16. Дамиан

—Молчишь, предательница? Я так и знал!

—Хватит, Дами! —произносит Полина трясущимся голосом. —У нас должен был родиться общий брат, или сестра! Теперь мы никогда не узнаем.

Сказанное ею настолько объёмно, что я слышу лишь звук, но не могу вместить в себя смысл.

Так и стою, получая холодными каплями по раскаленной голове, и пытаюсь выдавить хоть что-то в ответ.

—Че несешь? — разносится где-то в районе груди, говорить громче я не в состоянии.

—Моя мама и твой отец… они, — Полина закусывает губу, подбирая выражения.

—Говори!

—Мама забеременела от него, а он… он заставил ее избавиться от ребенка.

—Хуйню не придумывай, — говорю металлическим голосом. —Ты меня совсем за идиота держишь?

Полина обнимает себя руками, укрываясь от холодных порывов ветра, и смотрит на меня глазами, полными жалости.

Жалости ко мне.

Ноги врастают в балкон, руки виснут плетьми, а грудину сдавливает так, что само дыхание причиняет мне боль.

Она не врет. Она, блядь, не врет.

—Какого хрена ты так смотришь? — выпаливаю, ощущая, как тело начинает неметь.

Она не отвечает, и это молчание красноречивее любых доказательств.

В ее не по возрасту уставших глазах покоится давно пережитая боль принятия.

Ощущения начинают догонять мое сознание, и по позвоночнику проносится колючий озноб.

—Этого быть не может! Блядь, скажи, что ты шутишь!

—Я бы хотела этого больше всего на свете, Дами… Все бы отдала за это, — шелестит она.

Баженова остается спокойной, не считая одинокой слезинки, которая блестящей дорожкой спускается по ее щеке, но Полина быстро стирает ее рукавом, вскидывая подбородок.

Сквозь общее онемение начинают пробиваться первые искры осознаний: резкое решение отца Полины расторгнуть бизнес, за раздел которого он взялся с особой жестокостью, мои родители на грани развода, утверждающие, что это все последствия стресса, нынешняя неприязнь мамы к бывшей подруге… Настойчивые просьбы отца не поддерживать общение с Полиной.

С каждой новой мыслью меня накрывает волной гнева и непринятия.

—Почему я ничего не знал? Почему? — выкрикиваю так, что Полина ежится.

—Ты и не должен был. Никто не должен был, — она делает шаг ближе и мягко берет меня за руку. —Когда мы съезжали из дома, я кое-что нашла. Мама тогда уже очень болела, а мой отец занимался тем, что воевал с твоим, лишаясь последнего имущества. Мне пришлось разбирать вещи самой, и я наткнулась на документы, которые не предназначались для моих глаз.

Полина делает паузу, будто спрашивая разрешения продолжать.

—Это были медицинские выписки. Естественно, в пятнадцать лет я просто скинула их в коробку, не читая. Я сделала это позже, в очередной раз сидя у нее в палате. Отец отказывался заниматься лечением мамы, он был одержим ненавистью и разделом бизнеса. А я не понимала, что происходит, Дамиан! Почему он отвернулся от мамы…

Ее прикосновение к моей руке ослабевает, и неосознанно я перехватываю ее ладонь, не давая ей отстраниться.

—Я сидела и обмахивалась этой карточкой, как веером, — из нее вырывается болючий смешок, в котором нет ничего от веселья, —а потом открыла ее и начала читать, наткнувшись на страшное слово «аборт».

—Причем тут мой отец? — вырывается из меня с тупой надеждой, что беременность возникла как-то сама по себе.

—Мне мама рассказала. Вернее, я заставила ее… выпытала! Я кричала на нее, — Полина всхлипывает от тяжелых воспоминаний. —Я злилась, что меня держали за идиотку, не рассказывая, с чего начались ее проблемы со здоровьем. Я недоумевала, зачем они с папой скрыли от меня беременность, да еще и избавились от ребенка! Я бы все поняла! Всё!

