Глава 67

Следующие дни прошли, как в бреду. Почти ничего не помню.

Что-то делала, о чем-то разговаривала, иногда кое-что ела. Запирала на замок мысли, чувства, душу. Пряталась от самой себя — и от воспоминаний. Что все чаще и чаще каленым железом жгли мою память.

Дженни приехала на несколько дней со мной — но я взяла с нее обещание, что она как можно скорее вернется обратно в Академию. К учебе, к планам по выращиванию семечка Замка золотой розы и к Олаву, который берег его до ее возвращения. Счастливые до безумия глаза сестры, когда она забывала временами о моих бедах и погружалась в мечты, служили мне единственной отрадой.

Папа пытался что-то выговаривать мне дома — на тему того, что отправил, называется, дочек учиться… и месяца не прошло, одна уже замуж собирается, зато другая успела каким-то образом организовать себе несчастную любовь всей жизни. Но потом мама смотрела на него как-то по особенному, он махал рукой и прекращал попытки до меня достучаться. Безразличие стало моей опорой и самым надежным щитом от эмоций, что грозили разорвать на части.

Даже когда бабушка, старая графиня Винтерстоун, принималась за обедом рассказывать о свежих новостях из-за моря — каком-нибудь очередном стихийном бедствии или о том, как наводнение добралось до новой рыбацкой деревушки у нас в Королевстве на восточном берегу, я могла выдавить из себя лишь жалкие крохи сочувствия. Будто эмоции выпускали из меня по капле, и я почти уже была пуста.

Однажды вечером я сидела в нашей с Джен старой комнате в башне и думала, чем бы заняться. Решила перебрать вещи в шкафу, это занятие меня успокаивало. Много мелочей из детства хранилось в его пыльных глубинах — мы с Джен всегда запрещали слугам касаться этих сокровищ.

Мой взгляд упал на форменное платье. Запыленное, потрепанное… надо бы отдать почистить. Или вообще выбросить.

Я стала проверять карманы — на всякий случай.

В правом мои пальцы нащупали что-то круглое и твердое. Я вытащила это на свет — и увидела косточку. Простую персиковую косточку.

Снова непрошенные слезы показались на глазах — а ведь я думала уже, что все их выплакала. Что ж… надо, наверное, выбросить это вместе с платьем. Как я и боялась тогда, стоя под этим деревом — плоды нашей любви так и упали в грязь, хрупкие ветви не выдержали непосильной тяжести.

Но разжать судорожно сжатых пальцев, цепляющихся за эту глупую косточку, как за драгоценность, не вышло. Почему?

Я бросила взгляд на запястье и увидела, как ярче проступает рисунок паучка. Он прятался обычно при чужих, но мне на глаза как правило с готовностью появлялся. Спасал от тревожащих и неуместных мыслей. Вот как эта.

Но пришедшая откуда-то из глубины памяти мысль была слишком важной. Неожиданно мне не захотелось прогонять ее, стирать без следа.

Эта косточка… он ведь обещал посадить персиковое дерево для меня когда-нибудь? Но зачем… зачем давать такие глупые обещания тому, кого собираешься предать?

Паучок мигнул матовой вспышкой — и одна из его лапок исчезла, растворилась.

Маленькой теплой искрой мелькнуло воспоминание — о теплом саде, залитом весенним солнцем, об одуряющем запахе персикового цвета… о сильных руках, обнимающих меня, о губах, говорящих без слов… что? Что они говорили мне?

Я вздрогнула, когда дверь распахнулась, ударив бодро о стену, и в комнату ворвалась Джен в сопровождении Светлячка. Наш огромный полосатый лохматый пес, который только недавно вернулся из своих ежегодных похождений по Нижнему миру, куда его провожала тетя Эмбер своей портальной магией. Нагулялся, похорошел, взбодрился — и успел жутко соскучиться по хозяйкам, что и демонстрировал нам периодически тяжеленными мохнатыми обнимашками.

— Эм, ну что ты киснешь! Идем, миссис Торнвуд пирожков напекла! С клубникой!

