с пристальной цепкостью: убить ее? Пощадить?

Она сильнее сжала руку Оберона, и тьма с усмешкой отвела взгляд: мол, поживи пока, лисичка. Я всегда успею сделать то, что сочту нужным.

— Что-то не так? — спросил Оберон. Он, судя по всему, не испытывал ни малейших неудобств.

— Как-то не по себе, — призналась Элиза, спускаясь рядом с ним по лестнице. Здесь тоже были погашены все лампы, и Элиза подумала: если мы здесь не упадем и не переломаем ноги, то это будет просто чудо.

— Я с тобой, — со спокойной твердостью ответил Оберон. — Тебе нечего бояться.

Когда Оберон открыл нужные двери, и в малой лаборатории вспыхнул свет, Элиза поняла, что ее знобит от страха. Они прошли к зеркалу, Оберон снял с него покрывало и сказал:

— Что ж, давай посмотрим, может, подземные реки потекут к нам. Должна же ты их оживить, если верить пророчеству.

Несколько минут в зеркале были лишь отражения их усталых посеревших лиц, и в какой-то момент Элиза с надеждой подумала, что зеркало ничего не покажет, что все то, что она видела в нем раньше, было лишь случайностью. Но потом их лица потемнели, и зеркало затянуло ледяной коркой — почти сразу же она растрескалась, и Элиза увидела незнакомый зал. Пламя камина едва разгоняло сумрак, играя на позолоте старых рам, и в одном из портретов Элиза рассмотрела короля Арнота, отца ее величества Раймунды. Окна были занавешены так плотно, что не пропускали дневной свет.

— …так что здесь у меня документы, которые подтверждают права моей дочери на престол Сандарона, — голос отца звучал тяжело и властно, он так даже с прислугой не говорил. — Вы и ваша мать узурпаторы, ваше высочество, как ни больно мне это говорить.

«Почему я их не вижу? — подумала Элиза и растерянно повторила: — Узурпаторы… ваше высочество…»

— Значит, у вас есть документы, — прозвучал незнакомый молодой голос, и Элиза наконец-то увидела принца Эдварда — теперь уже короля. Облаченный в траур, с потемневшим от боли и гнева лицом, он был похож на призрак.

— Да, ваше высочество, — ответил отец. — Что еще важнее, у меня есть пятьдесят тысяч гвардейских штыков. И если вас не остановит ваше благоразумие, то это сделают они. Моя жена и дочь сильно пострадали от вашей семьи, и я готов пойти до конца.

Эдвард усмехнулся — болезненно, нервно. Он понимал, что генерал Леклер не блефует, и это понимание заставляло его сжимать и разжимать кулак.

— Что ж, — ухмылка снова искривила его рот, оттянула вправо, и Элиза испугалась, как бы его не хватил удар. «Не хватил, — тотчас же напомнила она себе. — Он жив и здоров, он приказал убить моего отца, а теперь охотится за мной».

В ней закипела ярость, застучала молоточками в висках.

— Меньше всего я хочу крови, — продолжал Эдвард. — Завтра я объявлю о том, что сандаронский трон занимает моя кузина, законная наследница короля Арнота. Взамен вы…

Зеркало снова покрылось изморозью. Когда она растеклась по стеклу серебряными каплями, то Элиза увидела Оберона и какую-то незнакомую девушку рядом с ним.

«Это же я, — подумала она, вглядываясь в помертвевшее лицо. — Я, Элиза, внучка Арнота…»

Пол дрогнул под ногами. Оберон успел подхватить Элизу, не давая ей упасть — она уткнулась лицом в его грудь и попросила: заплакать, снова заплакать, выплеснуть все это…

И в тот же миг Элиза поняла, что больше не будет плакать. Нет. Ей стало ясно, что делать дальше — и Элиза поклялась памятью родителей, что пойдет по этому пути до конца.

«Оберон, прости меня», — подумала она и едва слышно сказала:

— Вот, значит, как все это было. Моя мать — дочь короля Арнота, незаконная дочь.

