Глава 8. Лунный зов
Звук, который разбудил Элизу, был похож на тихий отклик струны, которую дернули пальцем. Как вздох — прокатился, погас.
Элиза села в постели и какое-то время не могла понять, проснулась ли она, или ей все еще снится сон. Все казалось ненастоящим, призрачным. Оберон спал рядом, под кроватью тихонько посапывал Пайпер, комнату заливал свет полной луны.
Тишина была такой плотной, что ее, казалось, можно было нарезать ножом на кусочки. Все, кажется, было, как всегда, но Элиза откуда-то знала, что нечто очень важное пробудилось и пришло в движение.
Звук повторился — теперь это был аккорд. Музыка летела снаружи, из-за стен академии. Тихая, плавная, она была похожа не просто на музыку, но на речь. Кто-то говорил с Элизой на языке ее души, и она все понимала без слов.
«Приди, — услышала она призыв к тому, что таилось в самой глубине ее сердца. — Приди, мое осеннее дитя, я жду. Пришел твой час, наконец-то».
Элиза бесшумно выскользнула из-под одеяла и, не разбудив ни Оберона, ни квиссоле, вышла в темный коридор. Мрамор пола заледенил ноги, но холод сразу же отступил, когда Элиза вновь услышала музыку.
Из дальних, сокровенных уголков ее души поднималось что-то тайное, что-то очень стыдное и в то же время правильное. То, что было там заперто многие годы и, наконец, освободилось.
Элиза возвращалась домой. Она шла к самой себе, и с каждым шагом ей становилось легче дышать.
Она не запомнила, как спустилась по лестнице, прошла по коридорам и оказалась во внутреннем дворе. Запомнилось только, как из-под ее ног вырвался домовой, посмотрел в ее лицо и заскулил от ужаса, закрывая рот лапками. Серая шерсть поднялась дыбом.
— Глупый, — улыбнулась Элиза, и эта улыбка почему-то была шире, чем обычно, и зубов во рту тоже оказалось больше — но это совсем не удивило Элизу. Это было правильно. — Не бойся ты так, не трону я тебя.
Краски осенней ночи окутали Элизу, словно палантин, когда-то подаренный отцом — но сейчас она забыла обо всем, что было с ней раньше. Луна висела прямо перед ее лицом огромной золотой монетой. Большая, украшенная медовыми узорами, она звенела, пела и звала. Она была самым главным — и впереди лежал осенний лес с его радостями и тайнами. Все чувства Элизы обострились до предела — сейчас она слышала поскрипывание каждого дерева, вздохи белок в дуплах и зайцев в гнездах, чувствовала, как пахнет мох на древесных стволах и как поднимается сухой смолистый аромат от сосен.
С нее словно сняли кожу и поставили перед собой — настоящей. И заглянув в лицо луны — в свое собственное лицо — Элиза ощутила прилив острого, почти невыносимого счастья.
Все это время она была мертвой. А теперь ожила. Теперь наконец-то можно было быть собой — не прятаться, не таиться в тихих углах, а просто быть.
Луна мягко прикоснулась к щеке Элизы — с той же лаской, с которой несколько часов к ней прикасался Оберон, снимая одежду — и Элиза рванулась вперед.
К соснам, к лесным тропинкам, к заячьим норам! В настоящую жизнь! Вперед!
Молодая огненно-рыжая лисица пробежала по внутреннему двору и, перемахнув низкую стену, выбежала на дорогу, что вела к лесу.
Ночь, окружавшая лисицу, была до краев наполнена жизнью. Все в ней пульсировало, все дышало, все звало к себе. Ночь была полна красок, плывших в лунном сиянии — зелень и золото сосен, охра камней, малахитовый отблеск травы, старый янтарь мелких ягодок медовицы. Каждая травинка, каждый тихий осенний цветок окутывались тяжелым хмельным духом, и лисице казалось, что она пьяна. Она жадно пила эти запахи, словно густое вино, и с каждым глотком замок и человек в этом замке, который любил эту лисицу в людском обличье, уходили все дальше и дальше.
Мир людей больше не имел над ней власти.
Луна продолжала звучать. Теперь лисица слышала не одну струну, а тысячи. Взметались и опускались смычки, дымились клавиши под невидимыми пальцами, все танцевало и пело, все жило настоящей, а не придуманной жизнью с чуждыми, бесполезными законами и правилами, и лисица знала: все, что было прежде, вся ее старая жизнь были лишь прелюдией, лишь старой одеждой, которую надо было сбросить и никогда больше не вспоминать о ней.
Потом она выбежала на поляну и, запрокинув голову, увидела над собой пыльный водоворот созвездий. И весь лес, весь мир, тоже был частью этого водоворота — и она, лисица в траве, тоже.
Это единение с миром наполнило ее настолько светлой радостью, что лисица запрокинула голову к звездам и заскулила, затявкала, завыла. Она присоединилась к общему хору живого, хору, который славил ночь, луну, свободу. И мир принял ее не как людского захватчика, который мог лишь сокрушать и уничтожать, а как давно потерянное любимое дитя.
Свет луны был похож на материнские объятия. Мать обнимала ее и негромко пела: птичка моя, птичка, выйди на крылечко. Вот ты и нашлась, моя девочка, вот ты и вернулась… Лисица уже не думала словами, и песня просто окутывала ее, как воспоминание. Она видела свою мать — та была облаком, и по краю скользила серебристая молния, которая запечатывала и сковывала ее подлинную суть.
