Глава 58

Честно говоря, последние три месяца мне никого не хочется видеть.

Не знаю, что со мной происходит. Может быть, погода действует? Февраль выдался почти бесснежный, но пронзительно-холодный и очень пасмурный, продуваемый ледяными колючими ветрами мир будто бы прятался в собственном коконе и напряжённо ждал то ли весну, то ли собственную гибель. Какое-то ощущение подступающей катастрофы, на моём внутреннем огне медленно-медленно закипает метафорический чайник, пузырьки на поверхности кипящей воды лопаются, горячие брызги разлетаются и оседают на стенках души, а я упрямо стараюсь сделать вид, что ничего не происходит.

По сути, ничего и не происходит.

Мы — адепты и их преподаватели — благополучно завершили календарный год и вступили в новый. Я получила письмо от отца и написала ему сама, поздравляя с этим событием, кратко отчитываясь, что у меня «всё отлично», на самом деле отчаянно желая еще раз расспросить о прошлом. Так или иначе, как минимум год они с Корнелией прожили вместе, неужели она действительно смогла не оставить ни единой зацепки, ни разу не проговорилась, куда могла бы пойти и почему? Но всё же я удержалась — не стоило тревожить отца и бередить его старые раны. Вот ведь, мамаша — роковая женщина… сэр Джордас хранит её портрет, отец — шкатулку с рукоделием, и оба, похоже, берегут в памяти её прекрасный образ, несмотря на то, что она только и делала, как ото всех убегала. Да и красноречивые взгляды сэра Энтони в мою сторону…

Как там говорил адьют? "Бежала от себя и собственной судьбы, своего предназначения, поддавшись личным мотивам"?

Что ж. Она бежала по личным мотивам, а я — осталась.

Хотела оборвать это всё, закончить и жить спокойно, хотела отказаться и даже отказалась, вслух, но в итоге осталась.

Недвусмысленного намёка на Джеймса было достаточно, я даже мысли не допускала о том, что он может занять моё место. У Джеймы Ласки было множество недостатков, но никогда я не подставила бы сознательно кого-либо из близких мне людей.

Что, впрочем, не мешало мне стараться избегать их последние три месяца, до конца не понимая, почему и зачем.

Я продолжала прилежно учиться, то и дело ловя на себе то задумчивые взгляды сэра Алахетина, то обжигающие взгляды сэра Джордоса. В разговорный час, всё с большим сожалением избавляясь от печатей тишины и безмолвия, шла общаться, стиснув зубы, как на героический подвиг. Иногда с Мэй — это было проще всего, несмотря на то, что мы так и не стали с ней близкими подругами, а может, как раз-таки поэтому. С Ларсом, который посматривал на меня с непонятной горькой усмешкой, но и сам будто не стремился поддерживать нашу детскую дружбу, с огромным трудом переживавшую взросление, его ко мне отнюдь не дружеское влечение, на которое мне нечем было ответить. С Джеймсом, которого я не могла не любить, не оберегать, за которого чувствовала ответственность — и злилась, потому что эта привязанность и родство сделали меня несвободной, связанной по рукам.

С Габриэлем, перед которым я всё время чувствовала себя какой-то не такой, виноватой, постоянно всё время виноватой, и это было невыносимо! Слишком правильный, слишком хороший. На его фоне я казалась себе такой… грязной, со всем вынужденным и добровольным враньём. Может быть… может быть, Ларс всё же в чём-то был тогда прав? И Эла, сказавшая, чтобы я "не обижала" её братишку, более чувствительного, чем может показаться?

Может быть, Корнелия сбежала от Энтони Фокса, терзаемая теми же мыслями, что и я сейчас? Или просто не хотела подставлять его под удар всей этой невидимой своры старых королевских интриганов, не жалеющих адептов, выжимающих их, как спелые фрукты, ради нескольких капель сока, не брезгующих шантажом, да что там шантажом, способных устранить неугодных, глазом не моргнув?

