Дополнительная глава, секретная

Подарок тем, кто ждал. Спасибо, мои дорогие, за ваши теплые слова и эмоции! За то, что дарили мне вдохновение. С любовью к вам, автор

Когда мне было пять лет, отец сказал, что в Замке ледяной розы ожидаются особые гости. Друзья семьи, все дела, будь приветливой и милой девочкой, Дженни.

Ну, мне очень быстро надоела эта скукота, и я сбежала погулять. Эмме вечно нельзя со мной гулять, ей нельзя бегать и прыгать, нельзя даже лазать по деревьям. Так что иногда я сбегаю вот так потихоньку — она сама меня заставляет, чтоб не грустила вместе с ней.

Всем было не до меня, и я отправилась в конюшню. Хотя, если честно, ее давно пора бы уже переименовать в оленюшню. Потому что там живут наши снежные олени. Мамин и папин.

Двери были открыты настежь. Я ворвалась в теплую, пахнущую сеном темноту с разбегу… и тут же взлетела в воздух. Меня кто-то поднял. Прям подмышки, как маленькую.

— Ты куда летишь? Разве не знаешь, что ни к лошадям, ни к оленям нельзя подбегать сзади?

Скоро обладатель этого нудного нравоучительного голоса поставил меня обратно. Я сердито обернулась и увидела высокого худощавого парнишку сильно старше меня, со светлыми волосами и голубыми, очень серьезными глазами. Он был одет во что-то серое, неприметное. И сам он был какой-то скучный на вид. Я никогда его раньше не видела и сообразила, что это, наверное, кто-то из гостей.

— Теперь знаю, — буркнула я. Все еще было стыдно, что со мной как с маленькой. Ну что, сказать не мог? Я бы остановилась. В конце концов, я нерешительно потеребила подол своего нарядного платья, и ужасно смутившись, выдавила: — Спасибо.

— Не за что! И больше так не летай! — парнишка улыбнулся. У него оказалась очень добрая улыбка, и лицо неожиданно больше не показалось таким уж скучным.

Но я все равно была сердита, поэтому не ответила. Оставаться в оленюшне почему-то показалось стыдным, и я опрометью бросилась обратно домой.

Олав Шеппард еще несколько раз приезжал в Замок ледяной розы. Родители наши очень дружили. Когда я принималась вредничать и отказывалась садиться за общий стол, папа объяснял мне, что я должна поладить с Олавом, потому что он хороший. Я говорила, что он скучный и все время молчит, и я лучше посижу рядом с мамой. Но папа терпеливо втолковывал, что этот мальчик просто первые десять лет своей жизни провел в очень мрачном и опасном месте, где единственным живым человеком была его мама. Поэтому он немного замкнутый и трудно сходится с людьми. Олаву просто надо немного помочь, и он очень на меня рассчитывает в этом ответственном деле.

И все ж-таки я помнила, как постыдно опозорилась при первой встрече, и злилась на себя. А потому злилась и на Олава тоже, ведь он стал свидетелем моего позора. И «ладить» отказывалась напрочь.

Годы шли, облетали, как осенние листья. Однажды у Олава заболела мама, и он долго-долго не приезжал. По счастью, ей стало лучше, и на очередные именины Мэри Шеппард пригласили и семью Винтерстоунов тоже. Ехать было далековато, поэтому бедняжку Эмму оставили дома, мама решила остаться с ней. Папа взял только меня.

Как же я была горда! Как радовалась. Как предвкушала это путешествие — первую дальнюю поездку, ведь из-за болезни сестры вся наша семья была страшными домоседами.

Ну а когда тебе шестнадцать, а вокруг целый неизведанный мир, похожий на шкатулку с сюрпризами, ужасно хочется ее поскорее открыть. Я очень надеялась, что на балу в доме Шеппардов будет много кавалеров, и я смогу протанцевать весь вечер. У нас-то шумных праздников не бывало.

С помощью бабушки мы пошили мне очаровательный бальный наряд — нежно-розового цвета, в пене белых кружев. Мама только посмеивалась, провожая меня, и убеждала папу не смотреть волком на любого юношу в радиусе мили, кто покусится на его драгоценную Улиточку. Папа отшучивался, ворча.

В общем, предстоял грандиозный вечер. Стыдно было перед Эммой, но я обещала ей все-все рассказать, да и она меня заверила, что лучше проведет пару часов за книгой, чем в душной толпе. Короче говоря, совесть моя была абсолютно чиста.

И вечер был действительно чудесен.

Все испортил Олав Шеппард.

Я так мечтала о том, что мой первый танец на балу будет романтичным, запоминающимся, мечтала о блистательном кавалере с ослепительной улыбкой, который станет говорить мне комплименты и заставит почувствовать себя самой красивой и желанной барышней на свете…

Но предлога отказать, когда меня пригласил сын хозяина поместья, не нашлось — было бы слишком невежливо.

И мой первый танец на балу прошел в гробовом молчании. Мой кавалер просто на меня смотрел и все. Я пыталась шутить, как-то разрядить атмосферу — но Олав отвечал невпопад, а потом и вовсе замолчал. И просто смотрел — как будто никогда раньше не видел. Я боялась, дырку протрет. Смутилась совершенно и чувствовала себя так, будто в грудь насыпали угольков — не знала, куда взгляд девать.

Когда он попытался пригласить и на следующий, просто-напросто позорно сбежала, спряталась в другом конце бального зала. Меня приглашали другие кавалеры, но вечер был безнадежно испорчен — потому что с кем бы я ни танцевала, спиной чувствовала все тот же взгляд. И теперь сама отвечала невпопад, никак не могла собраться, наверняка показалась своим кавалерам ужасно недалекой и косноязычной девицей, а в завершение всех бед стала наступать им на ноги.