Но ночь осеннего полнолуния все сняла и освободила. Молодая лисица бежала по траве и слышала рядом с собой легкую поступь — белые лучи сплелись в изящный силуэт, и лунная лиса скользнула возле сосен.
«Мама, — позвала лисица, узнав ее. — Мамочка, мама».
«Беги! — рассмеялась лунная лиса. — Беги, моя хорошая! Сегодня все позволено! Сегодня нет запретов! Лунное серебро в твоей крови, беги!»
И лисица бежала среди сосен, поднимаясь все выше и выше в горы. Иногда внизу мелькала громада спящего замка, но лисицу это не пугало — она знала, что все охотники погрузились в сон, луна убаюкала их и покрыла ржавчиной их оружие. Небо полностью очистилось от туч, и лисица подумала, что оно похоже на чашку из черного фарфора с причудливым узором. Прохладный ветер нес сладковато-грустный запах осенних цветов и дыхание сырой после дождя земли.
Лунная лиса бежала рядом.
Лес остался позади — обернувшись, лисица увидела только непроглядный сгусток мрака. Над головой плыли пригоршни колючих звезд, и небо говорило с ней на языке, который умер задолго до того, как первые люди спустились с деревьев. И лисица слушала, боясь спугнуть удивительный голос, наполнявший ее до краешка:
Батюшка, батюшка
Носит корону.
Мельника доченька
Носит его дитя.
Лунные темные яды
Знает сестрица моя.
Вот бегу я, бегу
Лисой среди сосен.
Вот бегу я, бегу,
Облик людской потеряв.
Бегу я, бегу
Лисой за луною.
Бегу я…
Где-то в стороне почти по-человечески вздохнула вода, и лисица опомнилась, встрепенулась, поняла, что глотка пересохла, и хочется пить. Голос рассмеялся, рассыпался по камням золотой пылью, и лунная лиса махнула хвостом и побежала по камням.
Лисица бросилась за ней.
Ручей струился по камням хрустальной лентой. Ледяная вода обожгла; лисица пила с такой жадностью, словно боялась, что ручей может иссякнуть. Лунная лиса прыгнула на мокрый камень, и в ее взгляде была грусть и любовь.
Как же хорошо было здесь!
«Детка моя, ты вернешься в мир людей, — услышала лисица, и слова окатили ее зимней стужей. Люди? Лисица не хотела к людям! Сама мысль об этом наполняла ее ужасом. — Запомни: я не была оборотнем. Меня им сделали».
«Кто сделал?» — спросила лисица, и лунная лиса подпрыгнула и начала таять. Тоска, охватившая лисицу, была такой густой и горькой, что она смогла лишь запрокинуть морду к небу и заскулить.
«Ты узнаешь, — донесся до нее тающий голос матери. — Ты скоро обо всем узнаешь. У тебя есть все, что для этого нужно».
***
Оберона разбудили сразу две вещи: невесомый Пайпер, который прыгнул ему на грудь и заскулил с тоскливым всхлипыванием, и чутье охотника, которое заявило: рядом оборотень, поднимайся.
Он открыл глаза, сел в постели, подхватив квиссоле на руки. Элизы не было, и Оберон как-то сразу понял, что произошло.
Пайпер заплакал почти по-человечески. «Поднимайся же! — почти услышал Оберон его горестные стенания. — Она убежала! С ней случилась беда!»
Оберон оделся и схватил все нужное для охоты за сорок секунд — в его студенческие времена ребят с факультета учили собираться, пока горит спичка. Оборотни, навьи, водяные не будут ждать, пока ты примешь утреннюю ванну и выпьешь кофе. Должно быть, лопнувшая цепь повредила нить, которая запечатывала оборотничество Элизы, а сейчас, как назло, было полнолуние.
И она сорвалась.
Дьявольщина, ну почему он вчера не додумался проверить нить!
Оберон поймал себя на том, что думает обо всем почти спокойно — и увидел, как у него дрожат руки, впервые после смерти Женевьев.
Элиза, Господи, Элиза… После той ночи, которую они провели вместе, после того, как он поверил, что счастье возможно и для него тоже — почему все это случилось именно сейчас? Жива ли она?
«Жива, — подумал Оберон. — Иначе я бы не почувствовал, что рядом оборотень. Надо взять себя в руки и не наворотить дел».
Он выбежал в коридор и почти сразу же наткнулся на Марка — тот, бодрый и энергичный, несся ему навстречу в полной охотничьей выкладке и, увидев, сразу же воскликнул:
— Господин декан! Оборотень!
— Я знаю, — бросил Оберон через плечо, сбегая по лестнице. Марк бесшумно двигался за ним, и Оберон некстати подумал, что на тренировках Марк был лучшим. Он метал ножи и заклинания и работал с сетями гораздо успешнее остальных студентов. Иногда Оберон думал, что если Марк продолжит учебу уже в министерстве магии, то однажды сможет сменить Оберона на посту декана.
— Это миледи Элиза? — спросил Марк, и Оберону стало холодно.
Как далеко она смогла зайти? Что в ней осталось от той девушки, которая несколько часов назад трепетала от страсти и желания в его объятиях, той, которая закусывала губу, чтобы не закричать — и все-таки не удержала стона.
В груди Оберона что-то натягивалось и звонко лопалось — душа не находила себе места, металась и рвалась. Что, если обращение успело разрушить разум Элизы? Оберон читал, что такое случалось, и мысль об этом приводила его в стылый ужас.
Он ведь может найти лишь обезумевшее, разрушенное существо вместо Элизы. То, которое будет вынужден убить из милосердия.
