Глава 56

Семь утра пятницы неумолимо наступили, и я, разбуженная Мэй, к сожалению, не в порыве очередного ночного бреда, а по реальной необходимости, выползла из-под тёплого, особенно тяжелого по утру, невыносимо уютного одеяла. Не спустилась, а сползла по лестнице и теперь дрожала на ветру у центральных ворот в ожидании экипажа, который повёз бы нас на казнь, простите, на очередные магические испытания в Тарол. Перед отъездом мы с Мэй, не сговариваясь, бросили взгляд на башенные часы.

Если бы… если бы тогда всё случилось иначе, сейчас нас было бы трое. Если бы я поговорила с Леном, если бы я была более внимательной и думала бы о ком-то, кроме себя… Не знаю, как у Мэй, а моя вина болталась где-то на дне души тяжёлой бесформенной железкой, постепенно ржавеющей и отравляющей всё вокруг. Я подумала о Габриэле, всегда таком сдержанном, о том, как мало я знаю о его ржавых и горьких потаённых чувствах. О том, что Джеймс, возможно, был прав, и говорить ничего не надо было.

Печати тишины и безмолвия перед отъездом с нас снял сам сэр Лаэн, и, как бы я не хотела потерять связь с реальностью хотя бы на несколько часов, ничем не терзаться и просто подремать в дороге, в короткий миг прицельного магического воздействия ректора, я вся будто собралась в комок, пытаясь уловить незримый механизм снятия.

Надо будет потренироваться. На братце, например, его не жалко… Эх, бедный мой Габриэль, не повезло ему ни с девушкой, ни с роднёй.

Говорить в экипаже с Мэй не хотелось — кто его знает, подслушивал ли нас полусонный возница, в любом случае в безопасности я себя не ощущала. Но всё же момент был удачный, и я спросила, сделав рукой невнятный обобщающий жест:

— Что ты… обо всём этом думаешь?

Мэй даже не повернулась ко мне. Сгорбилась, сжалась. Пожала плечами, покачала головой.

— А где сейчас твоя мама? — внезапно произнесла она.

— Не знаю, — думать о Корнелии как о "маме" было странно. — Я никогда её не видела, и сейчас понятия не имею, где она, жива она или уже нет. Может, у неё другая семья. Может, с ней что-то случилось.

— Наверное, она была знакома с моим отцом, раз уж они учились вместе. Могла бы рассказать о нём…

— Она многое могла рассказать. О разном. Но не оставила ни слова, ни полслова, просто сбежала, бросив нас, — угрюмо сказала я. — Можно расспросить родителей Габриэля, они тоже с ними учились.

— А ты спрашивала?

— Нет, — рассказывать Мэй все известные мне подробности не хотелось, но она и не стала допытываться. Обхватила себя руками.

— Моя мама не так давно вышла замуж, я уже говорила. На самом деле, мне особо некуда возвращаться. Я думала… думала, что смогу найти своё собственное место в жизни после окончания Академии. Работу, которая хотя бы позволила содержать себя, найти жильё и ни от кого не зависеть. Хотелось бы. Но сейчас мне страшно. Хотя нет никаких… ничего конкретного.

— Мне тоже страшно, — неожиданно для себя призналась я. — Думала… думала отказаться и больше не ездить.

Мэй поёжилась и снова неопределенно качнула головой.

— Чем ты занималась в столице в прошлые выезды?

— Разным. Например, училась отражать атакующие агрессивные плетения. Точнее, какие-то отражать, какие-то — ловить и гасить. Почти как настоящий боевой маг, — Мэй робко улыбнулась, а я подумала, что представить свою нежную соседку рядом с чем-то боевым можно только в качестве иллюстрации понятий "антоним" или "оксюморон".

Вот я бы… но меня-то как раз вынуждали заниматься кропотливой работой со структурой плетений.

В королевском замке мы разделились, как и раньше. Мэй скрылась от меня за одной из множества одинаковых на вид двустворчатых арочных дверей просторного, как наш парадный академический зал, холла, а я знакомым путём проследовала за молчаливым слугой и в итоге оказалась в Тронном зале. Том самом, с множеством портретов членов королевской династии, где я уже была однажды, во время самой первой экскурсии. Зал пустовал, и я, радуясь неожиданной передышке, стала снова изучать лица их Величеств и Высочеств, попутно пытаясь сформулировать хотя бы какую-то адекватную причину отказа от предоставленной мне чести.