Адьют тогда не ответил мне на вопрос, имели ли они отношение к покушению на Корнелию, и для меня это было согласием. Впрочем, что это меняло? От прошлогодних фантазий о том, как я стану самостоятельным и независимым магом, уже ничего не осталось: кажется, "независимость" — это было явно не про адептов Академии Безмолвия. Но за себя не страшно, как-нибудь разберусь. А вот Джеймс… и Габриэль… Не лучше ли им держаться от меня подальше?

Всё-таки он был мне нужен, так нужен, как никто другой, и это тоже отчего-то злило. Случись что — смогу ли я так легко его бросить и убежать, как моя мамаша? Иногда, когда я оставалась одна, я мысленно отвечала на этот вопрос "да". Но стоило мне увидеть Габриэля, коснуться его, и это "да" рушилось, как с трудом выстроенная башенка из камней, которую толкнул рукой несмышлёный малыш.

А ещё я так хотела хоть с кем-нибудь поделиться тем, что происходило со мной во время выездов в Тарол, регулярных выездов, выедавших меня изнутри, делавших полой шоколадной игрушкой, которую так любят ребятишки на моём родном хуторе. Но с кем? Мне не хотелось пугать и тревожить Мэй, которой, судя по всему, подобное не грозило, не хотелось вообще никого пугать и тревожить. Разумеется, что-то мои друзья всё же подозревали, а неясные подозрения порой мучают больше, чем твёрдое знание, но…

Если бы Габриэль… если бы он, очевидно, понимающий, что что-то со мной не так, не смотрел с таким понимающим сочувствием! Знал, что со мной происходит, и не хотел на меня давить? А мне хотелось порой, чтобы давил, и ругался, и злился, может быть, вообще бросил бы, а я бы выпрашивала прощения. Хотелось, чтобы он не был таким… совершенным и идеальным, чтобы перестал всё время сдерживать свои эмоции, и я не терзалась мыслями, а были ли они у него вообще. И пусть бы он, наплевав на все возможные последствия, уложил бы меня в постель, потому что моё нестабильное пламя нуждалось в выходе, а это, я чувствовала, был бы явный выход.

Нет, нет, нет, Джеймс был прав, не нужно рисковать, не нужно торопиться, но в таком смятённом состоянии моё благоразумие трещало по швам и давало течь. Мне хотелось большего, чем просто поцелуев, разговоров, переплетений пальцев и прочей романтической чепухи. Пламени нужен был хворост, иначе оно, кажется, начинало сжигать меня саму изнутри. Если бы только не вся эта история с излечением проклятой королевской семьи! В слове "проклятый" ударение можно было ставить и так, и так, оба варианта оказались верными.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всё чаще я беседовала обо всём с Джеймсом. Мысленно, про себя.

Рассказывала ему о том, как я работала с адьютом, распутывая демоновы плетения древнего проклятия до золотистых звёздочек и чёрных мушек в глазах. Порой казалось, что я не просто устаю, чудовищно, невероятно устаю — истончаюсь, будто клубок шерсти, который кто-то наматывает на другую катушку или вообще поджигает с одного конца. Что видеть результат своего мучительного труда, заключающийся в исцелении, улучшении, исправлении — прекрасно и восхитительно, несмотря ни на что. Что, ниточка за ниточкой, я вытягивала из своего хозяина, мучителя и пациента маленькие подробности прошлого. Почти так же, как узоры магических плетений, я сплетала и картину произошедшего много лет назад, неподтвержденную, но, в целом, ясную.

Именно маги жизни три столетия назад «наградили» королевский род таким ужасным "подарком". Официально, маленькая диаспора из шести магов — половина от двенадцати — была наказана "за недозволенные эксперименты". На самом деле, маги просто не хотели делиться — знаниями и силой, отнюдь не безграничной, это я чувствовала по себе. Но слишком уж ценным был этот личностный магический ресурс, чтобы власть предержащие могли позволить ему пропадать втуне.