Железная Пчёлка не выдерживает и начинает плакать, разрывая и мое нутро тоже.

—Только вот беременна она была не от папы! Оказывается, у них с твоим отцом случилось это… В одну из поездок, приправленных пышными гуляниями и алкоголем. А, может, и не в одну! Было так отвратительно это слышать! — Полина кривит губы. —Мама тогда так плакала, ведь я была очень груба с ней. Под моим давлением она призналась, чей это был ребенок, и даже сказала, где находится ДНК-тест. Это был наш предпоследний разговор… Через два дня она умерла.

—Какая потрясающая ложь! — бросаю ее руку, надменно хмыкая.

Возможно, во мне еще плещется виски из кондитерской. Илай с Яном от выпивки отказались, поэтому все стаканы отправились в наши с Филом желудки. А, возможно, дело не в детской дозе спиртного, а в том пиздеце, который я сейчас чувствую.

—Мама не хотела лишаться ребенка, пусть и случайного, Дамиан! Это он ее заставил, понимаешь… на опасном сроке. Оттуда начались осложнения, которые привели к… —она замолкает. —А мне врали, что у нее была плановая женская операция, которая спровоцировала воспаление…

—Ну и семейка… — выдает мое эго, затыкая ее по полуслове. Не выдерживаю.

Полина вспыхивает:

—Я не оправдываю маму, Дамиан, и мне жаль папу. Это сломало его, ты сам знаешь. Когда все всплыло, он пустился в загул, пытаясь отомстить. Притащил домой какую-то женщину сразу после похорон мамы, начал пить по-черной. Он и от меня отвернулся, будто я тоже участвовала в изменах. И это больно! — она беспомощно всплескивает руками.

—Ни одному слову не верю, — сплевываю под ноги, прекрасно понимая, что, когда я спущусь с этой крыши, как прежде уже не будет.

—Я понимаю, так правда легче. Я не хотела втягивать тебя в это. Именно поэтому я ненавижу алкоголь и все, что люди творят под его действием, и считаю, что тебе нужна помощь.

—Отвяжись с этим, — рявкаю только потому, что долбанная Баженова права. Я прямо сейчас собираюсь опрокинуть в себя горючки и упасть в беспамятстве, а проснувшись, забыть об этом разговоре.

—Как знаешь. Зато теперь ты в курсе, какая хреновая у меня семья. Была. Главное, чтобы твоя была счастлива, Дами. Чтобы виноградники плодоносили, родители улыбались друг другу за ужином и совесть не мучила. А теперь уходи! — она указывает мне рукой на окно.

Отец! Нет, он бы не сделал такого…

—Уходи, я сказала! — улавливаю голос Полины будто сквозь толщу воды.

И я ухожу.

Путь до колоннады, где курят пацаны, практически не осознаю.

Помню только, как запускаю сорванный с Полининой руки фитнес-браслет в ухмыляющуюся рожу Захарова, который теперь снова двигается вместе с нами.

—Баженова — моя, — все, на что хватает сил.

—Вы встречаетесь? — Ян задает вопрос, в котором уже звучит издевательское «я же знаю, что нет».

—Подойдешь к ней еще раз — челюсть сломаю.

—Теннисной ракеткой? — ухмыляется он. —Я в нетерпении, друг мой. А пока мы с ней договорились о встрече.

—Не лезь, Захарыч, — добавляет Фил, выпуская струю дыма.

—Я предупредил, — кидаю через плечо, не имея сейчас никаких сил бороться.

Впереди меня ждет самый сложный в моей жизни разговор с отцом. Пускай он все опровергнет.

Курить и общаться я не задерживаюсь, под дождем шагая сразу к парковке.

—Брат, че опять? — меня догоняет Фил, остальным похуй.

Белорецкий в принципе на себе сконцентрирован, а с Яном у нас давно напряженка.

