33. Дамиан

Злюсь.

Я обыскал уже всю долбаную Академию: чердак, библиотеку, каждую лекционную, кондитерскую и даже обсерваторию, но Баженову словно осенним ветром сдуло.

У ректора я провел несколько долгих часов, к нам пришел полумертвый Роман Александрович и умолял меня не свидетельствовать против Илоны. В какой-то момент этот суровый мужик, перед которым даже мы особо не выебывались, начал опускаться на колени…

На колени, блядь. Ради дочери.

В этот момент меня размотало. Даже Илая, зло во плоти, повело. У него отношения с батей хреновейшие, как теперь и у меня, так что мы оба знатно охренели.

Илона, гнида безмозглая, натворила дел, а отец ее унижается. Из любви к своему чаду, каким бы оно ни было.

На душе — тлен. В башке — полное переосмысление.

Отношений. Семьи. Своей роли в собственной жизни.

Мне нужна моя Жужелица.

Нахожу Баженову только к вечеру, наконец догадавшись, что после стресса ей захочется побыть одной.

Пробежка.

Выхожу на беговой трек, и, сунув руки в карманы, ожидаю ее приближения.

Точка вдалеке — это точно она, узнаю по ярко-красному худи, который мы вместе выбирали накануне.

Дубак, сырой ветер и ранние сумерки, а это чудо понесло на пробежку.

Завидев меня, Полина замедляет темп и вскоре переходит на шаг, застревая посреди разделяющей нас дистанции.

Не хочет приближаться. Понимаю. Я бы тоже не хотел.

Стартую с места, шаги ровные, хотя самого прилично потряхивает внутри.

Оттолкнет же. Не примет.

—Уходи, — доносится, как только я захожу в зону слышимости. —Просто уйди…

Беру ее лицо на зрительный прицел и сокращаю расстояние, языком тела транслирую уверенное «нет» на ее просьбу.

Приближаюсь к ней и врастаю ногами в покрытие. Между нами несколько сантиметров и тяжелое молчание.

Сканирую ее зареванное лицо. Стараюсь без нажима.

Приподняв подбородок, смотрит в ответ. В ее взгляде нет вызова, искры и задоринки. Даже претензии нет.

Жизни, блядь, нет.

Хмурюсь и разом притягиваю ее к себе.

Холодное лицо врезается в мою шею, я жму Полину обеими руками, собрав в кольцо.

—Отпусти… — мычит бессильно.

—Своё не отпускают.

—Да что ты говоришь? — толкается ладошками в грудь, но бесполезно. —Ты готов был меня, как использованную кем-то другим салфетку, вышвырнуть!

С такой болью выдает, что ни одного моего слова не хватит, чтобы ее унять.

—Прости. Прости меня. Прости за то, что смел усомниться в тебе. Думал, сдохну от одной мысли, что ты не меня выбрала…

Сдавливаю еще сильнее, утыкаюсь носом в ее влажный висок и вдыхаю до одурения.

Вместе с медовым ароматом на языке оседает горечь и проваливается внутрь тягучем дёгтем.

Пчела вибрирует то ли от беззвучных рыданий, то ли от холодного накрапывающего дождя, а я хуй знает, что говорить и делать.

Завожу руки под ее капюшон, накрываю затылок и вжимаюсь поцелуем в лоб. Припечатываю губами так, будто клеймо обладания поставить хочу. Чтобы все, нахрен, видели.

Покрываю поцелуями ее лоб, напряженные брови, прохладный нос.

—Дамиан, — отодвигает меня. —Мне кажется, ничего уже не исправить…

—Не говори так, не говори, Поль, — спускаюсь ниже.

Прикладываюсь губами губам, раздавливая ее дальнейшее сопротивление.

Не целую. Просто соединяюсь. Хочу, чтобы чувствовала меня. Я здесь и для нее.

Хотя сейчас ее мягкие пухлые губы больше нужны мне. Как обещание. Как подтверждение, что не все в этом мире разваливается на куски.

Отстраняюсь и заглядываю в зеленые глаза.