Если бы магическое сообщество было единым и цельным, королевская власть со всей ее армией и силой никогда не победила бы дюжину магов, кучку не в меру одаренных прямых последователей Джонатана Оула, унесших с собой в могилы секреты воскрешения, создания магов из простых людей и прочие необыкновенные чудеса. Хотя сомневаюсь, что они удостоились могил. Маги смерти поддержали короля — это тоже была "официальная" версия. Скорее всего, им просто пришелся не по нраву такой явный перекос сил и достижений в некогда стройном ряду. Зависть — такое понятное чувство, не чуждое и магам.

Шли года, миновали столетия, маги смерти — преимущественно, в силу ряда особенностей их взаимодействия с магическими плетениями — поддерживали жизнь королевского рода, как могли, боролись с проклятием, наложенным их далекими, свободолюбивыми и дерзкими, более чем одаренными предшественниками. А власть поддерживала магов. Не всех, разумеется, и далеко не всегда самых сильных, скорее — самых полезных, лояльных. А что касается тех, кто лояльности и понимания проявлять не желал… Должен был быть какой-то механизм воздействия, что-то, что позволяло бы держать их в узде, хотя бы верхушку, которая в свою очередь отслеживала бы остальных, а какой — я не знала. Ясно одно: нас просто использовали, каждого по-своему. И самым главным были поддержание жизни в измученном теле его Величества и неустанное измышление по поводу того, как не допустить проявления родового недуга в подрастающих отпрысках. Принцесса и принц оказались погодками, и было им соответственно десять и одиннадцать лет. Роковая грань для юного Астуруса подступала всё ближе, а тут я так некстати отметилась с упокоением постоянно оживающего сына сэра Лаэна. Про последнего, впрочем, адьют не сказал ни слова, а я сама заводить разговор не стала, хотя высказать своё мнение о подобных методах воздействия очень хотелось, желательно, с применением каких-нибудь самых жестоких пыток.

…или я зря валила всё в одну кучу? И отнюдь не король и те, кто ему прислуживал, были виноваты во всех грехах и смертях? Хотя бы — не во всех? И Леннард Вейл был им без надобности, а что касается верёвки — я сделала просто неправильные выводы, и парень, скажем, собирался повеситься, но потом передумал? И причина у него была самая что ни на есть личная. Безответная любовь ко мне, например.

Ну-ну, только на мне у всех свет клином и сошёлся, как же.

А то, что наши с Леном и Мэй родители погибли совсем молодыми (ну, или должны были погибнуть) — просто случайное совпадение?

Я вдруг обнаружила себя сидящей в аудитории, настолько погружённой в собственные мысли, что даже не заметила, как закончилось занятие и все вышли. То есть, почти все — Габриэль сидел, уперев подбородок в ладони, и наблюдал за мной. Разговорный час ещё не настал, печати обеспечивали полную тишину, и мы сидели вдвоём в полумраке — окна прикрывали портьеры, а светильники погасли, так как реагировали на движение.

Я вспомнила, как чуть больше года назад именно здесь мы впервые поцеловались, и как это было — волнительно до ужаса, трепетно, нереально. Тогда я душу была готова отдать демонам на растерзание, чтобы было как сейчас — Габриэль весь мой. Сидит рядом, смотрит на меня. Ждёт меня.

И вдруг оказалось, что одного только этого недостаточно, что есть ещё масса каких-то проблем и обстоятельств, что окончание Академии всё ближе, а там будет жизнь, похожая на шторм, и надо будет крепко-крепко держаться друг за друга и стоять на ногах — чтобы не унесло в разные стороны. Что будет ещё через год? Будем ли мы ещё вместе? Могла ли Корнелия предположить, что однажды на месте Энтони Фокса окажется совершенно другой, даже не похожий на него человек?

Меня пугали эти мысли, и я встала, едва не опрокинув стул, подошла к Габриэлю, сняла с него очки и уставилась в глаза. Два цвета, два пути. Сколько будет зависеть от нас и сколько — от обстоятельств?

Габриэль не пытался меня обнять или поцеловать, просто стоял и смотрел, словно принимая и мои безумные вопросы, и возможные ответы на них.

Чего я боюсь? Что и от кого скрываю? Зачем?

Какая чушь.

