Глава 59

Я вернулась к себе в комнату и увидела Мэй, уже проснувшуюся и безмятежно читавшую какую-то книгу, прямо в постели. Мэй подняла на меня глаза, спокойные, как водная гладь в безветренную погоду, и нахмурилась. Отложила книгу.

— Джейма? А тебя Габриэль искал… Что с тобой? Может, целителя позвать?

— Ничего! — меня действительно трясло, как от озноба, руки порывались прикрыть рот, до сих пор горящие, будто распухшие губы. Вымыться бы… Но идти в ванну не было сил, да и потом, абсурдным образом не хотелось касаться его стихии — после всего. Стянула с себя одежду, кое-как забралась под одеяло — и сжала зубами подушку так, что перья заскрипели. Кое-как отдышалась и приподняла одеяльную завесу:

— Не пускай ко мне никого.

— Никого? — переспросила Мэй. — Даже…

— Да! — выкрикнула я и снова ткнулась в подушку лицом, желая это самое лицо разбить вдребезги. — Никого, вообще никого. Скажи… что я устала и уже сплю.

Вообще-то Мэй была ни в чём не виновата, не обязана терпеть моё хамство, и я сделала над собой последнее усилие:

— Пожалуйста.

Кровать подруги тихонько скрипнула, а потом так же тихо заскрипела моя. Мэй присела рядом, не касаясь меня. Ненавязчиво, как и всё, что она делала.

— Хочешь, я сделаю так, что ты заснёшь до утра? Просто заснёшь, сразу, без снов. Я умею.

Уснуть и ни о чём не думать…

Не вспоминать произошедшее в лесу.

Не терзаться виной и отвращением к себе.

— Хочу, — сказала я, и мягкая, удивительно тяжёлая и горячая ладонь Мэй опустилась мне на лоб, прогоняя кошмары. Не навсегда. Только на одну ночь. Но и это было бесценным, не заслуженным мной подарком.

***

Вот так вот живешь. Переживаешь о чем-то. Тревожишься. Злишься. Думаешь, как тебе не везёт, как всё сложно. А потом происходит нечто, полностью переворачивающее твои представления о реальности — и ты понимаешь, как хорошо, спокойно и понятно всё было ещё вчера.

Было, но уже никогда не будет.

Вечность спустя после того, как сэр Джордас поцеловал меня там, в лесу, я всё же вырвалась от него и убежала, а пламя вилось вокруг меня, предательское жаркое счастливое пламя. Но даже если бы его и не было, я горела бы как факел — красные щеки, красные искусанные губы. Хотелось забиться куда-нибудь в нору, как раненый зверёк, а лучше — сдохнуть. Но вся наша магия, способная накладывать жуткие проклятия, пожирающие плоть у целого ряда поколений, способная властвовать над стихиями, поднимать мёртвых и даже, возможно, возвращать ушедших за край, не могла исправить один маленький краткосрочный эпизод.

Мне было стыдно. И страшно. И…

Сэр Джордас, возможно, был не в себе. Но я-то, я — у меня никаких оправданий не было. И быть не могло. В тот самый момент мне понравилось его целовать. Даже не так — понравилось, как он держал меня — сильно, уверенно, жестко, без возможности вырваться, так, будто от меня уже ничего не зависело. И сейчас мне было отчаянно, до глубины души мерзко.

Уйти из Академии я не могу. Точнее, конечно, могу, однако меня отчислят. И что дальше?

Пожаловаться сэру Лаэну? Ну да, к адептке пристаёт преподаватель. Это будет неправдой. Частичной, но неправдой. Адептка могла бы сопротивляться.

Адептка не сопротивлялась.

Идти на занятия, как будто всё нормально? Увидеть того же Ларса или, небо упаси…

Я беззвучно застонала и, для разнообразия, укусила собственное запястье. Как мне не хватало сейчас Джеймса, пусть он и повёл себя в нашу последнюю встречу как полный придурок! Лучше бы он оставался голосом внутри меня, но сейчас у братца своя собственная жизнь, темноволосая Ким, учёба… Искать его, показываться на люди… Нет. Не смогу.

Что бы он сказал? Ну, после того, как обозвал бы меня всеми своими милыми детскими ругательствами, дурой и балбеской?