Всю дорогу домой я сидела в углу кареты, надувшись, и на папины расспросы о том, как прошел вечер, отвечала очень скупо.

— Мам, Олав Шеппард испортил мне весь праздник! Терпеть его не могу! — заявила я маме, стаскивая перчатки и в злости швыряя их вместе с веером в ближайшее кресло.

Папа с мамой переглянулись и ничего мне не ответили.

Но с тех пор мое наказание стало появляться в Замке ледяной розы намного чаще, не пропуская ни одного семейного праздника. По капризу судьбы родители тоже считали его почему-то чем-то вроде родственника и часто приглашали.

Прошло еще два года. Я привыкла к неуклюжим знакам внимания Олава, его постоянной утомительной заботе и к его упрямому взгляду, хотя не раз давала понять, что не разделяю его чувств. Да, разумеется, я в конце концов поняла, что он в меня просто-напросто втрескался по уши. Но я ведь не просила! Почему я должна отвечать любовью просто потому, что так надо? Потому, что кто-то решил, что мы идеальная пара?

Родные усиленно подливали масла в огонь. Когда бабушка ставила Олава в пример юноши с идеальными манерами. Когда мама при мне принималась его всячески нахваливать, словно я какая-то слепая и глухая и не замечаю в окружающих людях их очевидных достоинств. Даже папа намекал, что ничего не будет иметь против молодого Шеппарда, и если уж его любимой дочурке суждено когда-нибудь выпорхнуть из родительского гнезда, пусть бы лучше она попала в надежные и проверенные руки. Это бесило меня еще больше.

Ух, как же меня все это бесило! Я чувствовала себя так, будто меня усиленно загоняют в ловушку, тогда как все, чего мне хотелось — это свободно мечтать и представлять, что где-то там, за горизонтом, меня ждут приключения и любовь размером с солнце. Которая обрушится мне на голову внезапно, когда я не буду этого ждать, и заставит забыть обо всем на свете.

Олав Шеппард и его настойчивый взгляд казались цепями на моих ногах, которые не давали взлететь.

— Опять он приехал, — разочарованно протянула я как-то раз сестре, когда мы сидели в обеденном зале, и я увидела из окна, как на подъездную аллею выезжает знакомая карета с гербом Шеппардов. — Снова терпеть эти разговоры невпопад и мучительно придумывать ответные реплики.

— Джен, ты к нему несправедлива. Он очень тонкий и интересный собеседник. Это ты на него так влияешь. Олав просто смущается рядом с тобой. Дай ему шанс.

Я вспыхнула. Почему все вокруг, словно сговорившись, сватают меня и Шеппарда?

— Эмма, а давай лучше ты в него влюбишься?

Сестра подняла взгляд от книги.

— Чего это ты?

— Ну, просто вы же были бы идеальной парой! Оба таки спокойные, серьезные, все из себя положительные… и он бы наконец-то от меня отстал.

— Джен, ты говоришь чушь! — заявила сестра. — И вообще, какие мне могут быть влюбленности? Я и поцеловаться-то никогда не смогу, не то что…

Она резко захлопнула книгу и вышла, пряча взгляд.

Ну вот, и сестру обидела! А все этот Олав.

А потом был вечер в честь именин нашего младшего брата.

И я сказала те грубые слова, а он услышал. О том, что он «слишком обыкновенный» для меня. А он развернулся и ушел прежде, чем я успела догнать и сказать, что не хотела его обидеть. Мне оставалось только смотреть на сиротливо стоящий на столе бокал воды, который он принес, потому что просто услышал краем уха, что меня мучила жажда.

В этот момент я впервые начала о чем-то смутно догадываться.

Но долго не хотела верить — даже когда мама сказала мне, что ты узнаешь, что любишь человека, по той пустоте внутри, невосполнимой пустоте, которая остается, когда он уходит.

Мы с Эммой поступили в Академию пурпурной розы. Это были удивительные дни — наполненные надеждой, радостным предвкушением, ожиданием начала новой жизни… Мне все казалось, что вот-вот, и все ожидания, все мои мечты сбудутся. О развитии собственного магического дара, о какой-нибудь случайной встрече…

А потом выяснилось, что я ни о чем не могу думать. Вообще ни о чем. Кроме того, что Олав, оказывается, тоже здесь преподает — но не желает меня больше видеть. И вообще, судя по всему, согласился работать в Академии пурпурной розы только потому, что думал, что меня здесь не будет. Мне же разрешили в самый последний момент! Это почему-то обижало сильнее всего.

Даже проблемы с магией и то, что меня определили на позорный Безмагический факультет, отступили на второй план. Я решила, что мне просто надо извиниться перед Олавом как следует, и тогда голос совести замолчит, а я смогу нормально учиться, дышать и радоваться жизни.

Но он даже не хотел меня слушать. Вел себя как с чужой. Отстраненно и холодно. И отводил взгляд, когда я подошла. Это было так непривычно, что я совершенно растерялась.

И вдруг поняла, что готова отдать что угодно, лишь бы он снова посмотрел на меня. Как раньше. Но он не смотрел.

Я снова на него разозлилась. И решила, что если я ему больше не нужна, тем лучше. Это ведь то, чего я так долго хотела? Чтобы он оставил меня в покое. Значит, теперь все будет замечательно.

Но ничего не было замечательно. Я с ужасом осознавала, что на занятиях считаю минуты до его лекций. И теперь уже я на него смотрю и не могу никак перестать.

Потому что вдруг стала замечать то, чего не замечала раньше.