— Да, это она, — ответил Оберон и побежал по коридору к выходу.
Что она делала этой ночью? Что, если ей повстречался какой-нибудь незадачливый прохожий? Лисы-оборотни очень редко нападают на людей, но все же…
Сможет ли он вернуть ей разум, когда найдет?
Мысли путались и сбивались в клубок.
— Вернись в замок, — приказал Оберон, не глядя в сторону Марка. Вот здесь Элиза окончательно утратила человеческий облик, вот здесь перемахнула через низкую ограду. Оберон протянул руку и снял с валуна длинные рыжие волоски.
Лиса. Не так страшно, как волк или медведь — охотники на оборотней почти не имеют дела с лисами. Только бы ей не встретился какой-нибудь безрассудный путник, который решил бы, что лиса — легкая добыча!
— Вот уж нет, — твердо откликнулся Марк. — Я пойду с вами.
Оберон усмехнулся. Принюхался, ловя далекие следы в ленте ветерка. Лисица ушла через лес почти к вершине горы.
— Хочешь проверить, как я убью оборотня? — спросил он, прекрасно понимая, что эта охота может закончиться трибуналом.
Тут Марк сделал то, за что студентов обычно отчисляли в течение часа — довольно ощутимо толкнул Оберона в плечо и с искренней обидой ответил:
— Хочу убедиться, что вы этого не сделаете. Верю, что мы служим закону, а не желанию убивать.
Оберон вздохнул, перебрался через ограду и двинулся в лес.
«Не думать о ней, — сказал он себе. — Не вспоминать. Так будет проще, охота не должна быть окрашена чувствами». Марк шел за ним след в след, и Оберону не надо было оглядываться: он знал, что парень выглядит сосредоточенным и сердитым.
— Решил, что я ее убью? — бросил он. Марк фыркнул. Их обогнал Пайпер: покрутился на тропинке, выбирая направление, а затем рванул к соснам, не разбирая дороги.
— Это ваша работа, убивать оборотней, — ответил Марк. — И моя тоже. К тому же, вы уже…
Он не договорил.
— К тому же я один раз уже убил свою жену, — произнес Оберон. Рыжий маячок щенка несся впереди, квиссоле правильно выбирал направление. — И ты решил, что это вошло у меня в привычку.
— Ну да, — в придачу ко всем своим достоинствам, Марк был еще и честным. — Решил.
— Лучше помолчи, — посоветовал Оберон. — Лисицу спугнешь.
Марк сразу же умолк, даже дыхания его не было слышно — Оберону в какой-то момент даже показалось, что он идет по лесу один.
Недавно прошел дождь, воздух был чистым и холодным. Сырые запахи леса щекотали ноздри, и Оберон вслушивался в них, ловя тот единственный, который был ему нужен. Но пока оборотень был слишком далеко — его следы звучали тихо, почти неуловимо.
Лес просыпался, жил своей обычной, знакомой Оберону жизнью. Вот тяжко взмахивая крыльями, взлетела серая сова, с суровой важностью проплыла над охотниками и полетела к югу, вот ветер прошел по вершинам сосен, о чем-то невнятно проговорил и умолк, вот прянула в сторону огненная стрела белки.
Элиза лишилась оков и шагнула в свой мир — откликнулась на тот уверенный зов, который шел к ней из леса. Трава, деревья, камни, водоворот созвездий, медный диск солнца — все это было ее частью, и она сама стала частью мира, ее голос влился в тот хор, который славит саму жизнь. Вот чем было оборотничество для оборотня.
А потом приходило безумие. Человек становился зверем, и это было необратимо.
Узнает ли она Оберона, когда увидит? Поймет ли, что это он — любящий, а не желающий нести смерть?
Чем больше они углублялись в лес, тем сильнее, тем острее и резче звучала музыка охоты. Оберон чувствовал озноб — не от прохлады осеннего утра, а от того нетерпения, которое всегда охватывало его, когда он становился на след. То, что сейчас он шел за Элизой, своей Элизой, ничего не меняло.
Он был охотником. Впереди был оборотень.
Сила, завладевшая Элизой, была дикой и жестокой. И Оберон шел делать то, ради чего жил — спасать человека от чудовища.
Он надеялся, что успеет. Он уверял себя, что Элизе еще можно помочь.
Они поднимались все выше и наконец выбрались к краю леса и пошли по камням туда, где бойко шумел ручеек, лопоча свою невнятную песенку. Пайпер, который отважно бежал впереди и уже успел оставить где-то в зарослях клочки рыжей шерсти, вдруг остановился и залаял, завилял хвостишком, приплясывая от радости — нашел!
Ответом ему был сдавленный стон, похожий на скуление.
Оберон вскинул руку, приказывая Марку остановиться. Впереди, там, где ручеек убегал к старым сосновым стволам, что-то белело. Оберон сделал несколько бесшумных шагов и увидел Элизу.
Она обратилась на рассвете и не поняла, как попала в лес, Оберон прочел ее в дрожании золота, которое плавало в магическом поле Элизы. Кровь на ночной сорочке не была человеческой — Оберон принюхался, понял, что это заяц или белка угодили в лисьи зубы. Мелькнули растрепанные темные волосы, сверкнули усталые испуганные глаза, и Оберон снова услышал стон.
«Ранена», — подумал он. Оборотни не чувствуют боли, но, возвращаясь в человеческий облик, начинают страдать от тех ран, которые получили в пылу танца под луной, когда бежали среди зарослей и прыгали по камням.