Есть ли мне дело, кто там, наверху — в данный момент совершенно буквально наверху, всего парой этажей выше — вершит наши судьбы? Наверное, нет. Но это мне, а иные-то жизнь отдать готовы…

— Иные жизнь готовы отдать за то, чтобы Его Величество Грион Тарольский правил долго и счастливо, а принц Астерус своевременно наследовал его место, другие — за противоположный исход событий, но вам-то, Джейма, разумеется, нет до этого никакого дела?

Резко оборачиваюсь, злясь на себя за внезапный страх и полную потерю бдительности.

Адьют стоит за моей спиной. Если протянуть руку, можно коснуться изборожденной швами-шрамами, словно сшитой из отдельных кожаных кусочков маски, в которой он напоминает ходячий некогда препарированный труп.

— А можно какой-нибудь третий вариант, при котором отдавать жизнь будет необязательно?

— Жизнь мага, сильного одарённого мага, слишком ценна, чтобы он мог распоряжаться ею, в том числе и её исходом, самостоятельно, — совершенно серьёзно ответствовал адьют. Вот ведь…

Я собиралась продолжить бессмысленную дискуссию, доведя её до логического финала, что сегодняшний выезд станет последним, когда внезапно пришедшая в голову мысль напрочь сбила меня с намеченного курса:

— Леннард Вейл, юноша, с которым мы ездили сюда в прошлом году, то есть на первом курсе… Его убили?

И тут же обругала себя за несусветную глупость, несдержанность и болтливость. Прав Джейси, балбеска и есть.

— С чего вы взяли?! — изумился адьют, как мне показалось, совершенно искренне, и я прикусила язык, чтобы опять чего-нибудь не ляпнуть. — У вас есть какие-то доказательства, какие-то свидетельства?

— Нет, конечно, нет, ничего подобного… Просто… подумала, что он такой молодой и талантливый, не могу представить себе, что могло его сподвигнуть на подобное. Немыслимая трагедия для всех нас!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Всякое бывает, — почти спокойно сказал адьют, но я почувствовала — спокойствие это было изрядно потревожено. И не смогла понять причин, ясно одно — говорить такое вслух явно не следовало. — Хотелось бы только понять, откуда в этой хорошенькой головке такие черные мысли. Мысли об убийстве, я хочу сказать.

— Ой, да я часто думаю о всяких жутких вещах, в конце концов, учусь на факультете смерти, — я похлопала ресницами, стараясь сделать как можно более романтичное лицо, хотя это всегда удавалось мне из рук вон плохо. — Что может быть ужаснее убийства?!

— Многое, — неожиданно отвечает адьют и, к моему облегчению, переводит взгляд с моего покрасневшего лица на портрет Его Величества. — Когда твой король убит коварными врагами, ты скорбишь и негодуешь, но эта яростная скорбь побуждает действовать: злиться и ненавидеть, мстить, хранить память и продолжать дело всей его жизни… Куда хуже, когда враг невидим и подтачивает изнутри, и некого винить в разгромном поражении, кроме себя самого.

Я растерялась этим словам, слишком пафосным, как баллада, слишком… личностным, а адьют неожиданно сделал пару шагов назад, отвернулся и стянул маску, так легко, словно головы под нею не было вовсе.

Голова, конечно же, была. Я увидела светлую кожу шеи, почему-то с зеленоватым отливом, неожиданно плешивую голову, редкие островки седых волос в океане такой же зеленоватой лысины.

Точно, зомби. Боги и демоны, как же так, это что же делается, если мертвяков уже от живых людей отличить невозможно?!

— Я не мёртв, Джейма, боги, вы так громко думаете, — он хмыкнул, почти по-человечески, почти весело. — Не мёртв… — и адьют медленно повернулся ко мне, — Но и не жив, если так можно сказать.