Оберон кивнул. Погладил ее по волосам, и Элиза с пугающей ясностью поняла, что теряет его — сейчас, в эту минуту. Потому что после того, что она сделает, они уже не будут вместе. Никогда.

— Помнишь, что ты сказала, когда узнала, что я убил Женевьев? — голос Оберона дрогнул. — Что тогда она уже не была собой. Кто бы ни был твоим дедом, ты всегда будешь Элизой. Доброй, хорошей, честной девушкой. Помни о том, кто ты. Помни.

Элиза смогла лишь кивнуть. Невидимая рука легла на ее шею, стиснула пальцы.

А в ушах так и звучало: добрая, хорошая, честная.

***

Оберон и сам не знал, что понесло его в лабораторию — вроде бы понадобилась какая-то мелочь, чтобы показать студентам, но потом он, хоть убей, не мог вспомнить, какая именно. Дверь была не заперта, значит, Элиза работала; Оберон сделал несколько шагов, маневрируя между коробками с перьями и связками сухих трав, и услышал голоса, доносившиеся из пыльных глубин лаборатории.

— Скажу сразу, мое предложение имеет исключительно деловой характер, — принц Жоан говорил очень серьезно, должно быть, тем тоном, которым он общался со своими сподвижниками на родине. Какого дьявола ему тут понадобилось?

Оберон невольно стал двигаться тише, словно шел не по лаборатории, а по болоту, и на него в любой момент мог броситься глубинный выползень.

— Даже не знаю, ваше высочество, как я могу вам помочь, — голос Элизы прозвучал устало. Конечно, она вымоталась за эти дни, ей бы полежать, прийти в себя. А она пошла работать.

Впрочем, иногда именно труд помогает отвлечься от тягостных мыслей. А узнать, что твоя тетка и двоюродный брат загубили твою семью — да, в этом приятного мало.

Оберон и сам бы посоветовал Элизе заняться чем-то полезным. Просто переключить разум.

— Я предлагаю вам выйти за меня замуж, — прежним строгим тоном произнес Жоан, и Оберон вовремя удержался, чтоб не споткнуться об одну из коробок, предательски торчавшую из-за стола.

Замуж? Он совсем разума лишился, этот ссыльный щеголь? И ведь говорит серьезно, ни капли веселья в нем сейчас не было.

Элиза даже рассмеялась.

— Замуж? — переспросила она так, словно говорила с безумцем. — Жоан, вы шутите!

— Почему же?

Смех Элизы сделался натянутым и нервным. Должно быть, принц и подумать не мог, что на его предложение могут ответить вот так. Всем девушкам, которым принц говорит волшебное слово «замуж», полагается падать в обморок от такого невероятного счастья.

Дрянь какая, а. Хотя почему, собственно, дрянь? Просто молодой человек, который не упускает возможность. Ему хочется воплотить свои идеи и надежды в жизнь — вот он и стремится к этому.

— Потому что мы с вами почти не знакомы, — холодно ответила Элиза. В этой части лаборатории было невероятно пыльно, и Оберон с трудом подавил нарастающее желание чихнуть. Это было бы совсем водевильно. Незадачливый жених подслушивает, как принц делает предложение его невесте.

— Ну и что? Познакомимся, у нас для этого будет вся жизнь, — Оберон услышал шаги: принц снова принялся ходить туда-сюда по лаборатории. — Знаете, это обычное дело в правящих семьях. Люди женятся и выходят замуж за тех, кого им выберут родители. При этом они исходят из нужд и выгод государства, а не из чувств детей. Хорошо, если перед свадьбой хотя бы покажут портрет. А мой отец увидел мать как раз на свадьбе. Он боялся, что невеста будет дурнушкой, и потом очень обрадовался…

Голос принца дрогнул. Волновался, надо же. Оберону захотелось взять нахального юнца за шиворот, разложить на лавке и задать ему розог, да так, чтобы он потом сидеть не мог. Иногда розги отлично добавляют ума в пустую голову.