Я вдруг подумала о том, что Корнелия сбежала от Энтони, руководствуясь тем же — проще скрыть правду и решать всё самой, чем довериться и рискнуть, разделив и боль, и страх, и ответственность, и судьбу.

А я не буду бояться. Больше не буду.

В конце концов, или мы решаем проблемы вместе, или этого "вместе" и вовсе нет, верно?

***

Преисполненная решимости всё рассказать, я испытала невероятное облегчение.

Словно гора с плеч упала. После ужина мы с ребятами разошлись, чтобы собраться на разговорный час в своём обычном месте, я поднялась к себе — захватить и отнести в библиотеку наконец-то прочитанную по рекомендации мисс Алмы книгу про династию Тарольских, в целом любопытную, но без шокирующих откровений. Интересно, видела ли сама мисс Алма Его Величество лично? А я вот скоро увижу, буквально в следующий выезд меня допустят непосредственно к монаршему телу, если я правильно поняла обезличенные и уклончивые высказывания адьюта. А какой я могла бы сделать сенсационный доклад по проделанной работе! Вот только, во-первых, академические печати не дадут мне издать ни звука, а другим — послушать, а во-вторых, вступят в силу новые королевские печати — о неразглашении страшной тайны. К счастью, почти всё можно объяснить иносказательно, образно, другими словами — по крайне мере, этот постулат я и собиралась сегодня проверить на Габриэле и Ларсе.

Мэй уже спала, свернувшись клубком под одеялом, на ужин она не ходила. Иногда на неё нападала какая-то нечеловеческая сонливость, вызванная резким упадком сил, возможно, это было связано с ее ночными прогулками во сне, возможно, с особым даром моей тихой соседки — иногда казалось, что она гасит саму себя. Сейчас тонкие руки девушки обхватывали подушку, свободные рукава ночной сорочки сползли до локтей, и я увидела на её предплечьях несколько лиловых бесформенных синяков. Подошла, присмотрелась — нет было непохоже, что Мэй кто-то ударил, скорее, это полопались изнутри сосуды.

"Ей нельзя туда ездить, — подумала я с тоской и жалостью. — Никому из нас нельзя, а ей — особенно, они нас просто… просто выпьют, как упыри".

Я вышла из общежития, чувствуя, как гневно искрится на кончиках разом замёрзших пальцев пламя. И решила сделать небольшой крюк, чтобы успокоиться — не пошла к пруду по прямой, а вышла к библиотеке, обнаружила, что книгу оставила в комнате, сердито скомкала в ладонях огненный шарик и стала оглядываться, прикидывая, куда бы его запустить.

И вдруг увидела Джеймса.

Братец был не один. Рядом с ним стояла темноволосая девочка в очках, серьезная и сосредоточенная, что, в общем, не мешало этому наглому кошмарищу легкомысленно и как-то по-хозяйски обнимать её за плечи.

Значит, так?!

Значит, "ах, что ты несёшь, это же заучка Ким"?!

Первым моим порывом было размазать огненный шар прямо об эту сладкую парочку, но мгновение спустя я подостыла, шагнула обратно за угол — не исключено, что люстру мне на голову роняла вовсе не эта девица. Прошло-то как-никак три с лишним месяца, может, Джеймс уже со всеми девушками переобнимался не по разу, и заучка как раз последняя в списке? А может, это всё-таки она, и меня в следующий раз какой-нибудь кирпич тюкнет, прицельненько так, по темечку?!

Как ни странно, но романтическая прогулка, кажется, подошла к концу. Девушка трогательно покраснела, когда расточающий медовые улыбочки Джеймс чмокнул её в щёку — и это в начале разговорного часа! "Похоже, говорить-то им особо и не о чем!" — с несестринским злорадством подумала я, дождалась, пока брюнетка не скроется из виду, и выбралась из своего укрытия.

— Она или не она, кошмарище?

Джеймс резко обернулся и взглянул на меня… странно как-то взглянул. Не улыбнулся, не скорчил ехидную физиономию, не стал дурачиться, как обычно. Сейчас он просто безумно был похож на сэра Энтони в миниатюре, и мне стало не по себе.