В обморок я уже падала, тогда, после того, как совместными усилиями мы усмиряли подвергшееся обряду резусцитации тело маленького сына сэра Франца Лаэна. Но тогда обморок был вызван переутомлением и потерей сил, а сейчас… Впрочем, Академия всё же достаточно закалила нас, чтобы удержаться на ногах и даже не зажмурить глаза в наивной детской вере: существует только то, что можно увидеть. Лицо адьюта как таковое большей частью отсутствовало. Кости черепа обтягивала зеленоватая с багровыми прожилками кожа, виднелись желтоватые подгнившие хрящи провалившегося внутрь носа. Покрытый кровавыми пузырями высокий лоб без бровей…

Только ясные голубые глаза и зубы, белые и ровные, казались совершенно нетронутыми странной жуткой болезнью. Болезнью ли? Кто мог продолжать существовать со столь обнажённой и воспалённой изнанкой? Чувствует ли адьют боль от соприкосновения открытых остатков плоти с кожаной маской? Впрочем, какая тут боль, если болеть уже практически нечему. Как не умирает от воспалений и заражений? Или умирает? Ни живой, ни мёртвый…

— Выглядит не очень привлекательно, верно?

— Что с вами? — губы еле двигаются. Что это такое, не заразно ли? Глупый вопрос, я уже вижу его плетения и понимаю, что происходящее с адьютом явно имеет магическое происхождение. Хищные чужеродные нити жадно впились в его собственные, пронзили их насквозь, как прожорливые паразиты, безжалостно и бессмысленно уничтожающие создателя, чтобы затем погибнуть вместе с ним.

Омерзительные, как черви, копошащиеся во внутренностях.

…Нет, сравнение явно неудачное. Черви вызывают в нас брезгливость и отвращение, что же касается плетений неведомого мне доселе проклятия, оно могло бы показаться даже… красивым. Таким ровным, выверенно чётким, словно его чертили по линейке, с придыханием, тщательно заточенным графическим карандашом. Если не знать, не видеть последствия, этой книжной правильностью, доскональной ювелирной продуманностью и сложностью можно было бы даже полюбоваться.

И отчего-то это ощущение было таким узнаваемым, как будто я где-то совсем недавно видела что-то похожее…

— Очень редкое и очень трудноснимаемое проклятие. Фамильное.

Да уж, не повезло. Мало того, что человек сам по себе ничего плохого не делал, приходится отдуваться за грехи далёких и возможно даже неизвестных предков, так ещё и снимать подобную гадость очень сложно, и болезненно. Что-то похожее было с моей стойкой иллюзией внешности, только её накладывали после моего рождения, тогда как адьют со своим проклятием родился. Впрочем, оно, видимо, как-то поддаётся лечению и не помешало его отцу завести отпрыска? Честно говоря, уж лучше было бы усыновить ребёнка, чем продлевать мучения ещё на одно поколение… С этими фамильными штуками никогда и ни в чём нельзя быть уверенным, слишком много всяческих нюансов и условностей. Иногда, например, с каждым последующим поколением оно ослабевает, иногда, напротив, усиливается, закрепляется…

Адьют вновь каким-то загадочным образом будто прочитал мои мысли.

— Всё не совсем так, дорогая Джейма. Это проклятие принадлежит не моему роду. Я — только зеркало, добровольно отражающее часть последствий. При добровольном принятии чужого проклятия иногда происходит удивительная вещь: почти полностью снимаются болевые ощущения. У меня так. Но, к сожалению, не у того, кому я служу.

Он смотрит на меня, своими живыми и чистыми голубыми глазами с изуродованного лица-черепа, так, словно ждёт от меня решения некой загадки. И я понимаю, что знаю ответ, точнее, как минимум половину ответа, бросаю невольный взгляд на портреты на стенах. И озвучиваю вопрос ко второй половине, мне неизвестной:

— Но… зачем?!

— Проклятию три сотни лет, адептка Ласки. За это время многое о нём изучено, но непосредственно в излечении мы продвинулись всего на несколько шагов. Тем не менее, мы не сдаёмся. Нужно пробовать различные методы… обращаться к различным талантливым и сильным магам. Но мы не можем позволять себе роскошь и безумие экспериментировать непосредственно на… Нам нужен полигон. Сейчас это я.

