Глава 5. Оберон объясняется

После того, как лекция у второкурсников закончилась, Оберон вышел в коридор и сразу же увидел Элизу — она запирала дверь малой лаборатории и выглядела, мягко говоря, ошарашенной.

Оберон прекрасно знал, что среди артефактов и магических принадлежностей могут найтись вещи, действительно способные напугать — но не за этой дверью. Туда много лет стаскивали старый хлам, который давно не работал и никого не смог бы бросить в дрожь.

Не боится же Элиза костей! Или боится? Оберон вдруг понял, что девушка может смотреть на привычные ему вещи совсем по-другому. И да, она может бояться костей и клыков. И сушеных нетопырей тоже.

Видя их, даже некоторые опытные волшебницы кривятся.

— Что с вами, Элиза? Все в порядке? — поинтересовался Оберон. Мимо пробежала стайка девушек с факультета предвидения, одарила их любопытными взглядами. Элиза растерянно дотронулась до лица и посмотрела на Оберона так, словно впервые увидела его.

— Я… я видела кое-что пугающее, — едва слышно проговорила она и схватила Оберона за руку. — Пойдемте скорее… пожалуйста.

Оберон не стал задавать вопросов.

Спустя четверть часа они вышли из замка, прошли по саду и оказались в его самой далекой и запущенной части. Здесь из земли торчали рыжеватые камни, словно старые зубы дракона, маленькие яблони красовались, показывая глянцевые темно-красные плоды, и домовые уже приготовили все, что нужно для обеда декана. Оберон поднял серебряную крышку с блюда, и над садом поплыл тонкий аромат цыплят в сливочном соусе с травами.

— Приятного аппетита! — улыбнулся он и протянул Элизе тарелку. Девушка посмотрела на цыпленка так, словно не понимала, как вообще можно есть, и Оберон добавил: — Невозможно одновременно есть и волноваться. А обед у нас очень вкусный, так что ешьте.

— Я не знаю точно, что это было, — промолвила Элиза. — Но я, кажется, видела свою мать.

Она все-таки смогла немного поесть, и еда привела ее в чувство: старые советы не врали. Оберон слушал, машинально кивал. Да, в малой лаборатории много лет стояло одно из зеркал Венфельда, но оно не работало уже тогда, когда Оберон был студентом.

Как-то ночью он забрался туда, откинул покрывало и долго всматривался в свое отражение — и не увидел ничего особенного, кроме прыща на правой ноздре. Зато Акима, который тогда был деканом факультета зельеварения, устроил Оберону взбучку: по ночам надо спать, а не лазать там, куда и днем соваться не велено.

— Это зеркало, которое показывает прошлое, — сказал Оберон. Элиза смотрела на него растерянно и нетерпеливо, словно только он мог дать ответы на все ее вопросы. — Та девушка, которую вы видели, как-то связана с вами. Говорите, ваша мать?

Элиза кивнула.

— Я почти не помню ее, — призналась она. — Моя мать умерла, когда мне было четыре. Так, просто светлый силуэт в памяти и сказки, которые она мне рассказывала. Но мне почему-то кажется, что это именно она.

Слова прозвучали с искренней горечью и стыдом, словно Элизе было не по себе от того, что она не помнила материнского лица.

— А портреты? — спросил Оберон, отдавая должное салату.

— Отец тогда был небогат, — ответила Элиза. — У него не было денег на художника. Но я знаю, что они познакомились в маленьком поселке на краю Заболотья, и отец влюбился в мою мать. Знаете, он ведь так и не женился потом…

Оберон во многом понимал генерала.

— Вы, возможно, видели какой-то эпизод из жизни вашей матери, — ответил он. — Зеркало Венфельда показывает тех, кто состоит в родстве или дружбе. Но тут есть еще один вопрос.

Во взгляде Элизы светлой рыбкой проплыло любопытство. Она взяла еще один кусочек цыпленка, и Оберон обрадовался. Ожила.

— Венфельд создавал в определенном смысле живые зеркала, — сказал Оберон, невольно чувствуя себя лектором за кафедрой. — Они жили и умирали, и то зеркало, которое стоит в малой лаборатории, умерло уже много лет назад. Из него ушла вся магия. Такие зеркала следует потом разбивать, но Акима решил его оставить. Мол, надо проявить уважение.

— Боже мой… — прошептала Элиза. — Но клянусь, я все это видела! Мне не показалось.

— Значит, вы как-то оживили его, — ответил Оберон. Ему это не нравилось. В зеркалах сочетается слишком большое количество магических сил. Если мертвое зеркало пришло в себя и заработало, значит, на него повлиял очень сильный волшебник.

«Примерно такой же сильный, как Паучья ведьма», — подумал он. В день убийства Женевьев та сокрушительная мощь, которая выплеснулась из ее души в момент смерти, разбила все зеркала в западной части города.

— Это плохо, — сказала Элиза. — Я вижу по вашему лицу, что плохо.

Оберон улыбнулся и ответил:

— Не плохо. Но непонятно. Очередная загадка, которую мы разгадаем. Сколько их у нас уже накопилось?