О, Джей, я, конечно, испытываю братскую солидарность к разноглазику, но все же в сравнении с преподом он проигрывает по всем статьям… Да ты и сама это знаешь, верно? Иначе бы ты…

Я опять застонала. И это была неправда. Демонова мамаша! Может, по наследству от нее мне передалась ещё и развратность?

Если бы не она, сэр Джордас на меня бы и не взглянул — неприятная мысль. И как же мерзко, что мне она неприятна!

Я целовалась с человеком, у которого училась еще моя мать! Какая… пошлость.

Всё, всё из-за неё. И теперь я собираю себя по кусочкам на очередной самый обычный день, как на смертельную битву за спасение мира, только вместо оружия и доспехов — хладнокровие и самообладание. Пусть аристократическое воспитание прошло мимо меня, но хоть на что-то же я гожусь.

Тем более, что вчерашний инцидент был под влиянием магического истощения и порыва. Он больше не повторится.

…надеюсь.

***

Несколько дней прошли мучительно медленно, "хладнокровие и самообладание" никогда не были моими сильными сторонами, кажется, даже в столице я не так уставала. Главной моей задачей стало выдумывание всех возможных способов не оставаться наедине с Габриэлем. Конечно, это было глупо, но заставить себя даже просто обдумать происходящее, не то что прийти к какому-то определенному решению, пока не получалось, так что… Наверняка он заметил, что со мной что-то не то, не мог не заметить, но я старалась, как могла, компенсировать пожар внутри преувеличенной весёлостью и лихорадочной энергичностью, после которой ссылалась на неважное самочувствие и с невероятным облегчением ретировалась в свою комнату, где присутствие молчаливой и более чем тактичной Мэй было почти настолько же комфортным, как и полное одиночество.

Как же повезло, что в соседки мне не досталась ни Крида, ни Эрна — вряд ли тогда я смогла бы получить передышку хотя бы в собственном уголке! Отлежаться, убедить себя, что одно кратковременное помрачение рассудка ни о чём «таком» не говорит — и вернуться к прежней жизни и прежним заботам. Что такое один поцелуй в сравнении с жизнью и судьбой всей страны, к которым я теперь, похоже, имею непосредственное отношение? Что такое один эпизод по сравнению с двумя годами?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Устав придумывать предлоги и оправдания сегодня я просто сбежала ото всех, пожертвовав ужином. Не такая уж страшная жертва — последнее время у меня совершенно не было аппетита. Поздравила себя с тем, что никто, вроде бы, не обеспокоился моим исчезновением, а Мэй отсутствовала, значит, можно было раствориться в блаженной тишине и вожделенном одиночестве, я рыбкой проскользнула в комнату и стала закрывать дверь.

Она не закрывалась.

Несколько секунд я бестолково толкала её от себя, всё ещё погружённая в собственные мысли, пока не догадалась поднять глаза.

Нет, только не это!

Габриэль вошёл за мной, плотно закрыл дверь — печати ещё не были сняты, но я была уверена, что он и так проделал бы это абсолютно беззвучно. Сел на мою кровать и похлопал ладонью рядом с собой, жест, понятный безо всяких слов.

Меня охватила паника. Мы всегда хорошо друг друга понимали… А если он прочтёт мои мысли? А если выскочить из комнаты и…

Бред какой.

Единственный надёжный, почти что стопроцентный способ избежать разговора, который я знала, сейчас явно не годился. Я затопталась у порога, надеясь, что вот-вот появится Мэй, но она не появлялась, и не было никакой возможности спрятаться. Я сделала несколько шагов, обречённо, как к краю пропасти, и опустилась рядом с Габриэлем на кровать. Снова испугалась — вдруг он уже всё знает? Разозлилась — зачем пришёл, неужели не понимает, что я не хочу никого видеть?! И где-то в глубине души обрадовалась: может быть, ещё не всё потеряно.

Балбеска, прав Джеймс, тысячу раз прав.