Подобное не укладывалось в голове.

— И вы действительно согласились добровольно?!

— Да. Не смотрите же на меня так, моя милая. Обстоятельства бывают разные… Не стоит опрометчиво пытаться понять мотивы посторонних существ, не зная всех деталей.

Это верно. И всё-таки…

— Когда это началось? Это же не Джонатан Оул… — я начинаю потихоньку вспоминать рассказанное адьютом ранее. Что он нам говорил тогда? Некоторые маги творили разные запрещенные эксперименты и понесли заслуженное и суровое наказание. При этом они сопротивлялись и мстили… Наконец, я вспомнила. — Гертин Тарольский, верно?! Это случилось при нём? У него погибла жена…

— И дочь. Сын остался жив, но получил жуткий подарок в виде проклятия от взбунтовавшихся магов, посчитавших себя равными богам. Точных доказательств нет, но доходили слухи о том, что они достигли немыслимых магических высот. Например, действительно могли воскрешать мёртвых, не всех, разумеется, а при соблюдении неких ограничений. Превращать в магов людей, лишенных магического дара от рождения. И тому подобное. После подавления восстания большинство из их открытий и достижений были утрачены.

— Как же их удалось победить? — этот вопрос не давал мне покоя. Что может значить армия короля, к тому же постоянно сражающегося с ужасной хворью, против магов?

— Ну, моя дорогая, это не было тотальным восстанием, заговорщики отнюдь не были в большинстве. Кроме них имелись и другие, более осторожные и разумные, менее амбициозные… те, кто понимал, что именно королевская власть является необходимым буфером и третьей стороной, при поддержке которой можно будет поддерживать перемирие, наладить процесс обучения юных магов, получать финансирование, оставаться в хороших отношениях с иностранными государствами и прочее, прочее…

Я задумалась. Интересно, в каком соотношении среди бунтовщиков присутствовали маги жизни и маги смерти? А ещё… Как ни крути, выходило, что просто так выйти из игры с такой информацией мне вряд ли дадут.

— Зачем вы мне это рассказали? И показали?

— А вы не догадываетесь?

Чтобы не смотреть в эту бордовую агонизирующую плоть, приходилось глядеть в глаза. Не было сил отвести взгляд.

— Я даже Академию не закончила, — нет-нет, не надо паниковать, мне показалось, мне просто показалось, при чём тут я?! Но зачем тогда он рассказывал мне это всё, вот так, вызвав аж в сам Тарол, в сердце нашего мира, зачем этот почти откровенный, без прикрас, разговор один на один?

— Мастерство, опыт, знания решают очень многое, — адьют снова натянул на голову маску, и мне всё-таки стало чуточку легче, хотя — какая теперь разница, если я уже видела эту жуть, — Многое, но не всё. Поверьте, за три столетия таких были тысячи. Опытных. Сильных. Знающих многое. Многое умеющих. Но не видящих сути и не решивших… проблемы.

— Но я ничего такого не… — всё же позволяю себе высказать свои крамольные страхи вслух, и адьют неожиданно касается пальцами, затянутыми в узкие кожаные перчатки, моего плеча. Представив себе, что под этими перчатками у него кости с кусками обглоданной плоти, я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть.

— Я говорил вам, что мне не больно, но это не совсем правда, Джейма. Подобное состояние мучительно. Невыносимо мучительно. А представьте себе, каково будет жить с ним двенадцатилетнему мальчику или девочке… Оно вступает в силу, когда наследникам исполняется по двенадцать лет.

Снова бросаю взгляд на портрет худого и строго принца Асверуса. Нет, представлять себе такое я не хочу.

— Ваша мать обладала похожим даром, — внезапно проговорил адьют. — Мы просили её помочь нам.

— Это от вас она сбегала? — мне вдруг становятся безразличны последствия. — Это вы пытались её убить? Вы знаете, где она сейчас?