Однажды, когда меня дико рассердили какие-то болтушки по соседству, которые распинались на тему того, какой душка у нас преподаватель анимагии, я решила попробовать понять, что они в нем все находят. Это же все тот же Олав! Мой простой и привычный, как домашние тапочки, друг детства.

Я подперла кулаком щеку и стала его рассматривать.

Правильные черты лица — пожалуй, их можно назвать аристократическими, хотя и слегка простоватыми. Светлые волосы немного отрасли, такая прическа ему идет больше. Высокий он, конечно, это плюс. Не такой широкоплечий качок, как Эмкин Морвин — но мне такие никогда и не нравились. Чтоб потом девок веником отгонять, которые на каждом шагу будут пол слюнями заливать? Ну уж нет, спасибо!

Хотя на Олава тоже смотрят. Еще как смотрят. Вот только он никого не замечает, и я ни разу не видела, чтоб он кому-то хотя бы улыбнулся. Вообще хмурый какой-то. Больше обычного.

Что еще… Кстати, об улыбке. Улыбка у него замечательная — совершенно его меняет! Вот только я давно не видела его улыбок. Еще он умный. Очень добрый — любит животных, и они ему платят ответной любовью. Даже на занятия белку таскает. И как это я раньше не знала, что он — анимаг? Ну да, я же никогда с ним толком не разговаривала. Увиливала под любым благовидным предлогом. Если быть честной самой с собой, ужасно смущалась оставаться с ним наедине. Все казалось, что если хоть раз поговорим по душам, между нами случится что-то такое, из-за чего обратной дороги не будет. И я уже никуда не уйду от предначертанной судьбы.

А еще видно, что он сильный. Не «могучий», а какой-то скорее… «крепкий». Надежный. Я помню, что у него есть собственный снежный олень — отец подарил когда-то олененка от наших Снежного и Вьюги. И он любит кататься верхом, а для этого нужна выносливость и сила.

Вдруг подумалось — вот бы когда-нибудь прокатиться вместе.

И покраснела, когда представила.

Олав продолжал что-то рассказывать с лекционной трибуны… Своим красивым, глубоким голосом с вдумчивыми интонациями…

И чем дальше уплывал окружающий мир, чем больше мне казалось, что в этом большом зале я одна и говорит он только для меня, чем больше покрывалась мурашками кожа обнаженных рук от прикосновений этого чудесного голоса…

Тем больше я понимала, что кажется, влипла.

Потом начался мой личный непрекращающийся кошмар. Потому что я вдруг осталась совершенно одна.

Эмма, наконец-то, нашла свое счастье, и я была ужасно рада за сестру, изо всех сил старалась не обижаться на то, что ей теперь совершенно не до меня… но чувство одиночество нарастало, и в конце концов просто придавило меня каменной плитой. Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

И на каждом шагу я встречала все новые и новые подтверждения того, как была слепа. И что совершенно, совершенно не разглядела человека, который так долго был рядом.

В конце концов, я осознала одну очень простую и очень горькую правду.

Это он необычный. А я как раз совершенно обыкновенная.

Я сидела на постели без сна ночи напролет, и пыталась понять. Чего я стою? Что представляю из себя? Что вообще у меня есть, кроме миловидной внешности — да и та заслуга не моя, а моих родителей, по общему признанию самой красивой пары Королевства Ледяных Островов?

Да у меня даже магии, и той нету.

Я ничего не сделала для того, чтобы стать достойной той мечты, того «особенного» чувства, которое себе намечтала. И оттолкнула единственного человека, который по какой-то странной причуде судьбы увидел во мне намного больше того, что я представляла из себя на самом деле.

Это было очень горькое осознание. Наверное, именно в этот момент я стала взрослой.

Я решила, что выброшу Олава Шеппарда из головы. В конце концов, он не моя собственность, и никогда ею не был. Надо нести ответственность за свои слова и поступки — ведь меня же никто не тянул тогда за язык. Раз он теперь не хочет меня видеть — так тому и быть.

И я действительно попыталась жить, как ни в чем не бывало.

И пыталась до тех пор, пока случайно не зашла к нему в кабинет за какой-то надобностью и не увидела там нашу преподавательницу по бытовой магии, мадемуазель Лизетт. Флиртующую с ним напропалую.

У меня внутри словно что-то взорвалось. Всю затопило волной такого гнева, что удивляюсь, как вообще сдержалась и не выбросила Лизетку в окошко. Как же я была зла!!

Выбежала из кабинета, даже не глядя на Олава. И решила, что непременно ему отомщу. Пусть увидит, что я не сохну по нему и не думаю ночи напролет, и не реву в подушку, и не вспоминаю, как он таскал мне теплую шаль или привозил лучшие цветы из оранжереи своей матушки. И одинокий бокал воды на столе не вспоминаю тоже. И робкие прикосновения рук в танце. И серьезный взгляд — слишком серьезный, который был всегда намного больше того, что я готова была принять. Прежде.

В конце концов, я решила, что забыться мне поможет Джереми Коул. Тем более, что этот нахальный фанфарон уже ко мне всячески подкатывал и дарил всякие глупые цветочки из салфеточек, кичась своей воздушной магией. Разве можно так хвастаться? Настоящие мужчины никогда не ведут себя как хвастливые петухи, распушившие хвосты.

И я сделала очередную свою мегаэпичную глупость. Когда на глазах у Олава отважилась флиртовать с этим придурком Джереми.

А потом Коул схватил меня за руку, когда я попыталась уйти. И Олав неожиданно оказался рядом и так врезал Джереми по роже, что я опешила. Даже не представляла, что всегда спокойный Олав может так выходить из себя. Что его добрые глаза могут становиться такими бешеными.