В этом Замке каждый пытался меня развеселить на свой лад. Я не представляла, как можно объяснить любимым людям, что я уже в порядке. Буду просто жить так, как и жила все восемнадцать предыдущих лет.

— Ну вот и отправляйтесь со Светлячком дегустировать! Если после него мне один пирожок останется, можешь захватить. Я не очень люблю сладкое. И давай уже вещи собирай скорее! Завтра чтоб никаких новых отговорок. Возвращаешься в Академию, или я с тобой не разговариваю. — Я решительно захлопнула шкаф и бросила платье на постель. — В конце концов, вам еще столько дел сделать. Список гостей, наряды, букеты… что там еще бабушка диктовала.

Джен плюхнулась на свою кровать напротив и обняла за голову Светлячка, который немедленно уселся на пол у ее ног, вывалив язык и счастливо пыхтя.

— Эм… я не верю, что это со мной происходит. Что это все на самом деле! Даже папа не был против. Он вообще по-моему не удивился. Я что, единственная, кто в шоке от всего происходящего?

— Да, — улыбнулась я.

Джен помолчала, но удержаться не долго смогла. Когда человек счастлив, счастье тоже выливается из него, как тесто из кадушки.

— А тебе не кажется, что все слишком быстро?

Я закатила глаза.

— Дженни, ты меня убиваешь! Быстро — это про кого угодно, только не про вас. И хватит уже волноваться! Вы замечательные. Самые лучшие. Вы будете самой счастливой парой на свете. Тебе даже учебу не надо бросать! Леди Сводница вам специальные преподавательские покои выделит — в каком-нибудь крыле подальше, чтоб никто не мешал…

Щеки Джен стремительно пунцовели. Она упала ничком на кровать и спрятала лицо в подушке. Пробормотала глухо:

— Прости, что я так счастлива.

Я не ответила.

Просто смотрела на то, что машинально вытащила из левого кармана форменного платья, пока продолжала его осмотр во время разговора с сестрой.

Засохший пепел развалился горсткой пепла у меня на ладони. Я увидела два тонких кольца из темно-серого металла в черных разводах. Странного металла, но очень красивого.

Из такой стали был выкован его меч. Обоюдоострое, опасное оружие. Которое он ковал своими руками.

— Ох, Эмма… это же… — Дженни во все глаза смотрела на меня. — Я знаю, что это! Извини, ты просила никогда о нем не вспоминать… Но я не могу промолчать о таком. Морвин как-то раз спрашивал у меня, какие в нашем мире брачные обычаи. Я еще дико обрадовалась и все-все подробно рассказала — ну тебе, естественно, ни гу-гу… а значит, когда он уходил в свой мир первый раз, он успел…

— Хватит! — я вскочила. — Ни слова больше. Это уже не важно.

Я вылетела в коридор, прижалась к стене в полутьме. Ладонь холодила упрямая сталь, которая не хотела замолкать так просто — и терзала, терзала меня смутными сожалениями и тревогами.

А еще — странными вопросами, на которые я не находила ответа.

Зачем бы он стал ковать эти кольца, если хотел просто меня использовать? Если ему была нужна только магия… ведь когда он уходил в свой мир в первый раз, еще не знал ни о каком Турнире — не знал, что с моей помощью можно заполучить источник магии, Замок роз…

Зачесалась кожа под рукавом. Я отвела его и всмотрелась.

Еще одна лапка моего красивого узора исчезла. С чего бы это? И откуда он вообще у меня… наверное, в Академии кто-нибудь подарил.

Прошло несколько дней. Совершенно пустых. Дженни и впрямь уехала, не усидела на месте. Им с Олавом и действительно нужно было уделить внимание семечку… ну и друг другу, конечно же. Сестра обещала вернуться, как только сможет.

Одиночество в комнате снова настроило меня на философский лад. Я очень много думала и пыталась понять, почему, как только мои мысли подходят к какой-то очень важной черте — снова с нее сворачивают, и я никак не могу уловить что-то очень важное. Важную мысль… или чувство…

И я решила попробовать прокрутить воспоминания назад — от настоящего момента. И кропотливо восстанавливать в памяти все события прошедших дней, как бы горько и больно не было.