— Корнелия бежала от себя и собственной судьбы, своего предназначения, поддавшись личным мотивам, — адьют снова обрёл невозмутимость, я это почувствовала. Почему при упоминании о Леннарде, всего лишь версии, он встревожился, а сейчас, при почти прямом обвинении, остался совершенно спокоен? — А от них, как известно, далеко не убежишь. Нет, мы не знаем, где она сейчас. Все были уверены в смерти адептки Менел. Дом, где она жила, был сожжен, среди найденных тел одно было опознано как её… Надёжным человеком опознано. Одним словом, о том, что Корнелии там не было, мы узнали, только увидев вас, Джейма. Неопровержимое доказательство того, что леди Менел ловко сумела всех обмануть.

— И теперь вы снова её ищите?

— Что вы, нет, конечно! Мы никогда не возвращаемся к прошлому. Тем более, что Менел оказалась слабой — не магически. Морально. Вы — гораздо сильнее. И ваш потенциал гораздо больше и перспективнее, несмотря на то, что ваш отец — просто мясник с маленького захудалого хутора, неодарённый. Вероятно, так произошло потому, что у неё были проблемы с даром в юности, а вы приняли его сразу.

Осведомленность о моём отце, небрежность тона встревожили меня больше любых угроз.

— Я очень сочувствую вам… вам всем, но при всём уважении я хочу отказаться. Можете наложить на меня печати неразглашения и что там ещё нужно в подобном случае, но…

— Не спешите, Джейма, — глаза в прорезях маски следили за мной, одновременно и пристально, и расслабленно, словно адьют был совершенно уверен, что я никуда не денусь. — Попробуйте. Я думаю, при определённом усердии и большом желании у вас получится лучше, чем у ваших предшественников.

— У меня, простите, желания нет. То есть, я искренне желаю всем здоровья и удачи, и решения всех проблем, но одновременно я просто хочу доучиться и жить тихой обычной жизнью…

— Тихая обычная жизнь у огненного мага смерти? Не смешите меня. Думается, вы достаточно самоотверженны и весьма, весьма энергичны, недаром ваша стихия — самая страстная, самая необузданная. Редкая… Интересно, какую стихию унаследовал ваш брат. Возможно, мы совершенно зря этим не интересовались. Ну, так что вы решаете, Джейма? — он протянул мне руку.

Мы продолжали смотреть друг другу в глаза, и я не понимала, откуда они могли узнать о Джеймсе. Это просто невозможно! Никто о нём не знал, никто и никогда не должен был узнать, немыслимо! Это была наша тайна, моя и его, только наша…

И с недавней поры — ещё и Габриэля. Но Габ не мог никому сказать, он же обещал, он же должен был понимать…

Или не должен? Может быть, я была недостаточно убедительна? Может быть, Джеймс действительно слишком сильно его достал, просто я видела только верхушку айсберга его раздражения? Или Габриэль всё-таки счёл, что обязан поставить в известность родителей? А его мать, хладнокровная Маргарита, в девичестве Хэйер, на сотрудничество с которой намекала когда-то леди Сейкен, сочла, что ребёнок мужа от бывшей возлюбленной в её семье совершенно не нужен и…

Нет, нет, нет. Я не могу, я не должна сомневаться в Габриэле, я и так уже достаточно его предавала. Только не в нём. Я не знаю возможностей королевских приспешников, не исключено, что какими-то особыми собственными средствами проверили вся и всех… каким-то образом подслушали наш с Джеймсом разговор, мы не особо-то и таились. Почему бы и нет.

Об этом я могу подумать вечером. А сейчас…

Я снова посмотрела на замершего, точно статуя, адьюта с протянутой рукой. Невыносимо захотелось… нет, не снять его проклятие. Наоборот. Чуть-чуть ускорить, подпитать собственной силой, "необузданной и страстной", так, что он даже не успеет позвать на помощь. Человек, по доброй воле подставляющий собственное тело для столь чудовищных экспериментов, рискует и ходит по краю. Никто даже не узнает, а я изображу чудовищный ужас, буду кричать, плакать и звать на помощь… Никто никогда не докажет, а я избавлюсь от этого всего…

Голубые глаза улыбались мне, холодно и в тоже время с усмешкой. Словно адьют действительно слышал мои "громкие" мысли и был полностью уверен в собственной неприкосновенности и неуязвимости.