Я вдруг почувствовала себя полной дурой. А когда Олав попросил меня впредь тщательнее выбирать своих кавалеров… попросил, все также избегая на меня смотреть… осознала, что просто еще раз подкрепила в его глазах образ легкомысленной вертихвостки.

Это было слишком больно. Этого я уже не могла вынести.

Думала, меня разорвет от боли и отчаяния. Такой меня и нашла сестра — ревущей в подушку и жалкой. Пришлось все рассказать. Думала, станет легче… не стало.

И я постаралась забыть. Запрятать глубоко-глубоко эти странные, неправильные, ставящие меня в тупик чувства. Вести себя, как ни в чем не бывало. Тем более, что Академию захватил стремительный вихрь событий — то Турнир семи замков объявят, то всяческие заговоры, то нападение на Мэри-Энн, то некроманты, то еще что…

Просто жила. Перетаскивала себя из одного дня в другой. Старалась делать хоть что-то. Помогала Эмме с расследованием, училась, как и все сходила с ума от волнения, наблюдая за драматическими событиями Турнира… как и все, со стороны, не допуская даже мысли, что когда-нибудь и мне доведется принять участие в чем-то настолько удивительном. Чтобы волшебный Замок удостоил своим вниманием такую бездарь и неудачницу, как я? Глупо даже представить.

Я решила просто приложить все усилия к тому, чтобы хотя бы жить так, чтобы больше ни за что не было стыдно. Чтобы когда-нибудь, может не скоро, я своим трудом заслужила, чтобы стать действительно кем-то.

И я совершенно потеряла из виду тот момент, когда Олав снова стал на меня смотреть. По-другому. Не так, как раньше. Теперь это был осторожный взгляд, взгляд-узнавание, взгляд-возвращение. Взгляд, на который я снова боялась отвечать — но теперь по другой причине. Потому что я боялась, что мне все только кажется. И как только я обернусь, снова увижу того холодного и отстраненного Олава, которого я так сильно ранила своим по-детски жестоким пренебрежением.

Но я снова всей кожей чувствовала его взгляд. И расцветала под ним, как цветок в лучах солнца.

А потом был ужасно дождливый день, когда казалось, что-то наверху испортилось и весь годовой запас воды решил обрушиться нам на головы одномоментно.

Мы большой компанией отправлялись из Академии пурпурной розы на пепелище одного из замков роз, чтобы отпраздновать победу моей сестры и ее избранника в Турнире семи замков. Я была рада и горда за нее. Но тоска под сердцем, раз поселившись, больше не желала оттуда уходить. И никакой радостью я не могла заглушить ее. Никто и ничто не могли заполнить эту пустоту.

Пепелище Замка золотой розы было очень грустным зрелищем. Замок показался мне таким же несчастным, как я сама. Я шла по руинам и думала о том, как прекрасно, должно быть, было это место когда-то. Как жаль, что волшебство ушло. И как будет здорово, если у моей сестры получится его возродить.

И так случилось, что я не заметила яму под ногами. Лодыжку обожгло болью. Я охнула, на глаза выступили слезы. Почти упала прямо в пепел, но сильные руки подхватили. Олав снова был рядом — незаметно оказался рядом, когда нужен. Так, как было всегда.

— Почему ты вечно не смотришь по сторонам?! Только куда-то… за горизонт. Не замечаешь ничего у себя под носом!

Я опешила. Сейчас, под ледяным ливнем, под пронизывающим ветром, я вдруг почувствовала себя в абсолютной безопасности. Потому что меня обнимали его руки. Притихла, совершенно сбитая с толку, и просто прижалась к его груди, где так громко и гулко, что даже я слышала, билось сердце.

Он спросил снова, намного спокойнее:

— Прости, что накричал. Болит?

Дождь все лил, заливал мне лицо, мочил волосы, смывал слезы боли, что выступили на глазах, — я ничего не замечала. Кроме оглушительно приятного ощущения близости.

И теперь уже я не могла найти слов в его присутствии. Поэтому просто покачала головой.

А он не отпускал меня и продолжал держать на руках. И на секунду я позволила себе поверить, что не отпускает не потому, что жалеет и бережет мою больную ногу… а потому что не хочет отпускать. Эта отчаянная надежда обожгла мне сердце. Я вдруг поняла, что хочу бороться. Во что бы то ни стало хочу бороться за этого мужчину. Просто потому, что он мне действительно нужен. Потому что хочу, чтобы он снова смотрел на меня как раньше. И смотрел так всегда.

И тогда я впервые осмелилась поднять голову. Впервые в жизни ответила на его взгляд. И меня прорвало — словно дождь смел плотину на сердце, что запирала чувства, в которых я всегда боялась себе признаваться.

Обняла за шею и прокричала ему в лицо — перекрикивая дождь.

— Да, я дура! Не замечала ничего у себя под носом. Ну а ты?! Ты что, не мог быть… немного понастойчивее?!

Он вспыхнул.

— Куда уж настойчивее?! Я за тобой ходил столько лет, как собачонка на привязи! Я… а впрочем, хватит слов.

И он просто меня поцеловал.

Мой первый поцелуй был яростным и отчаянным, как этот дождь. И таким же исцеляющим. Словно внутри меня была пустыня, а теперь она оживала. Мне хотелось кричать, мне хотелось сказать ему, наконец, чтобы он больше никогда-никогда не смел меня так надолго оставлять одну.

Сказать ему, что я его люблю.

Но я не знала, как это сделать, и просто целовала в ответ — целовала самозабвенно и в упоении, все сердце вкладывая в этот сумасшедший поцелуй, от которого нам обоим, кажется, попросту сносило башню.