Кажется, его уверенность взбодрила Элизу. Она сделала глоток сока и заметила, посмотрев по сторонам:

— Здесь красиво. Таинственно.

— Да! — улыбнулся Оберон. — Я всегда здесь сидел студентом. Тихо, уютно. Чувствуешь себя защищенным.

После похорон Женевьев он приехал в академию, прошел в сад и сел на камень. Госпожа Летиция хотела было утешить его, но Акима запретил: сказал, что бывает боль, которую надо перетерпеть одному. Есть вещи, которые нуждаются не в разговоре, а в молчании. И Оберон сидел здесь, день медленно сполз к вечеру, и горы окутало туманом. А потом сквозь туман к нему пришел Анри с бутылкой манжуйской водки, и вдвоем они просидели до утра.

Кажется, они не сказали друг другу ни единого слова. Оберон не мог назвать то чувство, которое текло сквозь его душу, как вода родника через пальцы — оно было болью и вымывало из него боль. А ночь плыла над ним, ночь была в нем и творила свои чары: где-то далеко ухала, мышкуя, сова, от деревьев поднимался теплый грустный запах, и северные звезды, обычно колючие и яркие, почему-то были спокойными и ласковыми.

С рассветом Оберону стало легче.

— А они съедобные? — поинтересовалась Элиза, оценивающе глядя на сверкающие красные бока яблок, свисавших почти над их головами.

— Хотите, достану? — весело спросил Оберон, и Элиза улыбнулась.

— Нет. Не хочу быть змейкой-искусительницей.

— Да вы и так искушаете, — заметил Оберон, и взгляд Элизы наполнился льдом. Оберону даже почудилось холодное похрустывание.

— Это чем же? — осведомилась Элиза тоном светской барышни.

Оберону захотелось немедленно провалиться сквозь землю, улететь к самым корням горы. Нет, иногда действительно нужно быть сволочью. Если бы в ту первую ночь, которую они провели в одной постели, Оберон установил бы свои права, ему сейчас было бы намного легче.

Да и Элиза успела бы влюбиться в него. Девушки всегда влюбляются в мерзавцев, такова девичья природа.

— Вы мне нравитесь, — признался Оберон. — Сразу понравились. Заклинание привязало нас друг к другу и усилило мою симпатию. А то, что я спасал вам жизнь, сработало сильнее любого заклинания.

Он помолчал, глядя, как, должно быть, последняя пчела с сердитым и важным видом возится в чашечке цветка. Элиза молчала, смотрела на Оберона так, словно весь ее мир сейчас стал веткой осеннего дерева, с которой ветер срывает листья.

— Вы и сами понимаете, что по всем правилам нашего славного отечества я имею на вас все права, — продолжал Оберон. Сделал глоток из бокала, обнаружил, что сок утратил вкус. И на душе сделалось тоскливо и холодно. — Хотя бы потому, что выплатил ваши долги. Беда в том, Элиза, что я хочу быть с вами, но не хочу вас ломать.

— Это благородно, — прошептала Элиза.

Оберон усмехнулся.

— Да что мне с того благородства?

Несколько минут они молчали. В саду царил теплый, совсем еще летний день, но Оберона стало знобить от злости.

— Моя нянька сказала бы, что от меня не убудет, — в конце концов, сказала Элиза. — Потому что чем еще я могу заплатить за вашу доброту? Но вам ведь нужна не просто кукла. Я это чувствую.

Она дотронулась до его руки, и Оберону показалось, что его бросили в кипяток. Похоронив Женевьев, он пообещал себе, что больше не будет любить, раз его любовь приносит только смерть и страх. Для плоти хватало умелых барышень в заведениях с зеленым фонариком — а потом и это наскучило.

Но сейчас Оберону чудилось, будто он стоит на краю обрыва — и чья-то рука легла на его спину между лопаток и готова толкнуть. Сильное и властное чувство обрушилось на него и смяло.

— Да, — согласился он. — Мне нужна не просто кукла. Поэтому я молчу и не давлю на вас, чтобы вы все решили сами. Сможете полюбить меня — прекрасно. Не сможете — уедете из академии, когда мы найдем убийцу вашего отца, а действие заклинания иссякнет. Обещаю, что не буду вас ограничивать и останавливать, и приму любое ваше решение.

Оберон провел ладонями по лицу и подумал: вроде бы поступаю правильно, а от самого себя противно. Когда Элиза дотронулась до его руки, он сначала ничего не почувствовал.

Потом ему снова стало холодно. В далеких зеркалах захохотала тьма.

— Вы мне нравитесь, Оберон, — призналась Элиза, и Оберон понимал, что она сейчас не обманывает ни себя, ни его. — Правда. Вы очень хороший человек… — она сделала паузу и воскликнула: — Только не думайте, что я пытаюсь от вас отделаться, или что это жалость. Просто все это произошло очень быстро. Я позавчера ставила на подоконник горшок со сластолистом. А сегодня я в академии, и вы два раза спасли мне жизнь.

Она улыбалась так искренне и светло, что Оберон тоже улыбнулся в ответ. В ветвях яблони зацвиркала птичка — мелодично и легко, по-весеннему.