Злостью чувство вины вытеснялось лучше всего, и я продолжала злиться — говорить мы еще где-то час не сможем, так чего явился? Пламя сердито закололо пальцы, глупая, глупая безмозглая стихия, доставшаяся от ненавистной безмозглой Корнелии, везёт Джеймсу, у него есть хоть какой-никакой, а выбор! Габ взял мою искрящуюся руку, я попыталась вывернуться, но он не дал. Наверное, взбунтовавшийся и никогда не признававший его огонь недовольно прижигал кожу, не как обычный, но всё же, однако Габ терпел и упрямо не выпускал мою руку из своей. Я отвернулась, с каким-то негодованием и смущением, так что не видела Габриэля — чувствовала. Он то поглаживал меня от локтей до самых кончиков ногтей, не так, как если бы просто хотел приласкать, а мягко, вдумчиво, то вырисовывал какие-то узоры и руны на покрывавшейся мурашками коже.

Разве можно испытывать такие чувства к двум людям одновременно? К двум совершенно разным, несравнимым людям — такое схожее, такое сильное влечение?

Пламя сопротивлялось, не яростно, но сердито, как капризный ребёнок на терпеливо увещевавшего его взрослого. Но Габ не отступал, словно говоря не со мной, а с ним, поглаживал, перебирал в пальцах обжигающие раскалённые искорки, что-то, кажется, даже им нашёптывал — и пламя прятало иголочки и колючки, смирялось, несмотря на всю свою изначальную приверженность другому человеку. И мне вдруг стало тепло. И спокойно. Не открывая глаз, я пододвинулась ближе, положила голову на плечо Габриэля, представляя себе, как смешиваются наши волосы — его светлые и мои, насыщенно-медные, словно две наши противоположные стихии, — вулканической лавой, горящей и текучей одновременно. И я была так благодарна ему за то, что именно сейчас, именно в этот момент он не пытался ни целовать меня, ни раздевать, ничего такого, не нарушал тот защитный кокон, который я создала вокруг себя.

…далеко не всегда то, что является изначальной частью нас — как это моё влечение к Джордасу Элфанту, как моя сумасбродная тяга к приключениям и авантюрам — важнее приобретённого, создаваемого нами самими по крупицам и кусочкам, бережно выстраиваемое и хранимое в глубине души.

***

Мэй не вернулась до самой поздней ночи — то ли так совпало, то ли Габриэль попросил её об этом, то ли сама что-то почувствовала. Демонов Джонатан Оул, очевидно, в чём-то был прав: молчание и тишина делали нас чувствительнее и тоньше.

Когда печати спали, мы с Габриэлем всё еще сидели рядом, и я заговорила, но это не было чем-то принципиально лучшим, чем время, которое мы провели в молчании.

Я рассказывала ему о Тароле и адьюте, обо всех своих поездках, так, как могла — с учётом наложенных печатей неразглашения. О своих тревогах и сомнениях, о беде, постигшей всем нам известных личностей и о роли магов жизни и смерти, о том, что Академия, безусловно, была создана не просто так — здесь учили, а главное, отбирали подходящие для целей венценосных особ кадры. Нет, не так — материал. Сырьё для магической переработки.

О том, что проклятие, искусственно наложенное на адьюта, вероятно, гораздо слабее настоящего, но даже после него у меня кружится голова, темнеет в глазах, и подкашиваются ноги.

О том, что мы настолько сильные — и уязвимые одновременно.

О том, как я боюсь за него и за Джеймса, особенно за Джеймса, ведь он мой брат, и тоже может быть им полезен, несмотря на его законную фамилию, и о том, что я до сих пор понятия не имею, как они узнали, и как мне стыдно за свои подозрения в адрес близких, рядом находившихся людей.

И даже о том, что я осознала: геометрически выверенные, правильные плетения проклятия адьюта напомнили мне плетения Ларса. Только у Ларса-то его магия не наложенная, не внешняя! Вроде бы… Но такая же странная, неестественная, иная — по крайне мере, внешне, нежели у того же Габриэля или Джеймса. И я не знала, как и чем это объяснить, ведь магию, в отличие от проклятия, нельзя "наложить", с ней можно только родиться.

Кажется, мне стало легче, гораздо легче — и я улыбалась сквозь слёзы, и даже что-то обещала Габриэлю, такому встревоженному, слишком напряженному после моего путанного потока почти бессвязных слов, которым долго не давали воли. Габ меня… не осуждал. Тоже злился, тоже беспокоился — но не осуждал, и это было прекрасно. Кажется, я обещала ему больше никуда не ездить, и кивала в ответ на его обещания решить вопрос с моими поездками. Что он мог решить? Но всё же частично меня отпустило, и если бы не тот эпизод в лесу, наверное, сейчас я чувствовала бы себя счастливой.