— Я предлагаю вам династический брак, Элиза, — продолжал Жоан. — Мы объединим две наши страны в одну. Когда-то Абарин и Сандарон уже были едины, и мы с вами в каком-то смысле вернемся к золотому веку. И сделаем его действительно золотым. Не под ружьями наших войск и страхом, а под властью просвещенного разума и свободы.

Шаги принца сделались звонче, чеканнее. Оберон почти услышал звонкий грохот армейских сапог по брусчатке. Куда принц Жоан хотел отправить соединенную армию?

Похоже, Элиза слушала его, оторопев и боясь прерывать — сумасшедшие бывают агрессивны, а такие вещи мог говорить только безумец. Абарин и Сандарон единое государство? Впрочем, почему бы и нет? Новая страна займет половину материка, от северных льдов до южных морей, а государи-реформаторы поднимут ее до немыслимых высот.

Нет, это бред. Такое могло прийти только в голову Жоану, обиженному на весь белый свет.

— Вы не пустоголовая светская бабочка, Элиза, — продолжал Жоан с такой проникновенной искренностью, что у Оберона засвербило в носу. Нет, этот безумный мечтатель действительно умел впечатлять! — Вы, внучка мельника, понимаете, какова на самом деле жизнь тех, кого обычно никто не замечает. Неужели вам никогда не хотелось изменить эту жизнь к лучшему? Протянуть руку тем, кто мог получить от высшего сословия только плети?

Элиза не ответила. Оберон подумал, что Жоан движется в правильном направлении. Такие добрые девочки, как Элиза, всегда готовы помочь несчастным и облагодетельствовать бедных. К тому же, если у них есть алмазы и горячее сердце.

— Я законный наследник своего отца. Вы внучка вашего деда…

— Стойте! — оборвала его Элиза; Оберон почти увидел, как она вскидывает руку, приказывая принцу замолчать. — У меня нет никаких доказательств! Та склянка с зеленой жидкостью ничего не значит, как и то, что было в зеркале! Нужны бумаги, нужны документы, а у меня их нет. Для всего мира я лишь дочь опозоренного генерала, не больше! — она сделала паузу и тихо добавила: — Советую вам думать так же.

«Все правильно, — подумал Оберон. — С такими притязаниями ее просто поднимут на смех».

— И я обручена с Обероном, — припечатала Элиза. — Я люблю его и не представляю, что стану женой другого человека. Для меня это… — она замялась, подбирая нужное слово. — Дико.

Жоан усмехнулся.

— Вы, должно быть, неправильно меня поняли, — мягко сказал он. — Я не требую от вас нежных чувств. Мне вы нужны не как красавица в постели, а как единомышленник, человек, с которым мы пойдем вместе, одной дорогой. Поверьте, Элиза, я не покушаюсь ни на ваше сердце, ни на ваше тело. Я не настаиваю на том, чтобы разделять с вами ложе.

Тут Оберону захотелось засмеяться в голос. А кому же он тогда передаст корону своего королевства? Или признает детей, которые родятся у его жены от декана факультета темной магии? Ну штукарь, ну фокусник!

Папаше Висену не надо было придумывать каких-то особенных оснований, чтобы выбросить сына из числа претендентов на престол. Сын у него уродился дурачком, ничего не поделаешь. Такие вещи может говорить только дурачок.

— Вы любите господина Ренара? Вот и замечательно! Потому что…

— Вы безумец, — выдохнула Элиза. — Циничный дерзкий безумец.

— Безумцы правят миром, дорогая Элиза. Безумцы изменяют его дорогу и направляют вперед. Давайте побезумствуем вместе, все вместе, — горячо и нетерпеливо предложил принц. — Этих алмазов нам хватит для того, чтобы построить новый мир, наш новый мир. Без свободы нет счастья, так мы дадим людям свободу — свободу и справедливость, без предательства и вероломства. Мы сможем, Элиза!