А когда мы очнулись, вынырнули из этого хмельного, одного на двоих безумия, глядя друг другу в глаза и словно знакомясь заново, выяснилось — что у нас теперь есть свой собственный замок роз.

Замок золотой розы выбрал нас своими хозяевами.

Мы так и не смогли найти нужных слов, избегали говорить о том, что случилось между нами, и даже не строили никаких планов. Просто как-то так получилось, что Олав меня взял за руку и больше не отпускал до самого возвращения в Академию.

Эмму забрали домой. Что-то случилось у них с Морвином, и он ушел в свой мир, оставил ее одну. Сестра была просто убита горем, на нее было больно смотреть. Я сказала, что в такой момент должна быть рядом с сестрой… но обязательно вернусь. Олав молча кивнул, бросив на меня странный взгляд, на который я снова не стала отводить глаз.

Мы вернулись в Академию пурпурной розы, долго выслушивали поздравления нашей Леди Ректор, остальных учеников, преподавателей. У всех в глазах я видела один и тот же вопрос. Как так получилось, что семечко Замка золотой розы досталось студентке и преподавателю, которых никто ни разу не видел даже за нормальным разговором. А вот теперь они держатся за руки. И уж не знаю, какой вид был у меня… но у него такой, будто чем-то тяжелым по голове дали, и он никак не может понять, что происходит. Я понимала еще меньше.

В конце концов, от нас все отстали и оставили одних. Выходя последней из кабинета преподавателя анимагии, Леди Ректор обещала как можно скорее подготовить экипаж, который доставит меня в Замок ледяной розы. Можно было, наверное, просить Тушканчика-хранителя Академии, ведь он умеет перемещаться меж Замками, но меня этот вредный зверек совершенно не желал слушать. Я согласилась на экипаж.

И вот как-то так неожиданно оказалось, что мы с Олавом одни в его кабинете. Если не считать белки — мокрой и ужасно недовольной, что ее заставили прогуляться под дождем. Она тут же убежала, махнув хвостом, греться в свой домик в углу кабинета.

На письменном столе рядом с нами поблескивал золотистый продолговатый камень в ладонь длиной, по виду как из матового стекла. Тишина после всего, что было, казалась оглушающей.

Я осмелилась поднять взгляд. Олав смотрел на меня внимательно, испытующе.

— Дженни… ты же понимаешь… то, что случилось, то, что Замок золотой розы по какой-то странной прихоти выбрал именно нас… это ведь ни к чему тебя не обязывает.

Я вспыхнула.

— Не говори ерунды!

Попыталась вытащить руку из его цепких пальцев, но он не дал. Нога уже совершенно не болела… а вот сердце от его слов почему-то прострелило болью.

Он дернул меня за руку, и я снова упала ему на грудь. Второй рукой крепко схватил меня за подбородок и приподнял его, заставил снова посмотреть в глаза.

— Тогда что, Дженни? Ты можешь сказать мне, наконец, откровенно, чего ты хочешь? Я готов отдать тебе все, что у меня есть — свою жизнь, и даже больше. Но я смертельно устал отгадывать твои головоломки.

Я закусила губу. Сколько раз мысленно представляла наш разговор. Представляла, что ему скажу… и вот теперь не могу выдавить из себя ни слова. Неужели у него так было всегда?

— Молчишь… я должен так понять, что тебе не нужно от меня ничего?

Пальцы Олава разжались, и он выпустил мою руку. Я видела, как его взгляд покрывается инеем отчуждения. И поняла, что вот это — тот самый последний момент, когда я еще могу что-то сделать. Когда я должна что-то сделать.

Сделала полшага вперед. Положила обе ладони ему на грудь и уткнулась в них лицом. Встала тихо-тихо как мышка. Сейчас он может меня оттолкнуть — ведь я так долго отталкивал его. Но я должна сказать.

— Мне нужно только, чтобы ты меня простил. И всегда держал за руку, как сейчас. И смотрел… только мне в глаза. Потому что… потому что я тебя люблю.

Несколько мгновений он просто стоял неподвижно, и даже, кажется, не дышал.

А потом обнял так крепко, что думала, раздавит. Уткнулся лицом в сгиб шеи, в мои разметавшиеся, спутанные волосы… и молчал. Словно боялся неосторожным словом разрушить волшебство. Словно сам не верил до конца в то, что только что услышал.

И до меня вдруг дошло. Как-то стало сразу легко и светло на душе.

Теперь все будет хорошо. По-другому и не могло быть. И какая я была дура, что хоть на мгновение, хоть раз усомнилась в нем. В его чувствах. В его верном, преданном сердце. В том, что всегда говорили мне его глаза — да только я не хотела слушать.

Нам обоим просто нужна была эта встряска. Чтобы оценили, наконец, то чудо, которое судьба сама всучила нам в руки — только не упусти. И за ним совершенно не обязательно идти куда-то за тридевять земель.

Я почувствовала, что снова живу.

Захотелось… много чего захотелось. Ко мне впервые за все эти долгие мучительные дни вернулось игривое настроение.

А катись оно к такой-то бабушке, бабушкино воспитание! Я теперь счастливая и влюбленная, мне теперь можно забыть об этикете и приличиях.

Я ткнулась Олаву носом в щеку.

— А я, между прочим, все еще жду нормальных признаний. Ну, как полагается!

Он оторвался от моей шеи и посмотрел сверху вниз внимательно, с прищуром.

— Интересно, я когда-нибудь привыкну к смене твоих настроений?

Я показал ему язык.

— И не надейся. Зато не скучно будет.