Джеймс… А если они решат, что он, сын сильного мага, а не простого «мясника с захудалого хутора», может пригодиться им лучше?

Я прикусила щеку, так сильно, что почувствовала привкус крови во рту. И вложила руку в протянутую ладонь, плотно обтянутую кожаной перчаткой.

***

Мэй обнимает меня за плечи. Без её поддержки ноги почему-то полностью отказываются идти.

Ни о чем не спрашивает, как всегда — вот и хорошо.

К счастью, голова у меня сейчас пустая, как мыльный пузырь. Скоро это пройдёт, мысли, страхи, воспоминания и сожаления накинутся с новой силой, а пока я могу просто идти, чувствовать тёплые руки Мэй и не думать, ощущая тишину и безмолвие внутри, почти скучая по некогда ненавистным печатям.

И тут я спотыкаюсь, заставляя Мэй до боли сжать пальцы на плечах в попытке удержать меня на ногах, потому что навстречу нам по центральной дороге идёт сэр Джордас, по обе стороны от него, нагруженные какими-то странными чёрными фолиантами следуют черноволосая Арта — и Габриэль.

Они все смотрят на нас с Мэй, смотрят на меня, а я… Демоны, мне так стыдно, но сейчас я не хочу, я не могу оставаться с Габом один на один. Снова врать ему. Может быть, потому, что мне нужно всё обдумать хорошенько ещё раз, всё, произошедшее за сегодняшний бесконечный день. Обдумать, понять, что мне делать, как себя вести… стереть тень подозрения, неприятную, грязную, оставившую горький осадок где-то на дне души. Я бросаю один-единственный умоляющий взгляд на главу факультета смерти — он понимает меня без слов.

— Джейма, а вот и вы, наконец-то, — бодро восклицает сэр Джордас, отходя на шаг от своих адептов-провожатых. — Вы свободны, друзья, отнесите словари в… да, в библиотеку, куда же ещё. А вот к адептке Ласки у меня есть ряд вопросов, которые желательно решить прямо сейчас. Будете знать, как прогуливать мои занятия, пусть даже и по уважительным причинам!

Об "уважительной причине" должен был позаботиться проректор, правда, я так и не знала, где проводила время официально. Не важно. Уже заранее чувствуя подступающую ледяную волну вины и тревоги, я махнула Габриэлю, Мэй и Арте рукой и последовала за профессором. Мы пошли в сторону леса, и, спустя минут пять, я осторожно сказала:

— Спасибо, дальше я сама…

— За что спасибо? У меня действительно есть к вам одно неотложное дело. Идёмте.

— Вам нужна помощь? — поинтересовалась я, увидев, что мы действительно приближаемся к целительскому корпусу. — Простите, но я устала и не в форме. Могу только прибить. Хватит с меня исцелений, — нервный смешок срывается с губ, а горло неожиданно обжигает боль, словно в открытую рану плеснули кипятка с перцем и солью.

Печать о неразглашении на меня всё-таки наложили — хмурый седой маг с крупным носом и сердитым взглядом.

— Нет, просто у меня здесь позаимствовано маленькое персональное убежище. Хочется, знаете ли, иногда побыть одному.

И мы действительно обошли здание и зашли с противоположной от главного входа стороны. Небольшую незаметную дверь Сэр Джордас открыл своим ключом.

— Что, так скучно и просто, безо всяких жутких заклинаний?

— Вот ещё, буду я заморачиваться. Проходите, Джейма.

Если бы я была не настолько измученная, я бы сопротивлялась и требовала отпустить меня, а так — безропотно прошла по узкому коридорчику вглубь. Обнаруженная комнатка действительно походила на "убежище", скромную холостяцкую конуру: стол, кресло, кровать. В меру пыльно, в меру лаконично. Я села на кресло, предварительно переложив на пол стопку явно научных, растрёпанных и зачитанных до дыр книг, стряхнула пыль, сложила руки на колени, как примерная девочка-отличница, огляделась без особого стеснения. На полу у кровати — конусовидная бутылка с каким-то красным напитком. На стене — навесной календарь, который не переворачивали с весны. На столе лежала игральная доска со сложным орнаментом-узором игрового поля, чёрные и белые шашки были свалены рядом неаккуратной кучкой. Сэр Джордас, возившийся где-то снаружи, наконец вошёл тоже, опустился на скрипнувшую кровать. Молча, словно и не было у него ко мне никакого важного дела.