— Элиза, — мягко произнес Оберон и шагнул вперед. Элиза сидела на корточках под деревом, руки и босые ноги были грязными и исцарапанными, но Оберон облегченно понял, что обошлось без травм. Так, несколько царапин. Пайпер махал хвостом, улыбался хозяйке, но не подходил — боялся.
Запах зверя был густым и давящим. Он окутывал девичью фигурку, словно саван. Но его можно было сорвать.
— Элиза, — негромко повторил Оберон, сделал еще один шаг, протянул руку. Сейчас следовало быть очень осторожным. — Элиза, это же я, Оберон. Все хорошо, маленькая, все хорошо.
Элиза всхлипнула, уткнулась лицом в ладони. Еще один шаг.
— Я здесь, я тебе помогу, — пока Оберон говорил, Марк скользнул за сосны бесшумной серой тенью, заходя Элизе за спину. — Пойдем домой. Все хорошо, но тебе надо полежать. Да?
Плечи Элизы затряслись, и она разрыдалась. Пайпер бросился к ней, прижался к грязной ноге, заскулил, залаял — его страх смыло жалостью. Оберон сделал еще один бесшумный шаг и, подхватив Элизу под локти, поднял и прижал к себе.
Все. Вот она, в его руках.
В тот же миг Марк нанес удар. Над лесом вспыхнула серебряная молния, впиваясь в ауру Элизы, сковывая и сминая все, что принесла ей эта ночь, отделяя зверя от человека. Элиза застонала от боли и обмякла в объятиях Оберона.
Темное, бессмысленное лицо сделалось живым, страдающим и разумным.
Зверь ушел — мелькнуло что-то рыжее среди сосен и растаяло без следа. Элиза вернулась.
Оберон поднял глаза на Марка — парня ощутимо знобило. Первая настоящая охота — почти то же самое, что на тренировках, и в то же время совсем-совсем другое. Первая охота словно что-то вырезает в человеке, режет по-живому, делает его не таким, как прежде.
Это было страшным и единственно верным.
— Все правильно, — одобрительно выдохнул Оберон. — Будем считать, что ты сегодня окончил курс с отличием.
Марк всхлипнул и ничего не ответил.
***
Возвращения в замок Элиза не запомнила.
Она плавала в темном облаке беспамятства, которое иногда разрывалось прорехами, как уходящая грозовая туча — и в них Элиза видела верхушки сосен, серое небо и птицу под облаками. Птица кружила, потом опускалась и, подхваченная воздушным потоком, снова поднималась все выше, выше.
— …потому что по протоколу, если оборотень не совершил убийств, его надлежит лечить, — проплыл над ней голос, и Элиза подумала: Марк. Откуда он тут взялся?
Он сейчас должен быть на занятиях, а не в лесу.
Что произошло?
— И почему же их не лечат вот так, сразу? — а это уже был Оберон. Когда Элиза услышала его, то ей сразу же сделалось не легче, но как-то спокойнее. Оберон был рядом, значит, ничего плохого с ней не случится.
— Потому что по сводкам министерства магии большинство оборотней совершает первое убийство в ночь первого обращения, — официальным тоном ответил Марк, а потом его голос дрогнул, и он добавил: — Это, как правило, члены семьи. Иногда соседи, односельчане. Отведав человеческой крови, оборотень уже не способен окончательно обрести разум.
«Он кого-то потерял, — подумала Элиза. — Оборотень убил его близкого человека, и Марк решил стать охотником».
Мысль была ленивой и сонной. Птица кружила над соснами, и серое небо становилось все ниже.
— А эта кровь? — поинтересовался Оберон, и Элиза удивленно подумала: какая кровь? О чем он говорит? Она никому не сделала ничего дурного!
Или сделала? Голову наполнял вязкий туман, и Элиза никак не могла вырваться из него на свободу.
«Моя мать не была оборотнем. Ее зачаровали, эти чары и увидел отец при первой встрече», — хотела сказать Элиза, но язык и горло не слушались. Собственное тело казалось чужим, неловким, сломанным, словно душу Элизы вынули и вдохнули в куклу, и теперь она не знала, как ею управлять.
Что сделать, чтобы поднять руку? Как заговорить?
Она не знала, и это было невыносимо. Она должна была рассказать Оберону о том, что случилось с ее матерью — Элиза боялась, что может забыть об этом.
Голову жгло — Элиза понимала, что это работает новая серебряная нить, которая сковывает в ней зверя. Она помнила каждое мгновение блаженной лунной ночи, помнила свое невыносимое светлое счастье и понимала, что это больше не должно повториться. Никогда, нет.
Она Элиза Леклер, она человек, а не зверь.
— А это кровь зайца, — ответил Марк. — Она охотилась в лисьем облике.
Потом тучи снова затянули небо над головой Элизы, и она поплыла в пустоте. Не было ничего, кроме этой пустоты — она вслушивалась, пытаясь уловить голос Оберона и, зацепившись за него, выплыть к свету и жизни, но ничего не было.
Элиза очнулась от того, что рядом кто-то всхлипнул, и что-то теплое и влажное прикоснулось к щеке. Ей казалось, что она никогда не может открыть глаза — и все же смогла. Элиза увидела, что она лежит на кровати в спальне Оберона, а на подушку забрался растрепанный и несчастный Пайпер: квиссоле всхлипывал совсем по-человечески и лизал ее щеку.
— Тихо, тихо, — услышала Элиза и поняла, что тоже плачет. Над ней склонилась госпожа Летиция, и холодное стекло уткнулось в губы. Элиза сделала глоток — прохладная жидкость пахла яблоком, но на вкус была такой отвратительной, что Элизу едва не вырвало.