—Куда за руль, мы пили! — тормозит меня Абрамов. —Стоять, блядь.

Упрямо продолжаю движение, не зная, что ему ответить.

Что мой отец изменял матери? Или он и сейчас изменяет? Что он хладнокровно заставил теть Аню избавиться от ребенка? Что меня все это время обманывали? Как моя мать все еще с ним, если в курсе? Как Полина это все одна пережила?

Вопросы сгустком тошноты подкатывают к горлу, и меня выворачивает прямо на лужайку.

Фил отбирает у меня ключи от машины и куда-то тащит.

Я же достаю из кармана телефон и непослушными мокрыми пальцами набираю сообщение Полине.

---

Естественно, выслушав мою надрывную речь об отце, Абрамов никуда меня не отпустил.

Даже звонить бате запретил, отобрав телефон, поэтому ответ от Полины на свое всклокоченное: «Я хочу увидеть тест!» я получаю только утром следующего дня.

И ответ этот — молчание.

Молчание, блядь!

Пусть Пчела заливает мне, что писем не получала, но мне знаком ее фирменный почерк под названием игнор.

—Ты в порядке? — Абрамов бухает на стол два стакана с горьким кофе.

—В обратном, — тру лицо руками, оглядывая комнату парней.

Походу, блять, пора переезжать в общежитие.

С тех пор, как Баженова здесь, отъезды в квартиру стали невозможными: то к ней тянет, то я в сопли.

—Теперь слушай сюда: если все, что рассказала Полина, правда, то отец пошлет тебя после первой же предъявы, Буш.

—Он ответит, — упрямлюсь. Наше с папой общение всегда было доверительным. Кажется…

—Ха, он столько лет скрывал залёт и аборт, и дальше будет. Ему нахрен не сдалось, чтобы ты в его личную жизнь лез, — Фил отхлебывает напиток и кривится, —поверь моему опыту. Когда мой батя новую мать решил мне представить — его отцовской вежливости хватило ровно на одну мою истерику. Затем меня послали, объяснив, что я еще сосунок, чтобы его жизни учить.

—Пиздец… — заключаю, вспоминая состояние Абрамыча после переезда деканши и Майи к ним в дом.

Тогда-то он и ушел в себя, а утешением было общение с Линой, которая сгинула в небытие.

—Так что, Буш, оставь свои детские фантазии на тему откровенных разговоров. Прощупай почву сначала.

Понимаю, что не спеша щупать почву точно не выйдет, меня разрывает на куски, а кровавые ошметки по сторонам разлетаются.

Он мне, шестнадцатилетнему пацану, запретил общаться с Полиной, зная, что это моя первая, блядь, вторая и третья любовь!

Мне кажется, я влюбился в нее еще тогда, когда при ее появлении соску выплюнул, пытаясь казаться старше и самостоятельнее.

Родители долгие годы отучить не могли, а слюнявая и беззубая малышка Баженова — справилась.

В ее присутствии мне всегда хотелось быть лучше, и в подростковом возрасте я уже точно знал, что для меня это не просто дружба семьями, не просто, блядь, общие хобби и интересы.

Я втрескался. Втрескался, и был уверен, что это взаимно, поскольку она доросла до того возраста, когда люди начинают проявлять первую романтическую симпатию друг к другу.

Пчела на пару лет младше, поэтому своего первого поцелуя мне пришлось ждать долго, и я принципиально хранил «верность». Пока друзья сосались и лобзались со сверстницами, я томился в ожидании.

Примерно когда Пчеле стукнуло четырнадцать, мы как всегда зависали в нашем саду, пока родители тусили у нас на очередном праздновании… Сука, теперь даже думать мерзко о том, что происходило на самом деле на всех этих встречах.

Из домика на дереве мы уже выросли, на прогулки в компаниях по району мелочь еще не пускали. Так и сидели на лавочке-бревне под раскидистой ивой, болтая ногами и слегка соприкасаясь плечами.