— Мне надо привыкнуть, — сказала Элиза. — Потому что…

Она не договорила. Земля дрогнула, и откуда-то из горных глубин донесся то ли стон, то ли вой.

***

Элизе казалось, что все пришло в движение.

Мир сразу же стал неустойчивым, он потерял основу — зашумели, завыли, закачались деревья, пригибаясь к самой земле, с криками взлетели птицы, заплясали камни. Вцепившись в руку Оберона, Элиза бежала за ним, и ей казалось, что все это не наяву, что это лишь страшный сон, вязкий кошмар, и надо просто проснуться.

Откроешь глаза — и бешеная пляска прекратится, и стихнет рев, который пробивался из-под земли и бил в ноги, заставляя бежать.

Проснуться не получалось. Сон все продолжался и продолжался. В ушах поселился гул, и с каждой секундой он становился все громче и громче.

— Что это? — сумела прокричать Элиза. Только бы Оберон не выпускал ее руку, только бы он не исчез!

— Землетрясение! — прокричал Оберон в ответ. Мимо его головы просвистело яблоко, сорвавшееся с ветки: дерево словно обстреливало их, яблоки скакали по тропинке, так и стараясь подвернуться под ногу. — Не знаю! Беги, Элиза!

Земля тряслась и отплясывала у них под ногами, Элиза бежала, в ушах стучала кровь, а тело охватывало огнем. В конце концов, они с Обероном выбежали в один из больших внутренних дворов замка, где толпились перепуганные студенты — и Элиза чувствовала, как ее легкие горят, и сердце колотится не в груди, а уже где-то в горле.

— Что случилось? — принц Жоан выбежал из замка вместе со всеми, нервно сжимая в одной руке кинжал, а в другой вилку с насаженным кусочком мяса. «Почему он танцует?» — подумала Элиза. Нет, это мир по-прежнему трясется, и Жоан отплясывает, пытаясь удержаться на ногах.

Она не сразу поняла, что Оберон оставил ее со студентами и отбежал к фонтану, туда, где уже стояли Анри и ректор Акима с какими-то сверкающими решетками в руках. Земля содрогнулась снова, Элизу бросило в сторону, и она неловко приземлилась в объятия какого-то парня в темно-сером. Над двором разлетелись испуганные девичьи крики, воздух наполнился гарью. Снова толчок; Элиза уткнулась лицом в грудь студента и услышала, как далеко-далеко размеренно бьется его сердце.

Ему не было страшно, и Элиза тоже смогла успокоиться. Чужая смелость помогла ей прийти в себя, хотя Элиза даже представить не могла, каким человеком надо быть, чтобы ничего не бояться в эту минуту.

— Всем назад! — прокричал Оберон. Теперь в его руках была такая же решетка, как у Акимы и Анри, и она наливалась таким безжалостным белым светом, что было больно смотреть. — Назад!

Над замком раскатился рев — такой давящий, выворачивающий душу из груди, что хотелось прижать ладони к ушам и зажмуриться, закрыться от него хоть как-то. Кто-то закричал, кто-то разрыдался. Гул в ушах усилился так, что Элиза вцепилась в мантию незнакомца так, что не знала, сумеет ли когда-нибудь разжать руки.

Ей было страшно — так, как никогда в жизни. Кровь будто бы кипела в венах, не давая дышать.

Земля содрогнулась еще один раз, и маги ударили. Свет разлился над академией, и рев захлебнулся. Элиза услышала стон, словно невидимое существо, которое пробивалось к замку из-под земли, было тяжело ранено.

Над замком поднялась серая тень — горбатая, многорукая и многоглавая — и рухнула за гору. Чудовище ушло.

Элиза посмотрела вправо — Оберон опустил рамку. Кто-то из преподавателей поддерживал его; надо же, Элиза и не заметила, как к троице с рамками выбежали все учителя академии. Над двором разливалось золотистое сияние, и откуда-то из невообразимого далека донеслись торжествующие птичьи крики.

Землю толкнуло в последний раз, и стало тихо. Все кончилось. Студенты и преподаватели озирались по сторонам, пытаясь убедиться, что беда отступила. Над башенками кружились птицы, одно из окон скалилось выбитыми стеклами.

— Все? — прошептала Элиза.

— Все, — кивнул парень в сером. Долговязый, с какими-то невыразительными, смазанными чертами лица и рыжеватыми волосами, он вдруг сделался красивым, как архангел — радость озарила его, и Элиза поняла, что все это время он боялся, но смог спрятать свой страх так глубоко, что забыл о нем. — Все, лисичка. Не бойся.

Элиза шарахнулась от него, парень придержал. Он смотрел на нее без ненависти и злобы, лишь с любопытством — смотрел куда-то над головой Элизы, словно рассматривал вшитую нить.

— Не бойся, — с нажимом повторил он. — Никто тебя тут не обидит. Я Марк, третий курс.

— Что это было? — услышала Элиза. Студенты быстрым шагом шли мимо нее к преподавателям. — Землетрясение?

— Нет, — уверенно ответил Марк. — Это что-то ползло к замку из-за гор. Но не доползло, на наше счастье.