Обрывок за обрывком я сшивала их, пока не дошла до того, в котором Морвин пытался проломить Сферу и объяснить мне какую-то важную вещь.

И эта вещь была — его мир погибает.

— Пап, а где то зеркало? Ну — то, помнишь?..

Отец смотрит на меня как на умалишенную.

— Улитка Старшая, если после всего, что ты выкинула, ты надеешься…

— Пап, я просто хочу его рассмотреть. Ты же сам говорил, тщательный осмотр показал, что больше никаких магических всплесков и реакций. И надписей на нем никаких не обнаружено. Зеркало как зеркало — никакой не портал. Я просто хочу кое-то вспомнить. Я же так редко тебя о чем-то прошу!

Он смотрит на меня подозрительно, колеблется… Но я и правда очень редко его прошу о чем-то. А еще мама уже успела это самое зеркало откуда-то принести и стоит на пороге с магической безделушкой в руках, пока Ричард ползает у папиных ног. Как же я их всех люблю! Как же мне будет их не хватать, если потом не получится вернуться.

Прохладная рукоять удобно легла в мою ладонь. И я уже вижу, как в ответ на мое прикосновение снова проступают буквы на обороте. Те самые слова, которые обещали деве показать ей то, что она желает больше всего.

А теперь меня осеняет, почему ни тетя Эмбер, ни родители не могли не то, что воспользоваться порталом — даже надпись увидеть. Секрет был прост, как и все гениальное — в надписи речь шла именно о «деве».

Дорожка слов древнего заклинания зажигает еще одну искру где-то у меня в груди — потому что я неожиданно остро и ярко вспоминаю ту ночь, когда впервые взяла в руки зеркало. И оно показало мне… показало танец стали и силы, мужества и завораживающей мощи… показало мужчину, которого я должна увидеть еще раз. Потому что…

Ах, как снова обжигает холодом запястье!

Нет-нет, я же решила, что никогда и ни за что его не прощу. Но когда я вспоминала наш последний разговор, поняла вдруг простую вещь.

Он сказал о том, что его мир гибнет. Чем больше я думаю, тем лучше понимаю, что поступаю эгоистично, ставя свои личные страдания выше судьбы целого мира. Даже если меня предали, это не значит, что целый мир и люди в нем должен погибнуть.

Вспышкой ослепило на мгновение — и передо мной прямо в воздухе раскрылся колеблющийся овал портала.

— Пап, мам… простите! Но я должна. Я скоро вернусь! Люблю вас.

Отец вскакивает с места, мама смотрит грустно и понимающе… она знала, что я хочу сделать.

Я шагаю в портал и пытаюсь забрать зеркало с собой — но оно не проходит, не может преодолеть невидимую преграду. И тогда я просто швыряю его в стену, и оно опадает на пол мелким стеклянным крошевом и покореженной рамой. Я успеваю убрать руку прежде, чем окно портала схлопнется. Так нужно — иначе с отца станется вернуть меня силой.

Я всей душой пытаюсь надеяться, что не соврала родителям. Что я правда сумею вернуться — таким же путем, каким Морвин приходил когда-то в мой мир. Осталось только его самого найти — и по дороге желательно не умереть от сердечной боли.

Снова длинный полутемный зал, и ряды колонн, и священное пламя жадными языками лижет горячий воздух. Я иду через проход, осматриваясь, и пытаюсь сообразить, что же делать дальше. Думать о последствиях выбора некогда.

Так темно и страшно… неизвестность мучает сильней всего. На мне простое домашнее платье, но оно темно-лилового цвета, словно в насмешку над тем днем, который я должна была встретить в пурпуре.

Кажется, в зале пусто. Делать нечего — придется выглянуть наружу. Я ведь осторо-ожненько…

— Что ты здесь делаешь?! — рявкает на меня темнота за дверью, и вспыхивает знакомыми огнями напряженного взгляда.