— А вот этого не надо, — строго сказала госпожа Летиция и, зажав нос Элизы цепкими сухими пальцами, приказала: — Пейте!
Элиза послушно выпила зелье до конца, и пальцы разжались. Госпожа Летиция смотрела с искренним сочувствием — так могла бы смотреть мать или бабушка, которая готова была не спать всю ночь и подавать лекарства больному ребенку.
— Ну как вы? — заботливо спросила она, присев на край кровати. Элиза прислушалась к себе и ответила:
— Чувствую себя чем-то вроде макарон.
Госпожа Летиция понимающе качнула головой.
— Неудивительно. Столько магии меньше, чем за сутки! — сказала она и, понизив голос, призналась: — Я, честно говоря, удивляюсь, как вы вообще живы после всего этого.
Мысли едва ворочались в голове, но Элиза сосчитала: разрыв цепи, которая соединяла их с Обероном, потом превращение в лисицу и новая сдерживающая нить, брошенная Марком.
— Многовато… — вздохнула она, и декан факультета зельеварения ободряюще улыбнулась:
— Ничего, теперь дело пойдет на лад. Видите эти шарики? — она указала на прикроватный столик, и Элиза, с трудом повернув голову, увидела серебряный подносик, на котором лежала груда шариков в белой обсыпке, похожих на кокосовые конфеты. От них и пахло чем-то конфетным, сладким, и этот запах воскрешал воспоминания: неясные, но хорошие, из далекого детства. — Их обязательно нужно съесть в течение этого дня, иначе магическое поле академии начнет вас отторгать. Ничем хорошим это не кончится, сами понимаете.
— Как… принца Жоана? — прошептала Элиза, и госпожа Летиция кивнула.
— Это разные процессы, но принцип похож, — ответила она.
Элиза попробовала шевельнуться, но руки сразу же налились такой густой тяжестью, что она без сил обмякла на кровати.
— Не знаю, как буду их есть, — призналась Элиза, и по тонким губам госпожи Летиции скользнула понимающая улыбка.
— Все будет хорошо, вы справитесь, — уверенно сказала она. Элиза посмотрела по сторонам, прислушалась и спросила:
— А Оберон? С ним все хорошо?
Госпожа Летиция кивнула.
— Он сейчас в ректорате, о чем-то приватно говорит с Акимой. А до этого вместе с невыносимым Анри пытался учить меня, как приготовить лекарства для вас.
Должно быть, Оберона не ждет ничего хорошего. Он декан факультета, который готовит борцов с чудовищами. Он лучше всех знает, как сражаться с темными силами, он успел доказать свою непримиримость в этой борьбе — и он привел в академию оборотня. Он готов был жениться на той, которая превратилась в лисицу.
Элиза вспомнила круглое лицо полной луны, мелодию земли и жизни, согласный хор всего, что наполняло этот мир, и поняла, что до конца дней своих будет жалеть о том, что отказалась от этого чуда. Будет жалеть — но никогда не согласится вернуться к нему.
Там, за гранью невыносимого счастья, лежала лишь такая же невыносимая боль, сплетенная с безумием.
Что теперь будет с Обероном? Что теперь будет с ней?
— Госпожа Летиция, — почему-то Элиза не сомневалась в том, что с этой женщиной можно говорить искренне и ничего не бояться, — у Оберона не будет сложностей из-за меня?
Госпожа Летиция вздохнула, отставила стакан и взяла поднос с белыми шариками.
— Вы не сделали ничего, что каралось бы законом, — ответила она и, взяв один из шариков, поднесла его к губам Элизы. На вкус шарик был похож на виноград и рассыпался во рту мелкими каплями. Голова прояснилась, словно прошло опьянение. — Да, оборотней положено убивать, но не за то, что они оборотни.
— Первое убийство в день первого обращения… — проговорила Элиза. — Вернее, в ночь. Кажется, Оберон говорил об этом с Марком.
Госпожа Летиция кивнула.
— Совершенно верно. Оборотней убивают именно поэтому. Потому что они становятся безумными мясниками. Но вы-то не из таких.
Элиза услышала хриплый стон и поняла, что это она так смеется. На мгновение ей сделалось невыносимо жутко, но потом страх отступил.
— Я убила зайца в лесу, — призналась Элиза. Госпожа Летиция махнула рукой.
— Я тоже убивала зайцев, — сказала она. — В детстве отец брал меня на охоту, мы жили на краю Залесских гребней. Я тоже убивала зайцев, однажды подстрелила лису, — госпожа Летиция осеклась, вспомнив, в какое именно животное оборачивалась Элиза.
— Я не хочу оборачиваться, — выдохнула Элиза. — Никогда.
Госпожа Летиция ободряюще погладила ее по плечу. Только сейчас Элиза поняла, что с нее успели смыть ту грязь, что налипла в лесу, и переодели в чистую сорочку. От этого невольно становилось легче.
— Вот и замечательно. А ваши отношения с Обероном… ну что ж, знаете, как говорят: с кем поведешься, от того и наберешься. Курьез, в определенном смысле анекдот — но не то, за что снимают чины и головы.
«Как же это хорошо», — подумала Элиза и вновь скользнула во тьму — но на этот раз теплую, сонную и совсем не страшную.
***
— Это, я думаю, как раз тот случай, о котором никто не должен узнать.