Одна из девушек обернулась на него, нахмурилась. Элиза почувствовала боль в ладони и увидела, что до сих пор держит Марка за одежду, и золотой значок старосты впивается в кожу. Она смогла разжать руку, и Марк сделал маленький шаг назад.

— Не бойся ты так, — с нажимом повторил он. — Ты у друзей… хоть и не веришь в это.

Элиза словно ожила — бросилась туда, где стояли преподаватели. Ненужные уже рамки валялись на земле, Акима вытирал пот со лба, и какая-то девушка в темно-синей мантии, с замысловато уложенной прической жадно пила из большой кружки. Ее руки дрожали.

«Где Оберон? — растерянно подумала Элиза. — Я его не вижу…»

В следующий миг она поняла, почему не видит — потому что смотрела выше. Оберон лежал на земле, Анри придерживал его голову, и от пальцев зельевара расплывалось зеленоватое облако тумана. Элиза вскрикнула, рванулась к ним, упала на колени рядом с Обероном.

Он был жив — но глаза были закрыты, а по лицу разливалась мертвенная бледность. Элиза сжала его леденеющую руку, дотронулась до щеки. Кажется, во дворе снова воцарилась тишина.

— Оберон? — позвала Элиза. Он не ответил, и Элиза с ужасом подумала, что ошиблась. Краем глаза она заметила рамку, которая раньше была в руках Оберона — обгоревшую, смятую.

Нет! Он не может умереть вот так, сейчас! Он не может…

— Оберон… — прошептала Элиза, чувствуя какую-то влагу у себя на лице и не понимая до конца, что плачет. Только бы он открыл глаза! Только бы он…

Зеленоватое облако стало гуще, окутывая голову Оберона, и Элиза увидела, как шевельнулись его губы, словно он хотел что-то сказать. Кто-то дотронулся до ее плеча; Элиза обернулась и увидела ректора.

— Вам лучше отойти, милочка моя, — произнес он. — Через вашего жениха прошла отдача от установок, может тряхнуть еще раз.

Кто-то из девушек всхлипнул. За спинами мелькнул Марк, вышел вперед.

— Отойдите, — с нажимом повторил Акима. — Потому что…

Он не договорил. Примроуз, новая знакомая Элизы, вдруг рухнула на землю и изогнулась дугой. Келли заверещала, отшатнулась; Примроуз стояла дугой, опираясь на затылок и большие пальцы ног, в распахнутых глазах плескался такой ужас, что было больно смотреть.

— Великий владыка… — прохрипела она. На губах выступила пена. — Великий владыка пришел на север. Он восстанет в пепле и крови, он оживит подземные…

Акима проворно скользнул к девушке и провел над ней ладонью. Примроуз обмякла на земле и договорила:

— …оживит подземные реки. Он наденет корону, которую у него отняли.

Глаза девушки закатились под веки, и она умолкла. Двор снова затопило тишиной — густой, мертвой.

***

Во тьме двигалось что-то тяжелое, бесформенное. От него веяло гнилым дыханием иномирья, и Оберон, вскидывая перед собой защитную рамку, подумал, что те, кто охотился за Элизой, не имели отношения к тому, что сейчас поднималось перед ним во весь рост.

Ни один маг не сумел бы призвать эту дрянь — такие не откликаются на зов. Она противоречила самой жизни. От невидимого, но ощутимого сгустка извращенного разума веяло такой ненавистью, что Оберон ощутил себя маленьким и беспомощным.

Сможет ли он оторвать этой твари голову?

«Вперед», — подумал он, и рамка вспыхнула в его руках. На мгновение он увидел перед собой то, что пробивалось к замку, успел удивиться тому, насколько его формы отличаются от всего привычного, нормального и разумного, а потом свет разлился в воздухе, и все исчезло.

— Оберон, — услышал он негромкий зов, полный отчаяния и тоски, и не узнал голоса. — Оберон… Вернись, пожалуйста.

За зовом пришло прикосновение — легкое, робкое, живое. Оберон почувствовал свою руку, и ощущение собственного тела вернулось. Он мог видеть, слышать, чувствовать, он смог выжить и спасти всех. Акима и Анри поддерживали ток энергии, а он направлял, и тварь, что рвалась к академии, разлеталась клочьями кровавого тумана. Солнце дотронется до них, и мерзость исчезнет.

Оберон открыл глаза, увидел над собой высокий потолок и кусочек окна в белой раме. Больничный зал академии. Он сразу же почувствовал, что рядом с ним человек, и этот человек улыбается светлой и счастливой улыбкой.

И Оберону тоже сделалось светло и спокойно. Та тьма, которую он запечатал в безвременье, ушла и никогда не вернется.

— Оберон… — услышал он и попробовал повернуть голову. Тело казалось заржавевшим механизмом, оно скрипело, ныло и не слушалось, но Оберон все же сумел изменить положение и увидел Элизу. Она сидела рядом с кроватью, держала его за руку и выглядела одновременно испуганной и радостной.

— Добрый вечер, Элиза, — проговорил Оберон. И голос-то у него был чужой, хриплый, словно изломанный. Элиза снова улыбнулась, погладила его по руке.

— Доброе утро уже, — сказала она, и в ее глазах проплыли теплые искры.

— Сколько же я тут провалялся? — удивился Оберон.