Он все молчал. Как всегда, весь из себя серьезный и основательный. Наверное, признание в любви тоже будет основательным и монументальным — а не как у меня, все на нервах и кое-как. Я затаила дыхание и ждала с замиранием сердца.

— Дженни. А выходи за меня замуж?

Сказать, что я обалдела — ничего не сказать. Ну, хотя — это же Олав. Что с него взять. Ко всему подходит серьезно.

Он поспешил добавить, волнуясь и чуточку краснея:

— Я не хочу на тебя давить, и спешить совершенно не обязательно. Просто — может, когда-нибудь… Я хочу сказать, просто подумай о такой возможности, и если тебе нужно время, то…

— Я согласна!! — выпалила я, и прежде, чем он опомнился, первая полезла к нему целоваться.

Нет — ну а что? Мне, между прочим, завидно было все это время смотреть, как Эмма в каждом углу обжимается.

Теперь моя очередь наверстывать.

Когда подали экипаж, я села в него совершенно красная и возмутительно счастливая. Леди Ректор только посмеивалась, глядя на меня. И напоследок шепнула, что даже не сомневалась, что этим дело закончится. И никто не сомневался, кто видел нас рядом.

Старая добрая леди Джиневра Темплтон! Не зря меня родители назвали в честь нее. Как было приятно учиться под ее крылом — но кажется, я действительно готова упорхнуть. В те самые, надежные и любящие меня руки, о которых говорил когда-то отец.

На Эмму действительно было больно смотреть. Я стыдилась своего счастья, видя, как она несчастна и как страдает, но ничего не могла поделать. Оно из меня лилось, как солнечные лучи из дырявого облака.

В конце концов, сестра тоже устала на меня смотреть и строго-настрого приказала возвращаться к жениху. Уверила, что прекрасно проживет и без меня. Тем более, все равно привыкать быть одной.

Я крепилась, как могла. Но не выдержала. Сказала, что туда и обратно… и как на крыльях помчалась обратно в Академию, благо там езды всего каких-то полдня.

А когда приехала, выяснила, что в гости к Олаву приехала мама. Поздравить сына с получением семечка… и с помолвкой.

После обмена традиционными любезностями она дождалась, пока Олава вызовут куда-то по учебным делам, и попросила меня об откровенном разговоре.

Мы стояли друг напротив друга в том самом кабинете, где ее сын сделал мне предложение. Я и она — высокая и очень худая пятидесятилетняя женщина с некрасивым лицом, но большими, выразительными лучистыми глазами. Я нервничала и пыталась представить, что она обо мне думает за столько лет. Получалась так себе картина.

— Дженни, я буду честна с тобой, — начала она тихим, но твердым голосом. Я вспомнила рассказы отца, вспомнила, сколько этой женщине пришлось пережить, десять лет растя сына в одиночку в чужом и опасном мире… и приуныла. Она не из тех, кто будет увиливать и приукрашивать. Сейчас я всю правду-матку о себе услышу.

Она неожиданно замолчала. А потом снова продолжила.

— Просто прошу тебя обдумать все хорошенько. Я несколько лет смотрела на то, как мой сын сходит с ума по девушке, которая не считает его достойным даже взгляда. Он хороший мальчик. Добрый и преданный. Если это все для тебя лишь каприз, очередная блажь… если ты переступишь через него так же легко, как ребенок переступает через надоевшую игрушку… ты разобьешь ему сердце. Поэтому…

— Я его люблю! — выпалила я, перебив. — Я правда, очень сильно его люблю! Даже не знаю, что сказать… просто поверьте мне. Его сердце у меня будет в безопасности.

Она ничего не ответила, просто обняла меня и молча вышла из кабинета.

Я постояла пару минут в одиночестве после ее ухода, а потом бросилась искать Олава.

Нашла его в кабинете леди Ректор. Бесцеремонно ворвалась туда — хотя про меня теперь наверняка ужасно подумают… но мне надо.

— Леди Темплтон, простите меня, пожалуйста. Можно я украду жениха на минутку?

Она милостиво разрешила, лукаво посверкивая на меня глазами.

Мы с Олавом вышли в пустой и гулкий коридор. Я прислонилась к стене, собираясь с мыслями. Он посмотрел на меня настороженно.

— Дженни, что случилось? Мама тебе что-то сказала?

— Нет! Вернее, да… она у тебя замечательна! Мы отлично поговорили.

Его взгляд чуть смягчился.

— Что тогда?

— Я тут подумала… все эти приготовления к свадьбе… они так утомительны! Их так много, этих дурацких хлопот… у меня от них голова уже кружится, если честно.

Я замолчала, не зная, как сказать дальше то, что у меня на уме. Молчание затягивалось. Кто бы мне когда сказал, что отношения — это так трудно!

Олав конечно же истолковал по-своему.

— Дженни, если ты передумала — просто так и скажи.

Я вздохнула.

— Олав Шеппард, если ты всегда будешь так медленно соображать, то клянусь — я каждый наш разговор буду начинать с поцелуя. До тебя после них доходит чуточку быстрее.

Он невольно улыбнулся, но взгляд оставался все таким же напряженным. Кажется, мне еще придется немало потрудиться, чтобы перечеркнуть все прошедшие годы и заставить в меня верить. Я продолжила.

— Я хочу сказать… а давай не будем ждать? Зачем нам пышная свадьба. Мы же сейчас в столице! Давай просто сбежим прямо сейчас, найдем какого-нибудь королевского чиновника, дадим ему на лапу, и пусть…

Закончить мысль я не успела. Меня просто подняли высоко-высоко с такой легкостью, будто я была пушинка. От того, что я увидела во взгляде жениха, по телу побежала непривычно-жаркая волна.