Акима выглядел так, словно ничего особенного не произошло. Он бродил по кабинету с чашкой крепчайшего чая в руке и был похож на этакого доброго дедушку, который уже знает, как выручить глупого внука, угодившего в не менее глупую ситуацию.
— Как о нем не узнают? — Оберон угрюмо заглянул в чайную тьму в своей чашке и подумал, что это утро полностью выпило из него все силы. Сейчас он готов был вытянуться прямо на полу ректорского кабинета и заснуть дней на пять. — Мы принесли Элизу утром, когда и студенты, и преподаватели уже проснулись. Все видели, что с ней случилось, все поняли, что она оборотень.
Акима сделал глоток, прикрыл глаза и поцокал языком.
— Я имел в виду, что никто за пределами академии не должен об этом узнать, — уточнил он. — В конце концов, ничего сверхъестественного не произошло. Да, ваша невеста оборотень. Ну и что? Она кого-то успела убить за то время, пока была лисицей?
— Нет, — ответил Оберон. — Напугала нашего домового и задавила зайца в лесу. Все.
Когда он оставил Элизу на попечение госпожи Летиции, та еще не пришла в себя, но Оберон знал: все должно наладиться. Декан факультета зельеварения знала толк в лекарствах и обещала поставить Элизу на ноги уже к завтрашнему дню. Выходя из спальни, Оберон оглянулся и посмотрел на Элизу — она лежала в его кровати, бледная и холодная, и те магические силы, что схлестнулись над ней за последние часы, наполняли ее звенящей тьмой.
Он все бы отдал за то, чтобы Элиза открыла глаза и посмотрела на него прежним взглядом. Чтобы мутный испуг, который он увидел в ней в лесу, ушел и никогда бы не вернулся.
Она выживет. Она снова станет прежней Элизой. Оберону хотелось в это верить, но что-то ему мешало. Как раньше, уже не будет. Ночь осеннего полнолуния разделила их жизни на «до» и «после».
Осталось решить, что с этим делать.
Госпожа Летиция поймала его взгляд и, кивнув на поднос с шариками целебного медзенго, сказала:
— Она поправится. Даже не сомневайся.
И Оберон ей верил. Ему хотелось думать, что он вернется в свои комнаты после разговора с Акимой, а Элиза уже придет в себя, бледное неживое лицо наполнится румянцем, и все звериное, что принесла ночь осеннего полнолуния, покинет ее и со временем сотрется из памяти.
— Заяц это пустяк, — отмахнулся Акима. — Миледи Элиза не совершила ничего противозаконного, теперь в ней снова нить, которая удерживает оборотничество, так что ни ее, ни вас не в чем обвинить. Никто здесь вас не упрекнет. А за стенами академии, увы, найдется много злых языков, особенно в министерстве магии. Вы декан, дорогой мой, это хорошая должность. И оплачивается отлично. То, что ваша невеста оборотень, это курьез, не более — для тех, кто мыслит разумно и здраво. Но есть те, кто ухватится за него и сделает все, чтобы вы стали обычным преподавателем. Есть очень много задниц, которые хотят опуститься в ваше кресло. Сами знаете, при желании можно найти изъян в чем угодно.
Оберон угрюмо признал, что Акима прав — стоило только вспомнить его «дружбу» с чиновниками из министерства магии. Но получится ли утаить в мешке это шило?
Кто-то из студентов или преподавателей обязательно проболтается. И господа вроде Лаваля и Азуле сразу же станут спрашивать, а имеет ли право Оберон занимать пост декана, если приблизил к себе девушку-оборотня. Он ведь должен сражаться с ними, разве нет? А что, если она уже успела убить кого-нибудь, а он теперь ее прикрывает?
— Вам ведь нужен именно я на посту декана? — спросил Оберон. Акима кивнул.
— Разумеется. Знакомый бес лучше незнакомого, а нам нового беса могут назначить со стороны. Понимаете, в чем дело, — Акима снова сделал глоток и отставил чашку. — Я потратил очень много времени и сил на то, чтобы создать именно такую академию. С именно такими деканами и преподавателями, опытными, знающими свое дело. И мне сейчас не нужны здесь никакие министерские сморчки.
«Конечно, — подумал Оберон, — потому что со сморчками придется делиться алмазами. А ты уже поговорил с нужными людьми, выяснил финансовые перспективы и возможности сбыта, так что тебе лучше обойтись без посторонних».
Оберон перевел взгляд за окно — дождь усилилась, темная осень царила и правила безоглядно. Он с тоской подумал, что ему всегда нравилась его работа деканом — нравились лекции, студенты, практические, даже хлопоты с бумагами и расписанием. Оберон чувствовал себя в прямом смысле слова на своем месте — и мог все это потерять.
Он поморщился, сжал переносицу. В конце концов, сколько можно бегать по болотам? Он заработал столько, что за несколько жизней не потратить. Если что, он напишет прошение об отставке, и они с Элизой уедут куда-нибудь на юг, на Малагарское побережье… Почему бы нет?
— Мысли путаются, честно говоря, — признался Оберон. — Хорошо, господин ректор, я вас понял. Мы живем дальше так, словно ничего не произошло.
— Совершенно верно! — радостно произнес Акима. В академии есть студенты, чьи близкие погибли в клыках оборотней — и его совершенно не беспокоило, что они будут делать и какими глазами смотреть на декана с невестой, которая перекидывается в лисицу. — А этические проблемы… что ж, они есть всегда, в любой работе. Пусть ваши ребята учатся решать их на чужом примере, чем на своем опыте.
