Глава 29

Ларс судорожно хватает меня за запястье, и я от неожиданности охаю.

Он парень, а я девушка, но — и тут уж ничего не поделаешь — у меня, как у студентки факультета смерти зомби не вызывают такого неконтролируемого инстинктивного отвращения и неприятия. Честно говоря, вообще никакого отвращения и неприятия, разве что неконтролируемую печаль и чувство вины при воспоминании о библиотекарше, которую когда-то я испепелила.

Впрочем, восторга при контакте с умертвиями я тоже не испытываю.

Зомби-уборщики, надо же! Если поразмыслить, то это даже логично — раз уж мёртвая библиотекарша справлялась со своими задачами, почему бы и не применить то же элегантное решение и в других сферах? До этого я ни разу не видела, а как, собственно, происходит в Академии уборка.

Между тем, картина, представшая взорам двух широко распахнувших глаза адептов, была самая что ни на есть мирная. Первый зомби тащил метёлку и швабру — палку с намотанным на конце неё куском ткани. Второй — два ведра с водой. Вода в вёдрах вела себя странно: от дёрганных неровных движений несущего её умертвия так и норовила выскочить из вёдер и расплескаться по полу, но нет — на пол не попадало ни одного брызга, ни единой капельки. Взлетающие то и дело вверх прозрачные струйки моментально послушно возвращались обратно, словно притянутые магнитом иголочки.

До этого я как-то не задумывалась, сохраняют ли умертвия способность к стихийной магии, ту, которой владели при жизни, и влияет ли как-то дар на, скажем так, качество поднятого материала. Ну, по крайне мере, этот сгорбленный мужчина с восковой кожей оттенка свежего гречишного мёда явно был магом воды при жизни — послушная его безмолвному приказу вода в глухо опустившихся на пол вёдрах переползла через их края и мягко заскользила по полу.

На парочку задержавшихся в аудитории адептов зомби посмотрели недовольно, если вообще можно было говорить о каком-то выражении на их сморщенных, лишённых какой-либо мимики лицах. Вода доползла до наших с Ларсом ступней, неуверенно остановилась сантиметрах в десяти от носков туфель.

Мы с приятелем переглянулись, не особо нуждаясь для взаимопонимания в словах, и на миг мне стало беспричинно, безудержно весело. Как в детстве, когда мы вдвоём хулиганничали от души, причём заводилой всегда была я, а попадало почему-то всегда Ларсу.

— Помочь, господа?

Земная магия моего приятеля в сочетании с телекинезом заставляет мельчайшие пылинки, крошки, песчинки сбегаться в центр аудитории, ускользать от неповоротливой метёлки, скатываясь в кособокий пыльный шарик. Как только шар достигает размера кулака, я поджигаю его. Зомби-уборщики бессмысленно смотрят на нас, не ожидая такого разрыва шаблона своих привычных действий.

Зомби со способностью к водной магии реагирует первым: вода на полу собирается в маленькие гейзеры, стремясь погасить вспыхивающие то тут, то там шары, но, послушные мне, они легко уворачиваются и перед тем, как сгореть, тихонько тюкают зомбяков в затылок. Некоторое время мы развлекаемся подобным образом, а потом второй зомби неожиданно запускает в Ларса метёлкой и воинственно, даже угрожающе поднимая вверх швабру, надвигается на него, словно полководец на вражеское войско.

— За что?! — возмущённо выкрикивает приятель. — За что, я только помочь хотел, вот в неё кидайся, это всё она! Эй!

Пару минут я почти с удовольствием наблюдаю, как мой спортивный и сильный друг детства бегает кругами вокруг меня, ловко уворачиваясь от ударов рассерженного умертвия, от которого, как я помню, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, очень трудно сбежать. Судя по всему, зомби терпеть не могут, когда им мешают выполнять работу, на которую они запланированы. Наконец, мельтешение мне порядком надоедает, и я кричу Ларсу:

— Идём!

И мысленно приказываю умертвиям:

"Стоять!"

В конце концов, аннины питомцы меня почему-то слушались, может, и с этими сработает, хотя их плетения сложнее на порядок? Разумеется, одного мысленного приказа недостаточно, и я тяну за кончики коричнево-серых, словно бы заплесневелых магических нитей.