— Добрый вечер, Джейма. Вы не знаете, где Габриэль? Мне кое-что нужно ему передать.

— Что? — глупо сказала я, не понимая, почему и зачем он так говорит со мной, и в чём смысл этой его новой шутки или игры.

— Отец прислал письмо, — слегка удивлённо ответил Джеймс, словно мой случайно вырвавшийся вопрос он понял буквально. — Там есть информация для брата. Вы не знаете, где он? Ну, ничего. Всего вам доброго.

"Отец"? "Брат"?!

Джеймс никогда так их не называл. Так… как будто так оно и есть. То есть, оно так и было, но…

Я подошла к нему и схватила за руку, останавливая — пока я хлопала глазами, братец совершенно спокойно развернулся и собирался идти дальше. Джеймс взглянул на меня — чистое аристократическое недоумение.

— Ты чего?

— Что?

— Почему ты называешь меня на "вы"? Не смешно.

— А это должно быть смешно?

— Джеймс, мне вот сейчас вообще ни разу не весело, — и мне действительно стало не то что не весело — жутко. А братец аккуратно высвободил плененную мною руку и произнёс:

— Джеймс? Вы ошибаетесь. Меня зовут Сэмюэль. Сэмюэль Джейсон Фокс. Вы, наверное, устали, и перепутали, мисс Джейма. Извините, я немного тороплюсь, мне… нужно найти Габриэля.

***

Я отшатнулась, выпустив его руку из своей. Сколько всего я опасалась, сколько тревожилась в последнее время, переживала из-за самых разных вещей, но ни разу, даже в самом страшном сне мне не являлась мысль о том, что я могу вот так потерять своего непутёвого Джеймса. И сейчас растерялась так, что руки задрожали, а глаза позорно наполнились слезами.

Да что ж это такое-то!

— Джейси, — прошептала я, — Джейси, ты…

Высокий светловолосый юноша с надменной и одновременно безукоризненно вежливой полуулыбкой смотрел на меня сверху вниз, я опустила взгляд и увидела, как возле его ладони закручивается воздушный смерчик. И — поверила. В этот момент действительно поверила, потому что мой Джеймс всегда инстинктивно обращался к материнскому огню, а не к отцовскому воздуху, и он бы не стал…

Я резко отвернулась, осознав, что сейчас позорно разрыдаюсь.

— Купилась! — я даже не сразу поняла, что Джеймс хохочет, что вообще он говорит. — Нет, серьёзно, ты реально поверила?!

"Убью", — поняла со всей отчётливостью, почувствовала, как резко закрутились вокруг меня нити магических плетений, почти те же, на которые я так пристально смотрела все свои последние выезды в Тарол. Ещё чуть-чуть — и легкое подобие проклятия, что я снимала раз за разом с адьюта, обрушится на безмозглую башку этого… этого…

— Не ходи за мной, вообще ко мне больше никогда не подходи! — прорычала я и рванула в лес, чтобы хоть немного унять негодование, чтобы не наделать непоправимых глупостей, пусть это чудовище хоть трижды в них само виновато.

Демонов Джеймс с его дебильными… шуточками!

Боги, да я так лес подожгу, надо успокоиться, срочно надо успокоиться… Главное, не встретить прямо сейчас никого из желающих пообщаться. Я брела, вдыхая и выдыхая морозный февральский воздух под счёт, глядя себе под ноги, и, не выдержав, снова слепила огненную сферу. Размахнувшись, швырнула со всей возможной силой — пожар, так пожар, всё лучше, чем гореть изнутри. И тут же охнула, увидев впереди — размыто и расплывчато из-за проступивших всё-таки слёз — человеческий силуэт.

Однако мой огонь, похоже, не причинил вреда несчастному, которому не повезло оказаться рядом со мной, наоборот — рассыпался снопами замерцавших золотистых искорок, медленно опустился на голову, плечи, грудь, спину… Я проморгалась и поняла, что передо мной не кто иной, как сэр Джордас Элфант. Как и я, потерянный и побледневший, не похожий на себя. Увидев меня, он открыл было рот, но тут же сморщился и зажал пальцами нос, из которого — это я успела увидеть — потекла бордовая струйка.