Оберон вздохнул и решил, что слишком долго слушал эти восторженные бредни. Пришла пора выйти из-за кулис на сцену.

— Насколько я помню, ваше высочество, у вас сейчас должна быть практика по боевой магии, — звонко произнес он, выходя из-за коробок. От неожиданности принц вздрогнул и шарахнулся от Элизы так, словно ему дали хорошего пинка. — А в боевой магии вы полный профан, и вам из жалости ставят самые низкие баллы, а не отправляют на пересдачи. Я прав?

Невозможно было удержаться от шпильки в адрес самозваного соперника. Оберон ожидал, что Жоан хмуро выслушает его, смиренно опустив глаза, однако принц, наоборот, дерзко вскинул голову и заявил:

— А подслушивать — это низко!

— Я табуретку взял, чтобы повыше было, — прорычал Оберон. — Низко — это соблазнять дурными посулами чужую невесту.

Элиза невольно сделала шаг назад. Оберон заметил, как она побледнела, как испуг наполнил ее взгляд.

— Оберон, я… — начала было она, словно боялась, что он не слышал их разговор и все не так понял.

— Пока девушка не замужем, посвататься к ней может любой, — парировал Жоан с гордым видом задетой добродетели. — К тому же, я объяснил, каким именно будет наш брак. Союз двух разумных людей, которые желают блага миру, — он устало усмехнулся. — И ваша любовь здесь никому не помешает.

Когда-то отец говорил, видя особенную глупость: «А ты возьми, да и пропиши ему промеж ушей, как следует, всю дурь-то как рукой снимет». Отец был очень простым человеком и методы выбирал такие же, простые и действенные. Оберон никогда не дрался из-за девушки, но тут вдруг рука двинулась вперед сама, и принц сдавленно вскрикнул и покатился по полу, сбивая собой коробки и ящички и с воем зажимая разбитый нос.

Вот чем кончаются мечты о счастье для всех и даром — расквашенной физиономией.

Элиза вскрикнула, отшатнулась, и Оберон запоздало подумал, что сейчас она бросится к раненому принцу, будет жалеть его и постепенно проникнется к нему теплыми чувствами. Вот и то, чего так боялся Оберон, подобное притянется к подобному. И он создал это притяжение своими руками.

Однако Элиза лишь ахнула, но не сделала и шага в сторону Жоана, и Оберону сделалось легче. Пусть немного, но легче.

— Подберите сопли, ваше высочество, — сухо посоветовал Оберон. Он понимал, что выглядит полным идиотом, но уже не мог остановиться. Его понесло. Жоан поднялся с пола, ощупывая нос, и во взгляде его была такая ярость, что Оберон невольно подумал: вот теперь точно надо готовиться к дуэли. Принц этого не забудет и не простит.

— Еще раз заговоришь о таком с моей невестой и уже не отделаешься разбитым носом, — пообещал Оберон. — А теперь шагай на занятия и занимайся хорошо.

Принц исчез так, словно все-таки владел магией. Только что был здесь — и уже пропал, только топот оседает эхом.

Оберону стало холодно. Он ведь не сможет удержать Элизу. Однажды она уйдет за тем, что принадлежит ей по праву — это сейчас можно отказываться от короны, потом она привыкнет к мысли о том, кем является на самом деле, и покинет академию. Ее не удержать, как ни пытайся.

Великая владычица вернет себе то, что у нее отобрали. Пророчество Примроуз сбудется.

«Если она сейчас скажет, что я…» — подумал Оберон и угрюмо посмотрел на Элизу. Что ж, говори, что я злобный и ревнивый идиот, и что так нельзя.

Но она ничего не сказала — просто подошла к Оберону, взяла его за руку и уткнулась лбом в плечо. И если бы Оберон знал, что это последние минуты, которые они проведут в академии вместе, то никогда бы не выпустил ее теплые пальцы. Поперек порога бы лег, а не дал ей уйти.

Только он не знал.