Глава 57

/прошлое/

Мы переехали на хутор. Оставаться в Ринуте, где по улицам ходил Энтони со своим новым ребёнком, заменившим Джеймса, я не хотела и не могла.

Джон согласился. Он вообще во всем со мной соглашался. Работа для него нашлась, деньги, пусть и небольшие, имелись — просто в его прежней жизни ему было не на что их тратить.

Джон ничего от меня не требует. Вообще ничего.

Ни любви, ни постели, ни откровенности. Как собака, которая просто радуется тому, что утром ты просыпаешься — но куда тише и сдержаннее, чем любая собака. Он позволяет мне прийти в себя, очнуться от забытья — или погрузиться с головой в новое. Застрелиться мне больше не хочется, напротив: кажется, я хладнокровна, как никогда за последние три с лишним года.

Если Джордас меня не выдал… а я верила, что выдать меня он не мог, остаются два варианта. Рита Хэйер. Или — моё письмо. То, что Джейми… то, что произошло с Джейми, говорит скорее в пользу второй версии. Они не знали о ребёнке, и шли за мной. Но меня в доме не было! Зачем, зачем они всех их убили?

В голову приходит только одна версия. Моя незатейливая, но качественная иллюзия с плетениями, рассчитанная на сына, обманула мага-исполнителя. И значит, для всего мира я умерла.

А я жива. И Джеймс..

Я его чувствовала. Внутри себя. Беспокойной птицей, запертой в клетке, колотящейся о металлические прутья. Иногда это проявлялось внезапными головокружениями, иногда — болью, острой, колючей, обжигающей. Иногда — краткосрочной потерей памяти.

Моё взрослое устоявшееся сознание отвергало чужеродную тонкую материю, и я ничего не могла с этим поделать. Но пока для Джеймса был хоть какой-то шанс — я не могла, не должна была сдаваться.

Тело погибло. Нужно новое тело. Податливое, восприимчивое. Полное энергии и сил. Юное…

Эта мысль, жуткая и в то же время безумно притягательная, не оставляет меня ни наяву, ни во сне.

Джеймсу нужно тело. Сколько я еще выдержу? Сколько?

В тот день я смотрела из окна дома Джона на хуторских ребятишек, бегающих и играющих у пруда, и не могла представить себя забирающей одну из этих невинных жизней для того, чтобы спасти другую, пусть и бесконечно важную для меня.

И не представлять тоже не могла. Это сводило с ума, даже больше чем физическая боль, чем нервирующее ощущение постороннего присутствия внутри, почти не дающее расслабиться.

Двое мальчишек лет пяти сцепились в драке, и я невольно подалась вперёд, высунулась из окна своей спальни, чтобы крикнуть, остановить, но меня опередили. Высокая темноволосая женщина с хмурым лицом, придерживая одной рукой округлившийся живот, второй отвесила подзатыльники обоим, а я вдруг застыла, озарённая, потрясённая, ошеломлённая простотой и очевидностью решения.

То тело, которое мне так нужно, я не могу отнять, не имею права. Я не убийца, что бы там не говорили. Но я могу сама его создать.

Я могу его родить.

***

Вечерами Джон сидит допоздна в своей новой лавке, а я обычно ложусь спать, не дожидаясь его. Но сегодня я брожу по дому туда-сюда, не в силах ничем заняться, ничем отвлечься. У меня не было мужчины, кроме Энтони, и, как ни абсурдно это звучит, я до сих пор чувствовала себя принадлежащей ему.

У меня не было даже мыслей о других мужчинах.

И я боюсь, что не смогу быть достаточно… убедительной для Джона Ласки. Слишком благородного, слишком скромного, слишком хорошего, слишком простого Джона Ласки. Но я должна постараться и потерпеть. Год, максимум.

Новый ребенок, новый маленький рыжий мальчик станет моим Джейми. Это не будет убийством, нет, нет, не хочу больше никаких убийств. Это будет восстановлением справедливости, возвращением к истокам — и только. От Джона даже сбегать не понадобится — он меня и так отпустит. А можно… можно и не сбегать — предательская новая мысль.

Можно остаться. Но это я решу потом.

Щёлкает замок, раздаются шаги Джона на первом этаже — такие осторожные, бережные шаги. О чем он думает? Чего хочет, на что надеется — и надеется ли на что-то? Вероятно, сам уже жалеет, что приютил безумную рыжую девицу, рухнувшую перед ним в лужу на тёмной улице. Конечно, он должен считать меня ненормальной. Молчу, хожу по дому, как привидение.

Анна бы обиделась за такое сравнение.

Самым правильным было уйти, уйти прямо сейчас.

Но мне нужен мой Джейми! Джон не маг, возможно, этот новый ребёнок родится вообще без магического дара, такое иногда бывает, хотя и редко. Это было бы лучшим вариантом.