—Фил показал мне видео… — констатирует хрипло.

—Вершить теперь?

Молчит.

—Веришь? — повторяю уже с напором.

Вжимает голову в плечи, а затем нехотя кивает.

—Мне стоило понять, что ты был не в себе…

—Никто бы не понял. То, что что ты видела в клубе — не подлежит оправданию, но ничего не было… Ничего! — мой голос гудит, как электробудка. Кажется, если сейчас замолкну, то упущу момент. —Я долбоеб в целом, Поль, но я скорее бы в могилу лег, чем тебя предал.

—Ужасное сравнение…

—Прости.

Зажимаю ее затылок через ткань толстовки, другой рукой сгребаю талию, растираю обмякшую спину.

Трусь своей обросшей щекой о ее бархатную кожу. Толкаюсь носом в скулу. Веду себя, как псина, которая выпрашивает прощения после того, как изорвала диван вхламину.

Только вместо дивана — душа.

—Боюсь, у меня не осталось сил на доверие, — выдыхает она.

—У меня хватит на нас двоих…

—Наверное, рано нам в любовь играть, Дами… Раз Ян с Илоной нас вдрызг разругать способны.

—Это я виноват. Целиком и полностью. Ты слишком нежная и невинная для всей этой грязи. Я больше никогда и никого к нам не подпущу. Им всем пиздец! — рублю каждую фразу.

Полина утыкается лбом в мое плечо, и я ловлю это маленькое движение навстречу. Нахожу ее руки, что беспомощно повисли по швам и накрываю ладони своими, согревая.

—Пойдём отсюда, трясешься уже вся, — не разрывая контакта, тяну ее за собой.

Шагает. Уже хорошо.

—Что будет с Илоной? Ты… подашь на нее в суд? — говорит после некоторой паузы.

Не отвечаю, наблюдая за ее реакцией.

До красных точек перед глазами жажду раскатать Малиновскую вместе с Захаровым так, чтобы собственные родители их стыдились, но догадываюсь, что скажет Полина…

—Мне так жалко было Романа Александровича, — произносит ожидаемо. —Он так смотрел на свою дочку, будто прямо в конференц-зале умирал от стыда… Его тоже уволят?

—Да.

Тяжело выдыхаю, видя, как ее глаза наполняются новой волной слез.

—Но разве родители могут отвечать за все, что творят их дети?

—Здесь другая игра… Подрыв репутации Академии, утрата доверия к его педагогическим способностям, плюс — символическая жертва. «Очистить» себя в глазах пострадавшего, не прибегая к общественному резонансу.

—Типичный Альдемар… Репутация, резонанс, замалчивание… — она обнимает себя, пряча кисти в объёмные рукава. —Здесь есть хоть что-то человеческое?

Вопрос скорее риторический. Конечно же, нет.

—Насчет Илоны — я не стану подавать иск. Ее отчислят, отца уволят.

Для ее семьи — это достаточный позор. Пусть уматывает нахер в свою провинцию, где ей и место. Доказательства останутся со мной на долгие годы, если вздумает сунуться сюда снова.

—Благосклонность моя только из-за слез Малиновского… — уточняю для Пчелы.

—Он что, плакал? — охает Полина, а потом вдруг всхлипывает вперемешку с нервным смешком. —Теперь у меня даже научного руководителя не осталось.

Ее слезы не похожи на нытье. Они похожи на надлом. Когда сильный человек не выдерживает, и рвет все плотины.

—Он не может остаться?

Ну вот. Чего я и ожидал.

Поэтому сегодня оставил ректора в подвешенном состоянии, взяв день на раздумья по поводу всей ситуации, решение озвучу им завтра. Без дурмана в башке.

—Я что-нибудь придумаю, Пчёлка. Но это завтра, а сейчас я забираю тебя к себе.

—Неподходящее настроение, не находишь? — вытирает щеку рукавом.

—Хуевое, согласен. Но я сварганю нам ужин, мы поедим и сразу станет лучше, — притягиваю ее за плечо. —Надо пользоваться, пока у меня есть квартира…

—О чем ты?