Как глупо, что я не решалась поговорить с ним раньше.

***

"Адептка Ласки, задержитесь", — профессор Элфант, ни на кого не глядя, нацарапал мелом на доске три обычных слова, и — для всех остальных во всём демоновом мире — в этом не было ничего особенного. Несколько дней назад он просил задержаться Джарда и Бри.

Ничего особенного.

Я тоже не поднимала глаз. И у меня не было сил на открытый демонстративный бунт. Зато было море стыда и смятения. И толика предвкушения — тоже. Это было мерзко, но и отрицать ее я не могла.

"Забери меня, — взмолилась мысленно. — Габ, догадайся, придумай что-нибудь, найди причину, забери меня отсюда, пожалуйста… Кто-нибудь, заберите меня!"

Габриэль обернулся, но сэр Джордас, будто почувствовав мою беззвучную жалкую мольбу, сделал шаг вперёд — и встал между нами, разрывая зрительный контакт, заслоняя меня собой. И я, совершенно свободная, осталась сидеть за своей партой, словно у меня ноги вросли в землю.

Адепты безо всякой спешки выходили из аудитории по одному, по двое. Молча, как и положено.

А мне хотелось закричать, схватить Габриэля за руки и не отпускать. И чтобы он не отпускал меня.

Но Габриэль собрал вещи и вышел. Возможно, он обернулся ко мне снова, и даже не раз, и не два, но сэр Джордас так и стоял рядом с моим столом стерегущей добычу рысью. И я стала рассматривать собственные коротко остриженные ногти, гладкую поверхность парты, а внутри меня словно неслась с горы взбесившаяся лошадь, всё ускоряясь, тикали часы, качался, всё быстрее и быстрее, тяжёлый маятник, живот сжался и воздух заходил в лёгкие с очевидным трудом.

Никого, кроме меня и профессора, в аудитории не осталось. Впрочем, вру. Чувство обреченности было огромным и вполне тянуло на отдельного персонажа.

Рука профессора Элфанта коснулась затылка, взъерошивая волосы, по которым с лёгким треском бежали огненные всполохи, снимая печати:

— Джейма. Что касается того, что тогда произошло… Я был немного не в себе, вы, я думаю, это поняли… Ты это поняла, в общем…

Я закрыла глаза, и мучаясь, и наслаждаясь прикосновением его руки — примерно так, как приговорённый к казни любуется сверкающим на солнце лезвием занесённого над головой топора.

— Прекратите.

…а я-то думала, что выражение "предательство тела" — просто напыщенная фразочка из дешёвых книг, которые я иногда читала на хуторе в старших классах школы. Тогда это казалось приторной чепухой. Но как же точно!

Мое тело меня предаёт.

Моя магия меня предает.

Огонь торжествует.

Сэр Джордас наклоняется, обрывая себя же на полуслове, и целует меня так глубоко, так влажно и жадно, что дышать нечем, да и незачем. Его вкус — с дымной горчинкой. Губы. Ухо. Шею. И его огонь еще ярче. Втягивает губами, прикусывает зубами кожу.

А если следы останутся? Останутся…

Залечит.

— Прекратите!

Не знаю, что во мне выкрикивает этот слабый протест. Но он есть.

"Последний бастион", — хмыкнул бы Джеймс.

— Не трогайте меня.

— Не могу, Джейма.

— Не надо… Ну, пожалуйста. Ну, не надо…

***

Я еду в столицу почти как на праздник. Если бы было можно, бежала бы все пять часов поездки впереди экипажа. Мэй косится с сочувствием.

Догадывается о чём-то?..

Плевать.

Да, я обещала Габриэлю туда не ездить больше. Но в свете всего моему обещанию — грош цена.

Мне самой — грош цена.

Мэй оглядывает небольшой саквояж, который я держу в руке, уже не так отстранённо, как смотрела на меня раньше. И я вдруг обнимаю её и шепчу прямо на ухо, хотя где-то внутри ещё сомневаюсь, что поступаю правильно:

— Мэй… Мэй, может быть, так случится, что сегодня вечером ты будешь возвращаться одна. Если так произойдёт, скажи… скажи Габриэлю, что я просила ему передать: со мной всё нормально. Всё в порядке. Я сама… Сама решила, вот.

И не надо меня искать.