Лестница тихонько поскрипывает под тяжелыми шагами, спальня Джона располагается недалеко от моей, тоже на втором этаже. Я торопливо снимаю одежду, натягиваю сорочку для сна — хватит с меня глупых мыслей! Но…

Смотрю на себя в большое, в человеческий рост зеркало — красные пятна на щеках, сиреневые глаза светятся нездоровым блеском, волосы уложены в небрежный лохматый узел на затылке, сорочка совсем не подходит для соблазнений: она скорее тёплая и уютная, нежели красивая. Джон покупал.

Я выскакиваю из комнаты, босая, в одной этой дурацкой сорочке, и, чтобы не успеть испугаться и передумать, врываюсь в спальню Джона так, словно за мной гонится стая демонов.

Дверь, разумеется, не заперта.

Стоящий у кровати мужчина не успел раздеться, он оборачивается ко мне так резко, как только ему позволяет его мощная фигура.

— Что случилось, Корни?

Имя — единственное, что я рассказала ему о себе.

Теперь стою, замерев, чувствуя себя более чем неловко и глупо. И молчу, как всегда.

— Сон страшный приснился?

Ещё слишком рано для сна, но я, наверное, выгляжу так, словно только что вскочила с постели посреди глухой ночи.

— Вся моя жизнь последние четыре года — один страшный сон, — произношу вслух — и сама пугаюсь звука собственного голоса.

В спальню к Джону я не заходила ни разу. Могла, двери никогда не запирались, а я целыми днями была предоставлена самой себе — но было неинтересно. Взгляд выхватывает бутылку с дешёвым вином, стоящую на тумбе у кровати.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Узкая кровать, неудобная, на одного. Но на полу — та же самая шкура, что и в ринутском жилище.

Мне тошно от себя самой.

— Пьёшь всякую дрянь, — говорю я, а руки, подрагивая, вытаскивают из пучка волос дешёвые острые шпильки, волосы падают за спину, и Джон смотрит на меня, словно пустив корни в пол. Закончив с волосами, пальцы перебегают на длинный ряд пуговиц на сорочке спереди, а я продолжаю болтать, отвлекая нас обоих. — Больше не пей, ни к чему это, понял? Забыть не поможет.

— Эй! — он протягивает руку, но не успевает — ночная рубашка соскальзывает вниз, а я стою в центре звериной шкуры, голая, дрожащая. — Одевайся, девочка, ты чего удумала?

Нервный смех вырывается из груди, я делаю шаг, еще шаг, а Джон отступает, и, судя по его лицу, да, он уверен, что я сошла с ума.

Плевать!

Ещё шаг — и Джон неуклюже опускается на кровать, порывается встать, но не успевает, я опускаюсь на корточки и смотрю на него снизу вверх. У него тёмные глаза, большие, круглые, как черешни, и ресницы длинные-длинные, раньше не замечала. Вытягиваю руку вверх и касаюсь лица. Обвожу пальцем нос, обветренные жесткие губы, скулы, лоб с морщинками. В нём нет и сотой доли скульптурно-фарфоровой красоты Энтони. Он не красив. Он — почти карикатура на моего юного и прекрасного возлюбленного, огромный, неуклюжий, нелепый. Но Энтони принадлежал какой-то иной жизни, из которой я сбежала, стремясь уберечь его и Джейми, и мои чувства к нему, наверное, в той самой жизни и должны были остаться. И мои сожаления уже не имели никакого смысла. Я встряхиваю головой..

— Корни, ты…

— Молчи. Просто молчи.

Мне хочется завернуться, спрятаться в эти тёплые и надёжные ладони, и я тычусь в них лбом, как собака. Я ласкаюсь об его руки, вдавливаюсь все крепче, касаюсь губами подрагивающих запястьев, вдыхаю запах кожи, глубоко, опять же, как собака… Джон поднимает меня с пола и усаживает к себе на колени, покачивает, как ребёнка, что-то шепчет на ухо, надеясь образумить, но я не отступаю. Целую шею, колючий подбородок, пальцы расстёгивают пуговицы на рубашке, на брюках, тяну Джона на медвежью шкуру на полу и, как он не пытается удержаться, я безнадёжно выигрываю.

***

В его тёмных очарованных глазах я вижу себя и только себя.

В эту ночь.

И в другие.

И тогда, когда я — не как маг, а просто как женщина, поняла, что беременна снова.

И все последующие девять месяцев.

Его забота, его восторг и бережливая, молчаливая, ненавязчивая нежность были ожидаемы. Усиливающаяся боль, раскалывающая голову надвое, частые обмороки, связанные отнюдь не с беременностью — тоже. Я знала, что дальше будет только хуже и молила богов об одном — дотерпеть. Еще чуть-чуть. И ещё. И еще…

— Девочка, — радостно воскликнула молоденькая, неопытная, и потому слегка восторженная акушерка.