Да, Акиму волновало только то, что из-за щекотливой ситуации он может лишиться своего декана. Оберон понимал, что с точки зрения управленца это правильно. Веди себя хорошо, будь умницей и тебя не бросят.
Пока это его устраивало. Вполне.
— Есть, конечно, и простой вариант, — предложил Акима. — Расстаться с миледи Элизой. Свою часть наших алмазов она получит, этого ей вполне хватит для достойной жизни.
Оберон демонстративно почесал в ухе.
— Я правда услышал именно то, что услышал? — поинтересовался тем холодным тоном, после которого все понимали, что с ним лучше не спорить и глупостей не говорить.
Акима кивнул. Отпираться и уверять, что его неправильно поняли, было не в привычках господина ректора.
— Я сказал, что это простой вариант, — произнес он, — но не говорил, что он вас устроит. Не переживайте, друг мой, и живите, как жили. Надеюсь, с вашей невестой все будет в порядке.
На этом и закончили.
Оберон вернулся к себе и увидел, что Элиза дремлет, свернувшись клубочком под одеялом. По ее лицу скользили тени — воспоминания о минувшей ночи. Никогда они ее не оставят: сгладятся, стихнут, но не уйдут. Песня луны всегда будет с ней. Рядом лежал верный Пайпер, выглядел так, словно ему было стыдно.
— Ты бы ее не остановил, — сочувственно произнес Оберон, погладив квиссоле по голове. — Еще разорвала бы тебя, как того зайца.
Из-под кровати высунулся домовой — тот самый, который недавно удивился вежливости Элизы — и с самым важным видом доложил:
— Я того… шарики даю. По часам. Так велено было.
Оберон кивнул. Присев на край кровати, он задумчиво дотронулся до щеки Элизы, провел костяшкой согнутого указательного пальца. Живая, теплая — и все равно она была похожа на призрак, собственную тень. Как влажный отпечаток тумана на стекле: придет солнце, и он растает.
Он ведь мог и опоздать. С Элизой могло бы случиться что-то страшное; Оберон не хотел об этом думать и все равно думал.
— Принеси что-нибудь поесть, пожалуйста, — попросил Оберон. Домовой кивнул и, свернувшись в шар, проворно покатился к выходу. Элиза вдруг шевельнулась и, не открывая глаз, проговорила:
— Оберон…
— Я здесь, — сказал он, мягко сжал ее руку. Губы Элизы дрогнули в улыбке, словно все наконец-то стало хорошо.
— Моя мать не была оборотнем, — прошептала она. — Ее сделали оборотнем…
— Что значит «сделали»? — спросил Оберон. Весь его опыт говорил: оборотничество — это врожденное свойство. Если твой дед был оборотнем, ты тоже можешь им стать. Успей вшить нитку и избежишь многих бед — конечно, если у тебя будут деньги на серебро.
Но чтобы из обычного человека сделали оборотня? Оберон никогда о таком не слышал — и почему-то был уверен, что Элиза говорит правду.
Элиза не откликнулась. Ресницы дрогнули, дыхание стало ровнее, а сон глубже.
В комнату вкатился домовой с подносом, но Оберону расхотелось есть. Он поднялся с кровати и негромко сказал:
— Присмотри за ней. Мне нужно в библиотеку.
***
— Чтобы человека превратили в оборотня? Никогда о таком не слышала.
Оберон провел в библиотеке несколько часов, но даже в самых старых книгах, которые почти рассыпались у него в руках, не нашел ничего, что хоть как-то прояснило бы слова Элизы. Выходя из библиотеки, он встретил Аверну и устало спросил, не знаком ли ей обряд или заклинание для превращения человека в зверя.
Он и сам не знал, почему вдруг заговорил с ней об этом. Может быть, потому, что Аверна была родом с Черного Юга, а там была своя, древняя и жуткая магия, нисколько не похожая на волшебство Сандарона. Авторы книг, по которым учился Оберон, в один голос советовали: ни в коем случае не соваться туда, костей не соберешь. Это единственный способ защиты от тех, кто способен дотронуться до низких звезд кончиком охотничьего копья.
— Это ведь врожденное, правильно? — уточнила Аверна. Оберон кивнул, и она нахмурилась. — Страшная вещь, если это действительно возможно. Идеальный способ расправиться со своим врагом. Ты полагаешь, что так поступили с твоей невестой?
Оберон снова кивнул, невольно обрадовавшись тому, как Аверна говорила об этом: спокойно, уверенно, с готовностью помочь. Они не были близкими друзьями, но сейчас Оберон с радостным теплом почувствовал, что Аверна ему не просто коллега.
Возможно, это как раз было то, что так ценил Акима. Сплоченные люди, готовые прийти на помощь в любой ситуации, от охоты на оборотней до замещения занятий.
— С ее матерью, — сказал он. — Потом это свойство передалось Элизе.
Аверна ахнула. Пестрые перышки в ее высокой прическе качнулись, рассыпая искры, и Оберону послышались трубные голоса слонов над саванной, рык леопарда, жаркий запах трав. Должно быть, Аверна скучала по родине в этих тоскливых северных горах, и мелкая сеть заклинаний напоминала ей о доме.
— Скорее всего, это был обряд, — предположила она. — Для заклинания это слишком сложно. В моих краях такого точно нет, я бы знала. Очень уж любопытная вещь.
— Чего это нет в твоих краях? — полюбопытствовал Анри, который шел по коридору, держа в одной руке стопку исписанных листков, контрольные работы первокурсников, а в другой — мешок, от которого пахло мятой. В мешке кто-то ворочался и счастливо вздыхал. Аверна вздохнула.