— Зачем вы бороду отращиваете? — не придумав ничего лучше, спросила я, расставляя на доске фигурки, встала и принялась расставлять фигурки.

— Чтобы помнить о том, что мне уже далеко не двадцать, — сэр Джордас поджал ноги, усаживаясь поудобнее, и уставился на доску с таким видом, будто никогда ничего интереснее не видел.

— Белые как будто маги жизни, а чёрные — маги смерти. Да будет бой! — бездумно провозгласила я.

— Как, как вы сказали? Почему так? Почему вы их противопоставляете?

— А разве вам уже не двадцать?! — запоздало, деланно изумилась я. — Не знаю, почему. После опыта общения с леди Сейкен…

«И после рассказов адьюта о восстании слишком талантливых магов. Уверена на все сто, это были маги жизни. Экспериментами и мечтами о воскрешении бредили именно они».

— Не относитесь к этому так легкомысленно.

— Когда вы успели снова перейти со мной на "вы"? Я и не отношусь, — и, помедлив, таки спросила. — Она… жива?

— Не исключено… Вы…ты хотя бы знаешь правила игры, Джейма? Они довольно сложные, у меня есть пара книг с описанием…

— Разумеется, — я мило улыбнулась. — В школе была чемпионкой в "ядрышках".

— Какие ещё "ядрышки"?! Вообще-то, это другая игра… — он тоже улыбнулся, а я прицелилась и дюжиной щелчков мастерски сбила все белые фишки одно чёрной так, что она не соскользнула с доски.

— Э-э-эм, значит, так? Так, по-вашему… по-твоему стоит поступать с врагами и противниками?

— Именно так, — подтвердила я, ощущая какое-то странное смущение от его взглядов, быстрых и одновременно острых. — Именно так, сэр. Давайте, задавайте свои вопросы.

— Вопросы?

— Ну, вы же сами сказали…

— Сказал, но вы, похоже, засыпаете на ходу. Так что — всего лишь маленький подарок, — профессор опустился на корточки и, спустя пару минут забавных пыхтений, вытащил из-под кровати какой-то небольшой, аккуратно завёрнутый в бумагу прямоугольник. Развернул.

Картина. Краски не потеряли яркости, впрочем, откуда мне знать, когда и у кого он её заказал… До этого я видела Корнелию Менел только на стене выпускников Академии — несмотря на то, что формально она, оказывается, сбежала раньше окончания второго курса — и в общих с Джеймсом воспоминаниях. И вот сейчас я смотрела на неё, нарисованную, совсем молодую, несомненно, прекрасную женщину, давшую мне жизнь, а вместе с тем наградившую этим дурацким характером, дурацким даром, словно навязавшую ту жизнь, которую я сейчас живу, странного братца, опасную учебу, провокационную внешность, королевскую службу, даже фамилию парня, которого я люблю! Не посчитавшую нужным дать хоть какие-то объяснения!

Ненавижу её. Сумасбродная безответственная девица с огненным ветром в голове.

Я толкнула портрет обратно в руки сэра Джордаса и встала. С трудом удержала равновесие.

— Спасибо, но мне не надо, оставьте себе. Вам он, наверное, будет нужнее и дороже. Пропустите, уже поздно. Я очень устала и мне пора.

— Джейма… — начал было он, а я почти рявкнула:

— Выпустите!

— Джейма… — голос смягчился, а согревающее, ободряющее пламя потянулось ко мне с его пальцев.

— Пустите! — захотелось по-детски топнуть ногой и зареветь в голос. Но сэр Джордас не стал меня удерживать, и я выбежала на свежий воздух.

Добраться до постели. Никого не видеть, никого не встретить по дороге. И уснуть, не видя снов ни о ком и ни о чём. А лучше всего, заполучить обратно свои печати.

Первый раз в жизни я подумала о безмолвии и тишине не как о наказании — как о желанной награде, защите и благословении.