— Я тебя люблю, Дженни Винтерстоун. Просто знай это. Люблю так давно, что даже уже не верится, что было когда-то время, когда не любил. Мне кажется, любил всегда. Спасибо за это — я знаю, почему ты предложила не ждать. Ради меня, чтобы я больше не сомневался, что ты серьезно. И я не буду. И красивый праздник мы тебе непременно устроим тоже. Но сейчас… пожалуй, я и правда хочу поспешить. Потому что все еще иногда ловлю себя на мысли, что это какой-то сон, обман, и я скоро проснусь — а тебя снова нет. И я снова вижу лишь твою спину — когда ты, смеясь, убегаешь от меня к своим мечтам. В которых мне места нет.

— Моя мечта — это ты. Так давно, что я тоже забыла, когда было по-другому, — призналась я тихо, потупившись.

И на этом мы решили, что слов сказано достаточно.

Когда успешно найденный корыстный чиновник был нами благополучно подкуплен, мы с Олавом купили первые попавшиеся кольца, расписались, нацеловались до звездочек перед глазами, а потом просто бродили по городу до самого утра, держась за руки и поедая мороженое. Кормили мороженым белку… а наутро решили, что надо как-то рассказать моим родителям.

Вернувшись в Замок ледяной розы, мы узнали, что Эмма пропала. Просто ушла в другой мир, разбив при этом зеркало, чтоб за ней никто не смог последовать. И моих родителей, сходящих с ума от беспокойства, хватило только на то, чтобы нас обнять, быстренько пожелать счастья в семейной жизни и заверить, что они за нас безумно рады. Я поняла, что всем сейчас не до нас. Семейный совет, собранный с привлечением тети Эмбер, спешно решал, что же делать.

А я прислушалась к внутренним ощущениям… и поняла, что совершенно не беспокоюсь за сестру. Вот ни капли. И почему-то уверена, что все у нее хорошо. Даже замечательно. Я обычно чувствовала ее состояние… и вот теперь тоже. Родителей убедить, правда, не удалось. Они напридумывали себе всяких ужасов. А я не могла даже объяснить, что у Эммы появился парень, потому что это был не мой секрет, и к тому же, расскажи я как есть, они, пожалуй, сходили бы с ума еще сильнее.

И вот как-то так получилось, что нас с Олавом просто оставили одних, перестали обращать внимание. Папа только, сверкнув суровым отцовским взглядом, попросил до официальной брачной церемонии соблюдать приличия, и выделил Олаву отдельные гостевые покои.

Я битый час проворочалась в своей узкой девичьей кровати в башне — в круглой комнате, которую раньше занимали мы с Эммой. Еще раз прислушалась к голосу сердца и убедилась, что сестра в полном порядке.

И поняла, что мне ужасно одиноко.

Тихонько накинула халат прямо на ночную сорочку и прокралась на лестницу.

По всему третьему этажу было слышно, что в родительской комнате в конце коридора до сих пор продолжаются бурные дебаты. Я на цыпочках прошла ниже, до второго этажа, где располагались комнаты для гостей. Нашла нужную. Олав всегда в ней останавливался — даже странно, но оказывается, я запомнила. Я вообще очень много чего о нем помнила.

Тихо поскреблась в дверь. Он открыл сразу.

— Дженни?

— Я соскучилась, — нервно улыбнулась я. — Можно к тебе?

— Конечно! — он улыбнулся и затащил меня в комнату, захлопнул дверью и запер ее.

— Мы с тобой почти не разлучались за последнее время, и сейчас мне стало одиноко… просто подумала, что ты не будешь против, если я… если мы… ну в смысле побуду до утра… здесь.

— Дженни, ты не должна мне ничего объяснять — ты теперь моя жена. Нам больше не нужно повода для того, чтобы увидеться. В конце концов… я тоже ужасно соскучился по тебе.

Я нервно теребила пояс и не знала, куда деть руки, глаза и прочие части тела.

— Устала сегодня?

Олав смотрел на меня тем особенным взглядом, который у него появился за последнее время. В нем больше не было сомнений и вопросов. Только то, до мурашек жаркое, до дрожи правдивое, что заставляло меня трепетать в предвкушении.

Да в конце то концов — я замужняя женщина, или как?!

— Немного, — призналась я.

— Тогда ложись. Я скоро приду.

Он отошел к окну и принялся аккуратно закрывать книги, раскладывать по местам письменные принадлежности.

Я сбросила халат и быстро-быстро, не давая себе времени опомнится и струсить, юркнула под одеяло. Отвернулась и укрылась до самого носа. Меня чуть-чуть трясло от волнения.

Скоро стало темно. Послушный Замок, всегда чуткий к малейшему желанию хозяев, погасил свет. Я услышала шорох одежды. Крепко зажмурилась. Было страшно, сладко и волшебно.

Кровать прогнулась под тяжестью другого тела. Мой муж, моя любовь, моя судьба… найду ли я когда-нибудь нужные слова, чтобы рассказать ему? Чтобы он понял, как много на самом деле для меня значит. Как много сделал для того, чтобы я сама осознала, кто я и чего хочу от жизни. Что хочу стать чем-то большим, чем сейчас. Хочу быть такой, чтоб могла собой гордиться — гордиться по настоящему. И чтобы он гордился тоже. Что до сих пор не верю в то, что теперь у меня есть это бесценное сокровище — взгляды, прикосновения, простое присутствие рядом человека, в глазах которого я всегда была и всегда буду единственной. Даже несмотря на мои недостатки, которые он, с его-то умом, конечно же всегда видел. И это окрыляет еще больше.