— На Черном Юге чего только нет, — ответила она, — но Оберон сейчас поставил меня в тупик. Ты что-нибудь слышал об обряде, который может сделать человека оборотнем?
Анри уставился на нее с удивленным видом барана возле новых ворот. Оберон хмуро подумал, что они невольно собирают педагогический совет в коридоре. Сейчас к ним еще и Акима присоединится, а этого Оберону совсем не хотелось.
— Это врожденное, — уверенно заявил Анри. — Будь иначе, я даже предполагать не хочу, кто и как воспользовался бы такой возможностью.
Ну разумеется, такой случай никто не упустит. Вот есть у тебя, допустим, злейший враг. Разорить его, опозорить, опорочить, да даже просто нанять наемного убийцу — все это, конечно, хорошие способы отомстить. Но превратить его в чудовище, за которым начнется охота, которое всегда, до конца дней своих, будет балансировать между разумом и безумием и передаст это безумие своим детям — о, это гораздо слаще. За такое можно выложить любые деньги.
— Если с матерью твоей невесты так поступили, то ее хотели уничтожить, в этом нет сомнений, — заявила Аверна. — И уничтожить чужими руками, чтобы самому остаться чистеньким. Поймал бы ее какой-нибудь охотник на оборотней в полнолуние… И тут наверняка была работа с кровью, раз оборотничество стало наследственным.
Оберон и Анри кивнули. Без крови тут явно не обошлось.
— Сложно, — сказал Оберон. — Как бы я это сделал? Пришел и сказал: а дай-ка мне, мил-человек, твоей крови? Я тут хочу обряд провести.
Аверна прищелкнула пальцами.
— Не обязательно брать его собственную кровь! — воскликнула она. — У нас есть обряд на исцеление ребенка: колдун забирает у матери кровь, работает с ней, а потом дает выпить больному. Считается, что работать надо со здоровым, а не с больным. И ребенок выпивает и выздоравливает. Я своими глазами видела такие случаи. Возможно, так было и здесь.
Оберон нахмурился.
— То есть, если они родственники, то этот человек мог бы взять собственную кровь? — предположил он. — Поработать над ней, а потом, допустим, опоить…
— Ты не путай исцеление и проклятие, — сказал Анри. — На своей крови такого никто не будет делать — пойдет отдача, сам станешь оборотнем. А вот, допустим, на умирающем родственнике по формуле Узла Фаретти…
Аверна махнула рукой. Оберон вспомнил, что она всегда довольно скептически относилась к знаниям Анри там, где они не касались зельеварения.
— Узел Фаретти это в основном боевое заклинание, — сказала Аверна тем тоном, которым обычно советуют помолчать и не умничать.
— Механизм второй части Узла, — парировал Анри. — Вполне подойдет для переноса энергии смерти.
— Не подойдет, простите, — прозвучал четвертый голос. — Его выбьет.
Все обернулись и увидели принца Жоана, который стоял рядом с самым невозмутимым видом, опираясь на метлу. Оберон понял, что Жоан вернулся с отработки — мел где-нибудь коридор или лекторий.
— У отца был колдун, как раз работал с Узлом Фаретти, — объяснил Жоан. — Решил разобрать его по частям… хорошо, что не покалечился. Всю его лабораторию разнесло. Как раз на второй части.
Аверна посмотрела на него тем взглядом, после которого хочется убежать подальше или провалиться поглубже. Жоан на всякий случай сделал шаг назад и объяснил, посмотрев на зельевара:
— Господин Анри, я закончил уборку в лектории. Что теперь?
Оберон хотел было пошутить про трудотерапию, но не стал.
— Теперь — не вмешиваться в разговоры преподавателей, — рыкнул Анри, но Аверна вскинула руку, приказывая ему молчать, и спросила:
— А зачем вообще он взялся за разделение Узла, ваш колдун?
— Решил, что одна из частей сможет как-то усмирить проклятие моей семьи, — ответил Жоан и объяснил: — Видите ли, в чем дело… абаринская правящая семья была проклята много лет назад. Грубо говоря, когда любой кровный родственник нашего короля встречает людей из другой владыческой династии, то между ними неизбежно возникает конфликт. Некое помутнение разума, которому невозможно противостоять. Еще и других задевает. Со временем, конечно, оно проходит, но… сами понимаете, приятного мало. Мой дед женился на шавенийской принцессе, первые два дня они просто орали друг на друга и били посуду. Потом утихли. Отец с матерью тоже не сразу привыкли.
Оберон запустил руки в волосы. Голову наполнило болью: части гигантской головоломки стали соединяться в одно — картина, которую Оберон увидел перед собой, была настолько яркой и жуткой, что он едва удержался на ногах.
— Великий владыка восстанет из пепла и крови, и оживит подземные реки, — пробормотал он. Аверна, Анри и Жоан смотрели на него с одинаковым потрясенным выражением. — Вы сорвались в первый учебный день потому, что рядом с вами была девушка с королевской кровью. Чужачка, которая привела вас в бешенство. Господи Боже…
Жоан даже рот приоткрыл от удивления, словно пытался что-то сказать и не мог. Глаза Аверны округлились, от перышек в прическе снова полетели искры — она была взволнована.
— То есть, у нас все-таки владычица? — шепотом предположила Аверна. — Ваша невеста — девушка из королевской семьи?
— Да, — кивнул Оберон, понимая, что это разрушает все, что могло быть у него с Элизой, разрушает злее, чем ночь осеннего полнолуния. — Поэтому ее и хотят убить.