И зомби-уборщики останавливаются. Однако если умертвия-животные испытывали ко мне как будто даже добрые чувства, то уборщики сердито клацают челюстями, дёргаются больше обычного и всячески проявляют праведное негодование. Запыхавшийся Ларс останавливается рядом и хватает меня за руку:

— Мочалки неблагодарные!

Стоят-то они стоят, но расплескавшаяся по полу вода неожиданно взмывает к потолку и обрушивается Ларсу на голову.

— Ах, ты!!! Ну, я вас…

— Идём, — я тяну его за руку. — Идём, хватит с меня одного такого… испепелённого.

«Продолжайте работу!»

Неужели даже умертвия могут испытывать какие-то подобия чувств? Или эти действия тоже заложены в их "программу"?

Переведя взгляд на сердитого, нахохлившегося и мокрого Ларса, я прыскаю от смеха. Мы стоим в коридоре, по лицу парня стекают капли воды, и он по-прежнему крепко сжимает мою руку в своей, хотя в этом уже нет никакой необходимости.

— Джейма — повелительница мёртвых, — фыркает Ларс, вытирая лицо рукавом.

— Эх, Габриэля сейчас очень не хватает, — я имею в виду сейчас исключительно воду, но мой друг неожиданно смотрит на меня очень серьёзно.

— Хватает. За глаза, — и прежде чем я успеваю что-то возразить или сказать, продолжает. — Джей, нам надо поговорить. Очень надо. Я…

Молчание опускается на нас, словно театральный занавес. И я испытываю одновременно досаду — и облегчение.

***

Мэй, против обыкновения, не спит.

Впрочем, с ней никогда не знаешь толком: она не спит так, что не спит, или спит так, что не спит? Сидит на своей кровати, поджав ноги, бледная, волосы прилипли ко лбу, под глазами пролегли тени, на впалой щеке — едва заметная красная сеточка, хотя, может быть, просто отлежала, да и глаза покраснели. Вещи собраны в небольшой саквояж, стоящий тут же, перед кроватью — в отличие от меня, соседку ожидают целых двадцать четыре дня каникул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всего двадцать четыре дня. В Академии стихий, насколько я помню, на отдых между курсами отводится два с половиной месяца — почти в три раза больше времени. С факультетом смерти такая политика вполне понятна, действительно, после такого "отдыха" думать о чём-либо, кроме как о смерти, жестокой, кровавой и насильственной, будет крайне затруднительно, но вот факультет жизни за что страдает?

При виде меня Мэй немного оживляется, протягивает мне лежащую на тумбочку записку, свёрнутую в рулончик и трогательно перевязанную синей ленточкой.

Не спит.

В записке всего несколько слов — не приживается, ох, не приживается у нас эпистолярный жанр:

"Надо поговорить. Л.В."

Всем-то со мной надо поговорить! Звучит довольно комично, с учётом того, что все здесь совершенно точно знают, когда конкретно можно и нужно говорить — и до следующего такого прекрасного момента осталось чуть меньше суток — плюс двадцать четыре дня каникул. Или Леннард тоже никуда не уезжает?

Надо тебе — приходи к началу второго курса и говори! Лично я сейчас с удовольствием лягу спать.

И всё равно настроение немного испортилось. Я злобно взглянула на записку — и бумага вспыхнула, а Мэй испуганно дёрнулась, и маленький самовольный костерок погас, оставив горстку серого пепла и струйку дыма.

Я отыскала кусочек мела и написала на нашей дощечке: "Спокойной ночи, хорошего отдыха на каникулах". Мэй кивнула, но грусти и потерянности в её взгляде и позе не убавилось нисколько.

Впрочем, не моё дело.

Следующий день прошёл сумбурно и даже несколько шумно — забавный парадокс. Занятий по тренировке тела не было, и моё проклятое вредное тело вместо того, чтобы радоваться, счастливо побулькивая, например, животом и задорно подрыгивая ногами, протестующе ныло и жаждало привычной дозы нагрузки. Народ собирался в путь, отправляясь к ректору для снятия печатей молчания, и, как я подозреваю, наложения печатей о неразглашении, а потом — к заранее вызванным экипажам. Я уже попрощалась с Артой и с Мэй, потом, не в силах выносить суету, вышла на улицу. Габриэль встретился со мной на улице, потянул за собой. Мы подошли к лесу, и Габ уселся прямо на сухую августовскую траву, а я — рядом с ним, положив голову ему на плечо. Пару минут мы просто так сидели, слушая слабый шум ветра и совсем отдалённый стук колёс экипажей — видимо, слух за этот год обострился. Не знает, что в следующем году его ждёт такой облом.