Было лето, самый зной, и оливковая кожа ног Полины так красиво переливалась на солнце.

—Смотри, — сказала она, проведя коготком по своему загару чуть выше колена. —Я могу нарисовать сердечко.

И действительно, на коже остался четкий след.

—Больше похоже на задницу, — гыкнул я, а потом подставил ей свое колено, задрав шорты.

—Вот тебе ее и нарисую! — хихикнула она, и принялась выписывать круги острым ногтем, запуская мелкую щекотку по всему телу.

До этого момента мы считались просто друзьями. Но потом, в порыве первых подростковых гормонов я перехватил ее горячую руку и потянул на себя, неуклюже впечатавшись губами в ее пухлые губы. Такие мягкие и ароматные.

Сначала мы замерли, осознавая происходящее, а потом Поля прикрыла глаза, позволяя мне поцеловать ее. Аккуратно, скромно и, блядь, нежно…

Она пахла сладким блеском для губ, который очень быстро стерся под моим неумелым напором.

В дом мы возвращались раскрасневшиеся и с еще одним секретом на двоих среди сотни других историй, которые мы доверяли друг другу.

Мы ничего не обсуждали, только многозначительно переглядывались, приветствуя другую реальность, в которой мы «дружим». Тогда было модно называть это так…

Мое сердце билось в новом ритме, а кадык ходил от гордости, ведь я только что по-настоящему поцеловался.

Пусть позже, чем остальные, но такова была пацанская цена за настоящую принцессу.

В тот день мы еще не знали, что пиздец уже подкрался, и нам больше не доведется увидеться.

Отец обрезал наше общение, развернув боевые действия с Баженовым, а мама подлила масла в огонь, упомянув, что видела Полину с «ее новым мальчиком».

К тому моменту я уже получил чокер с пчёлкой назад в одном из конвертов и решил, что с меня хватит, послав предательницу нахрен вместе с ее Никитой.

Надо ли говорить, что потом меня понесло по всем знакомым и не очень девушкам?

С каждым моим годом аппетиты росли, а связей становилось все больше. Я легко получал все, чего хотел, не чувствуя ни-че-го…

Пытался утолить черный голод, который априори невозможно насытить кем-то другим.

Только теперь меня мучает вопрос. Где ебаные письма? И был ли, сука, этот Никита?

—Буш, ты здесь? — Фил щелкает пальцами перед моим отсутствующим взором.

—А? Да…

—Я говорю, хуйни не твори, сделай умнее, если хочешь разобраться.

—Филыч, у нас мог бы быть общий ребенок… ну, то есть, брат или сестра, —опускаю голову, зарываясь пальцами в волосы и прикрываю глаза. —Думаешь, мать в курсе?

—Думаю, да. Моя точно знала, что батя с Ясногорской гуляет, но хавала, — разочарованно цокает языком Абрамов, а потом идет к раковине и выливает туда коричневую жижу. —В кафе закажу…

—Я домой поеду, — заключаю, —хочу видеть лица родителей. Я сразу все пойму…

—Ты недооцениваешь наших стариков, Буш, там, где мы учились — они преподавали.

—Это ты про свою мачеху-деканшу? — парирую.

—Ну ты и урод, Дамиан! —горько хохотнул Фил, —Пошли, нормального кофе выпьем… — это предложение прозвучало более радостно.

Мне нравится, что Абрамов начал отходить от произошедшего, постепенно превращаясь в самого себя. Взвешенного, мудрого, видящего людей насквозь.

Возможно, позже и мне удастся, потому что сейчас абсолютное ощущение, что я только начал приближаться к горлышку взбесившейся мясорубки.

Зато Фил стал чаще улыбаться, и, кажется, он начал понимать, что пропавшей подруги уже не вернуть, и нужно жить дальше.

Впрочем, этот вывод быстро отправляется в топку, поскольку в дождливом дворе Альдемара мы встречаем её… девочку, получившую освободившийся грант Лины.