— Вечер и ночь, — ответила Элиза и потянулась куда-то в сторону. Оберон увидел сверкающий лоток, в котором красовалась добрая дюжина склянок; Элиза выбрала одну, смочила ватный шарик темно-синей жидкостью и осторожно дотронулась до его виска.

Сразу же стало легче. Воздух сделался свежее и слаще, а далекий звон в ушах отступил и растаял.

— Вы так тут и сидели? — спросил Оберон и понял, что ляпнул глупость. Конечно, Элиза была здесь, куда же ей деваться? Цепь не отпустит. Может быть, прилегла на одной из свободных коек, больничный зал был еще пуст. Кажется, у Оберона все на лице было написано, потому что Элиза нахмурилась и, вновь прикоснувшись шариком к его виску, ответила:

— Да, сидела. И не потому, что мы с вами связаны.

— А почему же? — весело осведомился Оберон, прекрасно понимая, что она не ответит. Так и случилось. Элиза сердито сверкнула на него глазами и ответила:

— Вы невыносимы.

«Да, — подумал Оберон. — Именно это я и ожидал».

Он не помнил, когда ему было настолько хорошо и спокойно.

— А вы прекрасны, — откровенно сказал он. — Но это не ответ на мой вопрос.

Элиза устало посмотрела на него. Бросила шарик куда-то вниз, в урну.

— Я испугалась, что потеряю вас, — призналась она. — Потому что кроме вас, у меня никого больше нет.

Она была такая хорошая, такая искренняя и чистая в эту минуту, что Оберон не мог не улыбнуться.

— Как думаете, — поинтересовался он, — я заслужил поцелуй красавицы за свои подвиги?

На щеках Элизы проступил румянец. Она быстро наклонилась к Оберону, бегло прикоснулась губами к его лбу и тотчас же отпрянула, словно ей сделалось страшно, и за этим страхом проступило что-то еще, незнакомое и важное.

— Вам нравится меня дразнить? — спросила Элиза, взявшись за очередной шарик.

— Нет. Мне нравитесь вы, — Оберон вдруг подумал, что страшно проголодался. Быка бы съел, и это только на закуску. — Как вы, Элиза? Смогли отдохнуть хоть немного?

— Нет, — ответила Элиза, задумчиво катая шарик в пальцах. — Оберон, я очень испугалась за вас. Вы лежали там, как мертвый. А потом еще Примроуз упала и стала пророчествовать, а у вас потекла кровь из носа…

Оберон нахмурился.

— Что она сказала? — спросил он, стараясь говорить спокойно и невозмутимо.

— Что великий владыка пришел на север. Он восстанет в пепле и крови, он оживит подземные реки, — ответила Элиза, взяв еще одну склянку, на сей раз с зеленоватым содержимым. — И наденет корону, которую у него отняли.

Собственно, ничего необычного не произошло. Девушкам с факультета предвидения как раз и полагалось пророчествовать. Едва заметный сквозняк скользнул к кровати, мазнул Оберона по плечам.

«Подземные реки» — это заклинание, которое Венфельд использовал, чтобы оживить свои зеркала. И от этого Оберону сделалось не по себе. Потому что если идти в своих рассуждениях до конца, то великим владыкой была Элиза. Это ведь она сумела воскресить давно умершее зеркало.

«Совпадение», — подумал Оберон, и тотчас же у него мелькнула мысль, что он просто пытается себя успокоить.

— Все в порядке? — встревоженно спросила Элиза, решив, видимо, что Оберон молчит потому, что ему плохо.

— Да, — кивнул он, стараясь придать себе максимально спокойный и беспечный вид. — Великий владыка взошел на престол по смерти матери, но он не на севере. Принц Эдвард будет хорошим королем, я надеюсь, но не понимаю, при чем тут пророчество.

— Может быть, оно касается принца Жоана? — задумчиво проговорила Элиза. — Он, кстати, заходил вас проведать. И Марк тоже…

Жоан? Может быть. Кабинет зельеварения соседствует с малой лабораторией, принц вполне мог повлиять на зеркало. Оно очнулось и показало прошлое того, кто стоял рядом, а не то, что имело отношение к воскресителю.

Да и пророчество, в конце концов, говорило о великом владыке. Разве Элиза королевских кровей? Да и Примроуз сказала бы «Великая владычица», если бы речь вдруг шла о дочери генерала Леклер.

— Какой Марк? — уточнил Оберон, хотя прекрасно знал, о ком речь. В академии был только один Марк.

— Ваш студент, — ответила Элиза. — Староста третьего курса. Когда все тряслось, я упала, а он меня поддержал.

Оберон понимающе кивнул.

— Вашу нитку почувствовал? — поинтересовался он, понимая, каким будет ответ. Чтобы Марк, да не ощутил оборотня рядом? Даже скованного серебром?

Кажется, румянец Элизы стал гуще. Она кивнула. Оберон вспомнил, что Марк, несмотря на скромные внешние данные, всегда пользовался успехом у девушек.

Но не настолько же он глуп, чтобы продолжить общение с невестой своего декана?

— Да, — ответила Элиза. — Я испугалась, честно говоря. Но он сказал, что я у друзей, и меня никто не обидит.