Это… из-за меня, что ли?!

***

Но нет, мой огонь навредить своему ненаглядному уж точно никак не мог. Какое… дежавю, сегодня определенно день воспоминаний. Почти полтора года назад я встречала профессора в еще более печальном виде, таком, что пришлось, слушая подсказки Джеймса, буквально тащить его на себе в целительский корпус.

Вспомнив о Джеймсе, я снова разозлилась.

— Да что с вами не так-то, — прошипела я. — Во что вы опять ввязались, никаких сил не хватает вас вытаскивать с того света!

Впрочем, насчёт "того света" было явное преувеличение — умирать и даже падать в обморок сэр Элфант вроде не собирался, хотя его расфокусированный взгляд, как у пьяного, и упрямо не желающая останавливаться кровь из носу красноречиво свидетельствовали о том, что мой наставник сильно не в порядке. Даже принюхалась — а вдруг на самом деле просто пьян?! Сегодня его не было видно целый день, а ну как смотался в Торон и напился — с горя, радости и получки? Но нет. Надорванные плетения — я видела их теперь безо всяких усилий. Не так серьезно, как тогда, но тоже довольно неприятно. Магическое переутомление?..

— Ну… это же все ради вас, — сэр Джордас покачнулся, но равновесие удержал, ухватив меня за плечо. — Ради Ак-кадемии, ад-дептов, истины… Ради вас, Джейма.

— А я-то тут причем? — возмутилась я. Нет уж, никакой целитель мне не нужен, сама справлюсь. Вот ведь, навязались на мою голову полоумные, один за другим! — Ну-ка, стойте смирно.

Как сильно чувствовалась разница между тем, что и как я делала тогда, в самом начале своего обучения, — и сейчас. Как будто прошло не полтора года, а гораздо, гораздо больше. Полжизни, например.

— Я не могу позволить, чтобы они и вас выпили, — он использовал то же слово, что и я в недавних своих невесёлых размышления, "выпить". Я вздрогнула.

— Давайте, я вас провожу? Пойдёте к себе, отдохнёте в своём «убежище», а после поговорим, на трезвую голову. То есть, я хотела сказать, на свежую… Вы же потом наверняка пожалеете, что наговорили мне лишнего.

Его настрой, точнее, его спутанное нездоровое состояние передавалось мне — по незримым магическим нитям, которые я сшивала, лечила, сводила воедино. Наконец, мы сделали несколько шагов вместе — профессор всё так же тяжело опирался на меня, а я неосознанно провела рукой по лицу — мне казалось, что и у меня под носом, на губах кровь, даже запах солёной ржавчины почувствовала…

Сэр Джордас внезапно остановился и ухватил меня за плечи, так сильно, несмотря на своё недавнее состояние, так властно, что я вдруг почувствовала себя маленькой, беспомощной и слабой, и от этого словно подкосились колени, а голова закружилась ещё сильнее, предательски и… сладко. Одна его рука скользнула по моей шее, легла на затылок, удерживая голову, поглаживая кожу сквозь волосы.

— Вы так похожи на нее. Так невероятно похожи… — пробормотал сэр Джордас, глядя на меня почти черными пьяными глазами. — Но она была… она была необыкновенной. Она и ее дар, спрятанный так глубоко… такой живительный и разрушительный, такой… Ваш огонь до сих пор признает меня, вы же чувствуете это, верно? С самой первой секунды. Вы, Джейма… девочка моя, моя прекрасная, нежная, строптивая девочка…

Я ничего не успела сделать, не успела ни отстраниться, ни закричать, ни ударить — моя магия не хотела делать ему больно. Профессор Элфант сдавил мою шею, притянул к себе, провёл шершавой колючей щекой по моей щеке и поцеловал меня, совершенно иначе, чем я привыкла — почти грубо, почти болезненно, но настолько жадно, и сильно, что…

Демоны, я ему ответила.