Муж подвинулся ко мне сзади, прижался теснее, даря удивительное чувство покоя и безопасности. Осторожно, бережно собрал мои волосы в горсти, глубоко вдохнул запах. Провел ладонью по обнаженному плечу и ниже — по всей руке до кончиков пальцев, переплел со своими.

Проговорил тихо на ухо:

— Ты напряжена как камень. Вся дрожишь. Дженни, ты же знаешь, я не стану тебя торопить. У нас теперь все время мира. Успеется. Просто спи. Я буду рядом.

Он крепко меня обнял и стал засыпать.

А мне захотелось треснуть чем-нибудь по его слишком медленно соображающей башке.

Ух, как же я была сердита на следующее утро! Даже не знаю, на кого больше — на него, что так сказал, или на себя, что постеснялась и промолчала в ответ.

Но встала я раньше него и ушла завтракать.

Олав понял, что что-то не так, когда присоединился ко мне позже, но ничего не спросил. Обстановка была натянутой.

И так продолжалось весь день. Я злилась, и ничего не могла с собой поделать. Неужели он всегда будет так от меня прятаться? Неужели всегда между нами будет какая-то глупая стена недомолвок?

В конце концов, Олав извинился и куда-то пропал. Я долго бродила по Замку ледяной розы как неприкаянная, не зная, куда себя деть. Наконец, вспомнила, что есть одно место, куда я обычно сбегала, когда мне было грустно.

А еще я вспомнила, что именно здесь мы и познакомились когда-то, много лет назад, когда увидела Олава в оленюшне. Он сидел в соломе рядом со Снежным и спрашивал его:

— Ну вот хоть ты мне ответь, приятель. И что этим женщинам надо?

Он замолчал, когда увидел меня, застывшую на пороге. Я закрыла дверцы и заложила изнутри брусом. Решительно пошла на мужа. Когда он вскочил мне навстречу, я увидела в его глазах легкую панику.

— Дженни, меня пугает выражение твоего лица. Только не говори мне, что ты обо всем жалеешь и передумала…

— Ты! — я ткнула его в грудь указательным пальцем. — Сколько еще раз я должна сказать, что тебя люблю? И никогда — слышишь ты? — никогда не пожалею о своем решении. Поэтому хватит уже сомневаться! Хватит думать слишком много и взвешивать каждое слово со мной, как будто я в любой момент махну хвостом и сбегу. Просто будь со мной таким, какой ты есть!

Он поймал мою руку и крепко сжал. Уставился на меня горящими глазами, и моя пятая точка впервые осознала, что кажется, я его довела, а если моего спокойного мужа довести, ой-ой-ой что может быть.

— Быть собой?! Ты думаешь, это легко?! Ты не замечала меня годами, когда я был собой. Ты заметила меня только тогда, когда я стал недоступен, когда ты не могла меня получить, как ребенок не может получить понравившуюся игрушку. Только тогда ты вообще заметила мое существование. Неужели ты думаешь, я этого не понимаю? Неужели ты думаешь, что не боюсь, что как только ты получишь желаемое, я снова тебе надоем? Снова стану «слишком обычным»?!

Я смеривала его пару секунд прищуренным взглядом и думала о том, что это все, конечно, понятно… но я тоже дошла до ручки.

Поднялась на цыпочки и лизнула его в шею. До самой щеки. Наслаждаясь солоноватым вкусом его кожи — с терпкой, сводящей меня с ума нотой в середине.

— Дженни, ты вообще слышала меня сейчас? — уточнил он ошарашенно.

В ответ я от души куснула его за мочку уха. А потом еще царапнула ногтями, обнимая за шею.

— Котенок царапучий… — вздохнул Олав.

— Но ты же анимаг. Ты же знаешь, как обращаться с царапучими котятами? — промурлыкала я ему прямо в ухо.

На моей талии сомкнулось такое крепкое объятие, что я засомневалась, не является ли мой муж, вдобавок, медвежьим оборотнем.

— Дженни-и-и… ну я же сейчас сорвусь. Ты… просто не представляешь, на какой силе воли я держался все эти годы, чтобы тебя не напугать и не оттолкнуть…

— Глупый… я же как раз и добиваюсь, чтобы ты, наконец, сорвался.

Ох. Даже не так. О-о-о-ох…

И я, дурында, считала своего мужа спокойным и невозмутимым!

Оказалось, что под маской привычного спокойствия прячется такой ураган, что если б я знала это раньше, никуда б от него вообще не делась с первого же дня знакомства.

А еще оказалось, что в нашей оленюшне очень мягкое и безумно ароматное сено.

Когда я обрела, наконец, покой и любовь, ко мне вернулась и магия. И тогда я поняла, наконец, какое именно большое и важное дело могу сделать. Быть может, ради этого все и было? Не знаю.

Над Алым миром горел рассвет, когда мы туда пришли. Удивительный, ни на что не похожий, расцвеченный невероятной палитрой всех оттенков красного.

Ветер, созданный командой стихийщиков под предводительством мадам Петтифи, гнал много-много облаков с океана. Где-то там за горизонтом один замечательный огненный маг, муж моей сестры, испарял воду, просто зайдя в нее. Облака останавливались точно над городом, и там уж в дело вступала Эмма. Охлаждала водяной пар, и он проливался дождем на иссушенную, непривычную к влаге землю, на лица людей, высыпавших на улицы и в изумлении глядящих на это чудо.

— Давай, теперь ты! — подтолкнула меня сестра и вложила в руки одну маленькую и простую на вид вещь, которая на самом деле была очень большой и важной. Была началом чего-то нового и светлого — для нас и наших миров.

Я опустила в землю косточку и взмахнула руками. Призвала магию, запела неслышную песню.

В центре города, на главной площади, расцвело огромное персиковое дерево.