— Все правильно сказал, — согласился Оберон, подавив в себе неприятное желание оттаскать нахального мальчишку за уши, хотя Марк не успел сделать ничего плохого. — Давайте завтракать, Элиза. Позовете домовых?

— А как это сделать? — нахмурилась Элиза, и Оберон вспомнил, что у нее всегда были человеческие слуги.

— Просто хлопните в ладоши, — ответил он. — И скажите «Завтрак!»

***

Домового Элиза увидела в первый раз.

В отцовском доме и домах друзей их не было, а в академии домовые делали все, чтобы никому не попадаться на глаза. Элиза вспомнила рассказ Оберона о том, что, несмотря на давнее и близкое соседство, домовые недолюбливают людей. И сейчас, когда в больничный зал вкатились два лохматых шара, на спинах которых балансировал большой серебряный поднос с блюдами, прикрытыми крышками, Элиза испуганно ахнула и невольно поджала ноги.

Издали шары были похожи на ежей или лохматых котов. Серая ухоженная шерсть струилась мягкими волнами, от домовых едва уловимо пахло свежей выпечкой. Следом за ними с веселым лаем вбежал Пайпер, и Элиза ахнула и протянула к нему руки. Щенок запрыгнул к ней на колени, заворковал, лизнул в щеку.

— Хороший он у вас, — заметил Оберон. Шары домовых подпрыгнули, ловко поставив поднос на прикроватный стол, и Элиза услышала негромкое фырканье.

— Спасибо вам, — улыбнулась она, и домовые замерли. От их пушистых фигурок веяло искренним любопытством.

— Вот так дела! — негромко прогудел один из шаров. — Вежливая леди! Видал ты, братец, что деется?

Элиза удивленно посмотрела на них. Поймала взгляд Оберона — он смотрел с любопытством, словно Элиза проходила какое-то испытание, и проходила успешно.

— А что, тут нет вежливых леди? — поинтересовалась Элиза. Второй домовой подпрыгнул, крутанулся и раскрылся, встав на рыжеватые ножки в темных башмачках.

Он действительно был похож на кота: аккуратная мордочка, круглые ушки, белые усы. Элиза невольно улыбнулась — домовой выглядел очень милым, как плюшевая игрушка. Если бы Элиза была ребенком, то обязательно погладила бы его!

— Есть, — ответил он. — Но мало. Кушайте на здоровье!

— Спасибо! — сказала Элиза, домовой снова свернулся клубком, и Пайпер посмотрел на него так, словно это была знатная добыча, которую надо было схватить и притащить хозяйке. Домовые зафыркали, укатились, и Оберон весело заметил:

— Вы им понравились. Они редко с кем разговаривают. Просто делают, что им велено.

Подняв крышку с блюда, Элиза увидела яичницу с беконом и грибами и поняла, что страшно проголодалась. После землетрясения, когда Оберона принесли в больничный зал, она не могла думать о еде, а теперь как-то опомнилась. Да, уже утро, Оберон пришел в себя, а она голодна.

Элиза не заметила, как ее тарелка опустела. Оберон ел медленнее, и ей вдруг стало стыдно. Леди не должна молотить свой завтрак, как крестьянка, которая боится, что у нее отнимут скудную еду. Оберон ободряюще улыбнулся.

— Помните, вы сказали, чтобы я повторил свое предложение, когда буду видеть в вас именно вас, а не кого-то другого? — спросил он, и Элизе сделалось жарко, а потом сразу же охватило таким холодом, что она почти перестала дышать. — Ну вот, я повторяю.

Элиза отставила тарелку на стол. Неужели можно полюбить вот так, за несколько дней? Их связало заклинание, потом Оберон спасал ей жизнь…

Она вспомнила, как испугалась за него во дворе замка. Это был не то что бы страх — черная липкая тоска вползла в душу. И потом, когда Элиза сидела рядом с кроватью, когда уже ушел врач, и больничный зал погрузился в полумрак, она поняла, что не может потерять Оберона. В ней тогда тоже умрет что-то очень важное.

Была ли это любовь? Бог весть.

Элиза не успела ответить — в больничный зал вошел ректор, и она почти услышала легкий звон, словно где-то далеко лопнула туго натянутая нить. И наваждение ночи и страха сразу же исчезло.

Оберон устало улыбнулся, словно именно этого и ожидал.

— Доброе утро, дорогой мой! — Акима подошел к койке, поставил на столик маленькую бутылку из темно-зеленого стекла. На смуглой этикетке извивался дракон. Обернувшись к Элизе, ректор кивнул ей: — Доброе утро, миледи! Как наш больной?

— Быстрыми шагами идет на поправку, — весело сказал Оберон. Элиза заметила, что Пайпер смотрел на Акиму с очень недовольным, почти свирепым видом, который делал его милым и забавным. — А что в бутылке?

— Сарванийское вино! — с гордостью ответил Акима. — Берег его для особого случая и решил, что он уже наступил. Оно тебя подбодрит, я уверен.