— Я съезжу домой на два дня. Надо проведать Сэма и выяснить, что решилось по его поводу. А потом вернусь сюда, — неожиданно вслух сказал Габриэль, а я вздрогнула от звука его голоса больше, чем от появления умертвий-уборщиков. Помотала головой, мол, не обязательно возвращаться, останься с семьёй.

С Джейси, моим Джейси.

— Я бы вообще никуда не уезжал, — Габриэль прижал меня чуть крепче, а я зажмурилась, вдыхая его запах, скорее, чувствуя, чем слыша тихий стук его сердца. — Но Сэмюэль… Сейчас, честно говоря, мне кажется, идея с его поступлением сюда — абсолютно бредовая. В конце концов, пусть его тело выросло, и даже рассуждать он стал куда разумнее, но его ввели в стазис, когда ему было девять, Джей! Только девять лет!

Я протестующе отстранилась — демоны, как объяснить Габу, что его, а вообще-то и мой братец нужен мне здесь, нужен очень-очень?! Что на самом деле он старше нас обоих?

Демонов Джеймс и его привычка умалчивать обо всём до последнего!

— Дело не в том, что я боюсь за него, Джей, нет, я не чувствую себя виноватым, правда — больше не чувствую. И не в том, что ему тут будет трудно, в конце концов, об этом должны думать родители, а не я — они же сами здесь учились! Но в целом я бы не хотел, чтобы он здесь учился. Именно здесь.

Габриэль смотрит мне в лицо, зелёный и голубой глаза проявляют редкостное единодушие — в них тревога.

— Безмолвие, глухота — это какие-то варварские методы, Джей. Не говоря уж обо всём остальном — работа с трупами, со стазисом, с умертвиями этими. Может быть, кому-то и надо этим всем заниматься, но они переходят грань. Они все тут переходят грань! Вспомни Лукаса, вспомни леди Сейкен.

Габриэль тянет меня к себе, а я почти изумлённо смотрю на него — он редко проявляет эмоции так явно. И в том, как он беспокоится о Джеймсе, есть нечто невероятно… притягательное. Я целую его в ответ, ощущая покалывающее возбуждение в запястьях, но Габ чуть отстраняется.

— Джей, послушай. Меня здесь, по сути, ничего не держит — кроме тебя. Я останусь с тобой в любом случае, я знаю, что ты хочешь доучиться, несмотря ни на что. Твоя магия, твой дар — что-то особенное, это видно всем. Ты рождена для этого места, но ты же знаешь, что там, наверху, творятся какие-то интриги, что магов могут убить, они могут просто исчезнуть, а с этими твоими выездами в столицу совершенно тёмная история… Давай уедем отсюда вместе, Джей? Мы останемся вместе, в любой другой Академии, которую ты выберешь, и, я надеюсь, что после тоже.

Я смотрю на него потрясённо.

Не ожидала.

— Я на тебя ещё мальчиком запал, Джей, на такие жертвы ради тебя готов был пойти, — он вроде бы шутит, но зелёный глаз всё ещё непривычно серьёзен. — Что думаешь?

Мне так хочется сказать ему всё, что никак не удаётся сказать. Каждый раз эта демонова печать в самый нужный момент не даёт мне сказать ему самое главное! Вместо ответа я просто снова качаю головой, не отрывая взгляда от его потрясающих глаз за стёклами очков.

И Габриэль не настаивает.

— В понедельник вернусь. Постарайся ни во что не вляпаться, ладно? Ларс, надо полагать, останется?

Эти вопросы ответа не требуют.

— Завёл я себе сокровище, — его рука зарывается мне в волосы. — То одно, то другое, ещё и Ларс. Так на тебя смотрит.

Протестующе трясу головой: приятель тут явно не причём, а что «то одно, то другое» — так разве я виновата?!

— Так ты считаешь, что Сэму нормально будет здесь?

Энергично киваю.

— Ну… может, оно и так, — его губы касаются моего лба, и я позволяю себе зажмуриться, расслабиться. — Присмотрю за ним хоть, как и планировал, хотя бы год. Что-то мне подсказывает, братец ещё подкинет проблем.

…И возразить ему я не могу. При всём желании я, к сожалению, думаю так же.