Что?

Что?!

Нет, этого быть не может, не может, не может..! Почему девочка, как так?! Мне даже мысль о возможности рождения девочки за всё это время не пришла в голову, я ждала мальчика, нового Джейми, даже не подумав о том, что будет с сознанием этого нового существа, но девочка! Мне не нужна девочка, мне…

Я не хочу на неё смотреть. Не хочу прикладывать к груди, не хочу прикасаться. Я хочу выпрыгнуть из окна, царапаться, рвать зубами любого, кто приблизится и попробует помешать, хочу вспыхнуть и спалить себя, её, Джона, весь дом, весь хутор, весь этот мир. Но у меня не хватает сил даже на самый слабый протест. И когда девчонка-акушерка прижимает ко мне ребёнка — или мне так кажется, потому что я отстраняюсь от неё даже кожей, и когда я вижу в дверях расплывчатый силуэт Джона, сжимающего охапку белых водяных лилий, я всё ещё горю изнутри и не шевелюсь снаружи.

Джон опускается, словно приседает, старается стать меньше, совсем как я в ту нашу первую ночь — у него плохо это получается. Руками — большими и горячими — обхватывает мои ледяные ступни, прижимается щекой у голени. Ничего не говорит, впрочем, в этом нет необходимости.

И что-то внутри меня вдруг прорывается. Не огнём, нет.

Слезами. Горячими, едкими, как кислота.

Я плачу, рыдаю, ору, Джон, кажется, выхватывает у меня малышку из рук, и в то же время второй рукой умудряется приобнять, удержать от падения и ударов. Судорога сотрясает тело, вой и крик постепенно переходят в хрип, и я проваливаюсь в очередное беспамятство, а проснувшись, вернее, очнувшись, чувствую, как туман в глазах отступил.

Ребёнок у меня на груди. У неё нет волос на голове, так, лёгкий пушок, и аметистовые глаза сейчас прикрыты, но ресницы золотятся рыжиной Менелов. Она будет похожа на меня, от Джона в ней нет ничего. Слишком узнаваемая внешность.

Это я исправлю. Исправлю всё, что смогу.

Моя яркая красота не принесла мне счастья, напротив. Ни мне, ни другим. Люди, которые меня любили — Энтони, Джордас, Джон — не были счастливы. Кроме того, так безопаснее.

Я не просто накладываю иллюзию измененной внешности — вплетаю в её нити. Прочно. Надолго.

Пусть.

Джеймса "подселила", когда моей Джейме исполнился месяц — я не спрашивала Джона по поводу имени, просто поставила в известность, что девочку назовём Джеймой, а он молча кивнул. Ребёнка он любит, о таком отце можно только мечтать — чего не скажешь о матери. Возможно, Джейма когда-нибудь проклянёт меня за такой подарок, как и за все остальные — я ничего не могла сказать о её даре, оставалось только надеяться, что кровь Джона разбавит его, что она никогда не пойдёт по моему пути, что у неё вообще не будет такой возможности.

Не знаю, что из этого всего выйдет.

Не могу знать. У меня нет другого решения.

Я чувствую своё сознание, словно корабль с пробоинами в дне. Тону, с каждым днём всё быстрее. Никогда не была на море, но в моих детских книгах говорилось, что когда корабль тонет, лучше отплыть подальше — затянет. Это не предательство, я всего лишь корабль, который предпочёл отплыть сам и отправиться на дно в одиночестве.

Перед тем, как однажды уйти навсегда, я целую её крохотные пальчики по одному, прижимаюсь щекой ко лбу, вдыхаю непередаваемый запах молока, безмятежности и покоя.

Я люблю её. Люблю их обоих. Джейму и Джеймса.

О Джоне я стараюсь не думать. Он спит у себя в комнате, но когда малышка начнёт плакать, непременно проснётся. И, хотя я почти уверена, что искать меня он не станет, лучше поспешить. Он справится без меня. Они все справились.

Не знаю, сколько я иду и куда. С одной стороны от хутора — кладбище, отделяющее его от Ринуты. С другой — лес.

Где-то в лесу, целую вечность спустя, меня и накрывает. Тогда, на хуторе, я рыдала, выпуская накопившиеся слезы, и мне становилось легче. Сейчас всё иначе. Пламя, которое я не хотела и не могла выпустить так долго, жжёт изнутри.

Сжигает. Врывается в дыры, оставшиеся после долгого присутствия Джейми. Деревья вокруг вспыхивают, как солома. Стайка перепуганных птиц взмывает в воздух.

Уже не плачу — смеюсь во весь голос, чувствуя, как меня становится всё меньше и меньше.

Всё меньше и меньше…

Пока я не исчезаю окончательно.