Было видно, что это вино ректор буквально от сердца отрывал. Элиза слышала о его чудодейственных свойствах — редкий напиток был славен тем, что возвращал в раненую душу бодрость и радость. Оберон довольно улыбнулся и заверил:

— Сегодня же его попробую с хорошей закуской. Есть новости?

Акима взял стул, сел рядом с кроватью и сообщил:

— Для начала все финансовые проблемы академии полностью решены. Навсегда. То, что мы вчера изгнали и запечатали, оставило трещину в скале, и догадайся, чем полна эта трещина?

Оберон вопросительно поднял бровь.

— Неужели алмазами? — с сомнением предположил он.

— Именно! — воскликнул Акима. — Я уже подтвердил права академии на все, найденное на ее территории. Слышишь шум? Это Лаваль и Азуле орут согласным хором, что алмазы принадлежат министерству магии и образования.

Оберон рассмеялся.

— Теперь держитесь, господин ректор! — весело сказал он. — Нас станут грызть, а вас попробуют сместить.

Акима нахмурился.

— Я это прекрасно понимаю, — серьезно ответил он. — Такой лакомый кусок никто не выпустит из рук. Особенно, когда об этом узнает король Эдвард. Как там финансовые дела короны, плохи?

Оберон ухмыльнулся.

— А когда они были хороши? Может, нам стоит укутать трещину Скрываемой пеленой? — предположил он. Элиза решила, что это было какое-то заклинание.

— Я думал об этом, — кивнул Акима. — Одним словом, не залеживайтесь здесь, друг мой. Ваши таланты понадобятся всей академии.

По губам Оберона снова скользнула улыбка. Он покосился в сторону Элизы и спросил:

— А что там было за пророчество?

— Ха! — воскликнул ректор. — Вся академия о нем говорит. Оно о принце Жоане, это несомненно. И еще неизвестно, что принесет нам больше проблем, алмазы или великий владыка рядом с ними.

Элиза увидела, что Оберон вздохнул с облегчением, словно ожидал чего-то другого, и обрадовался, что ожидание не сбылось.

— Почему вы так уверены? — спросил он.

— Потому, что у него вспыхнул артефакт в экипаже, когда он сюда ехал, — ответил Акима. — Принца легко ранило, но кровь была. А экипаж — в пепел. Вот вам и восставший из пепла и крови. Что же до короны, то вы знаете, что абаринские владыки выбирают наследника из своих детей. Висен выбрал Жоана, но потом передумал.

Оберон нахмурился. Посмотрел на Элизу, и она почувствовала, что землетрясение было только началом их проблем.

— Мне кажется, у академии впереди только беды, — угрюмо заметил он. Акима кивнул и ответил:

— Редкий случай, когда я с тобой полностью согласен.

***

— Нет, господа, это нелепица! Форменная нелепица! Я слышал то, что сказала та бедная девушка, но разве же можно воспринимать это всерьез? Это бред, и ничего, кроме бреда!

Принц Жоан, которого вызвали в ректорат, вдруг сделался каким-то очень тихим и смирным. Элиза сидела на диванчике в углу, старалась не привлекать к себе внимания и думала о том, что за эти дни принц умудрился показаться с дурных сторон, и его нынешнее угрюмое смирение может быть только маской.

Оставалось понять, так ли это, и зачем он надел эту маску.

— Государь Висен ведь хотел сделать вас наследником абаринской короны? — уточнил ректор. Жоан, который до этого момента мерил кабинет быстрыми шагами, остановился и посмотрел на Акиму очень странным взглядом, словно ему вдруг сделалось очень страшно.

— Я не обсуждаю решения моего короля, — ответил он тем напряженным неживым тоном, которым обычно отвечают на плацу.

«Боится короля? — подумала Элиза. — Да, он и правда его боится…»

Она уже видела этот страх — в первых газетах, которые вышли после смерти государыни Раймунды, были дагерротипические снимки принца, и Эдвард смотрел с них с таким же выражением.

Оберон, который тем временем сидел за одним из столов и с хмурым видом перебирал бумаги, оторвался от желтоватых листков, пристально посмотрел на принца и произнес:

— Здесь вам нечего бояться, Жоан. Все, что можно было отнять, у вас уже отняли. И поэтому вы так себя вели, когда приехали в академию?

Принц уставился на Оберона с таким забавным удивлением, что Элиза прикусила губу, чтобы не улыбаться. А Оберон отложил свои бумаги, вышел из-за стола и совершенно дружелюбно продолжал:

— Вам уже нечего было терять. И уже не надо сохранять лицо, делая вид, что все в порядке. Плюс еще и общее магическое поле академии, которое ударило вас по голове. Поэтому вы и сорвались, вы ведь хотели быть принцем, а не сосланным ничтожеством, — он сделал паузу, наслаждаясь побледневшим лицом принца, и сказал: — Это ведь ссылка, Жоан? Вас отправили сюда для того, чтобы вы не мозолили глаза в Абарине? И чтобы ваши друзья успокоились и забыли о вас?

В ректорате воцарилась звонкая тишина. Акима смотрел на Оберона с нескрываемым восторгом. Скрипнула дверь, в ректорат сунулся было кто-то из преподавателей, но, оценив момент, решил зайти попозже.