И я вдруг забываю. Обо всем. Зачем сюда пришла, какова была причина — забываю тоже. Потому что обладатель этого взгляда держит меня за плечи — сжимает крепко, так, будто не знает — то ли оттолкнуть, то ли обнять покрепче. Я уже успела отвыкнуть от мучительно-прекрасного ощущение тепла от сильных пальцев, перетекающего прямо под кожу.

А еще он злится на меня. Очень сильно злится.

Тени под глазами, заостренные черты лица, знакомые линии узора через всю обнаженную грудь и живот… ловлю каждую деталь жадно, как воздух. Да что ж со мной такое?!

— А ты что здесь делаешь? — спрашиваю невпопад, чтобы скрыть неловкость.

— Стою на страже дверей в Зал Священного Пламени. Сегодня моя очередь. Маэ… Эмма, отправляйся обратно в свой мир! — наконец, решается Морвин, и отталкивает меня. — Тебе здесь не место. Ты сама так решила, и я уважаю твой выбор.

Хотя это и правда был мой выбор, становится вдруг очень и очень обидно. Я раздраженно чешу правое запястье через ткань платья — не до тебя сейчас, уймись! — и как только удается отмахнуться от зуда, сознание слегка проясняется.

— Я пришла, потому что хочу помочь тебе спасти твой мир! Не к тебе, можешь не думать себе… лишнего.

Ожесточение и отчужденность в его глазах бьют меня прямо под дых, куда-то по-живому.

— Мне все равно. Ты должна на счет три убираться отсюда, Лед… Эмма, потому что сейчас сюда придут.

И будто в подтверждение его слов откуда-то из-за угла к нам приближается группа людей с мечами в ножнах. А самое поганое, что среди них — Иланна. И при виде меня на ее красивом лице отображается такая ненависть, что у меня замирает сердце. И мне даже чуточку жаль, что я тоже понимаю язык этого мира — с тех пор, как Морвин в первый раз растопил лед моей Сферы.

— Чужеземка! Иномирянка! Я помню, как она пробралась в этот Храм и загасила огни! Все, что приходит из другого мира, несет только зло! Ее нужно убить! Я приказываю убить!

В ответ на ее призыв воины бросаются к нам.

Ну вот и все — отбегалась дурочка Эмма по чужим мирам.

Морвин смотрит на меня одну длинную секунду, а потом хватает за руку и резко заводит себе за спину. Я только тут осознаю, что вообще-то моя Сфера должна быть при мне… а она молчит, будто вообще провалилась куда-то. И тени присутствия не ощущаю.

Напряженно шепчу Морвину над ухом:

— Вообще-то, я зеркало разбила! Так что вернуться назад пока при всем желании не могу. А Сфера что-то… не очень отзывается. Скажи им…

— Я сам знаю, что сказать! — невежливо обрывает меня Морвин. Я смотрю ему в затылок и понимаю, почему на него сердилась. Он же совершенно неотесанный хам и грубиян!

Вот только на губах помимо воли расцветает улыбка. Его ладонь осталась на моей — и отчего-то это простое касание разливает по сердцу тепло и покой. Даже несмотря на то, что кучка опасных чужаков уже обнажает мечи с кровожадными лицами.

— Так, а ну-ка стоп! — выставляет ладонь вперед Морвин.

Те тормозят. Лицо Иланны, перекошенное злобой, еще больше улучшает мое настроение.

— По какому праву вы собираетесь схватить эту девушку? — будничным тоном интересуется Морвин.

— Ну как же… это… иномирянка же! Чужачка! Приказ вон… — выдавливает из себя тот, что оказывается ближе всех, когда остальные отступают на полшажочка.

— И никакая не иномирянка. Так что марш отсюда — идите вон лучше в зал, огни в чашах поправляйте.

— Что ты говоришь, Морвин! Она же… — зло встревает Иланна.

— По законам нашего мира она больше не чужачка. Эмма находится под покровительством рода Эрвингейр.

— И какого же рода, прости за грубость, если ты в нем остался один? — ехидно шипит эта стерва. — Кем она тебе приходится — троюродной сестрой? Четвероюродной племянницей?

Морвин пожимает плечами.

— Эмма — моя жена.