— Да, — каким-то холодным надтреснутым голосом откликнулся Жоан, и Элиза убедилась, что он наконец-то снял маску. За обликом нахального светского щеголя с подвитыми светлыми волосами и слегка подведенными по абаринской моде глазами прятался усталый и сломленный человек — и ему уже не надо было скрываться.

«Сильно же его ломали», — с искренней жалостью подумала Элиза.

— То есть, это действительно ссылка? — уточнил ректор.

— Да, — Жоан запрокинул лицо к потолку, запустил руку в волосы жестом какого-то глубокого леденящего отчаяния. — Все верно, господин ректор. Он выбрал меня среди остальных сыновей. Меня, седьмого сына. А потом…

— Потом вы оказались намного умнее, чем предполагал ваш отец, — сказал Акима. — И он решил, что умный сын заберет корону раньше, чем отца призовет Господь. Верно?

Жоан кивнул. Прошел по ректорату, сел на диван рядом с Элизой и вроде бы даже не понял, что она сидит рядом.

— Но вы не имели злых умыслов, — ободряюще сообщил Оберон. — Будь иначе, вы бы вели себя по-другому. С самого начала были бы славным дружелюбным парнем и искали бы новых друзей и сподвижников среди магов — а вы сорвались. Не выдержали, потому что слишком долго терпели и молчали, соглашаясь с решением вашего отца.

Теперь Жоан был не бледным — каким-то посеревшим. Лицо обрело то тяжелое выражение, которое уместно было бы на статуе над могилой. Он ничего не ответил, только кивнул.

— Почему вас сослали именно в академию магии? — поинтересовался Оберон. Элиза невольно заметила, что Акима позволяет ему вести линию допроса — а это был именно допрос.

— Потому что он надеется, что я здесь сдохну, быстро и мучительно, — ответил Жоан, и по его губам скользнула нервная болезненная усмешка. — Я не владею магией, но она влияет на меня не так, как на остальных безмагов. Начинаются головные боли, потом кровь идет носом. Лейб-медик полагал, что через неделю постоянного контакта с магией у меня случится кровоизлияние в мозг. Не с гарантией, разумеется, но такое предположение было.

Акима и Оберон посмотрели друг на друга, оценивая ситуацию.

— Почему вы не рассказали об этом сразу? — мягко поинтересовался Акима.

— Потому что не знал, можно ли вам верить, — ответил Жоан. — И надеялся все-таки прожить подольше, пусть и с головными болями. А выкладывать все с порога, чтобы умереть в первый же день, если отец успел пообщаться с вами… нет. Я так не хочу.

Он помолчал и добавил:

— Лучше быть живым наглецом, чем мертвым мучеником за свободу отечества.

Элиза невольно дотронулась до его руки, словно хотела утешить. Принц растерянно посмотрел на нее, его брови дрогнули. «Он хороший человек», — с искренним сочувствием подумала Элиза.

— Отец узнал бы, что я хамлю преподавателям и вызываю их на дуэли, — продолжал Жоан. — Что я обычная светская дрянь, для которого все, кроме него, грязь под ногами. Так, собственно, у нас и принято. Это успокоило бы его… возможно, дало бы мне какие-то шансы. Не на корону, нет. Просто выжить.

Оберон снова улыбнулся, и Элиза в очередной раз подумала, что ему очень идет эта улыбка.

— Что вы хотели изменить, Жоан? — поинтересовался он. — Отменить крепостное право? Уравнять всех со всеми?

Принц кивнул.

— Это в первую очередь.

Акима рассмеялся. Прошел в угол, к металлическому шкафчику, и провел ладонью над замком — дверца открылась с мелодическим звоном, и ректор извлек из темных недр шкафчика медальон: прозрачный камушек на золотой цепочке.

— Вы мне нравитесь, молодой человек, — заявил ректор. — Вот сейчас вы настоящий, вот сейчас вы достойный. Держите.

Жоан удивленно взял медальон, и Акима добавил:

— Наденьте и носите, не снимая. Это Слеза Праматери, редкий камень. Он прикроет вас от магического поля академии. Отделит от него, скажем так.

— Благодарю вас, — прошептал Жоан, всматриваясь в игру света в камне, и на его сером лице наконец-то появился румянец, словно из глубины страха пробилась жизнь и надежда.

— Господин ректор! — воскликнула Элиза звонким шепотом. — А этот камень может разделить нас с господином деканом? Разрушить ту цепь?

Надежда нахлынула на нее соленой волной — это было настолько радостно и больно, что Элиза едва не расплакалась. Оберон смотрел на нее, и она не поняла его взгляда.

Он будто бы не хотел, чтобы цепь разрушилась. Неужели ему нравилось быть привязанным к своему приобретению?

— Может! — беспечно ответил Акима, и глубокая морщина пролегла по переносице Оберона. — Но при этом он убьет вас обоих, ваше заклинание лежит слишком глубоко. Так что просто подождите. Ни за что не поверю, что вам настолько неприятно находиться рядом!

Элиза смущенно опустила глаза. Оберон улыбнулся.

— Вам придется потерпеть меня еще какое-то время, — с привычной улыбкой заметил он.

«Вы невыносимы», — хотела сказать Элиза — и почему-то не сказала