Глава 71
Хотя по Таролу я проезжала не раз, видеть столицу из окна экипажа оказалось чем-то совершенно иным, чем своими глазами, ступая собственными же ногами по бесчисленным людным улочкам и проулкам. Никто не обращал внимания на рыжую заморенную девчонку в одежде с чужого плеча, а если и косились, то неприязненно, как на бродяжку, потенциальную воровку тяжёлых кожаных кошельков зажиточных столичных жителей.
Недовольные взгляды ничуть не пугали. Удивительным образом я чувствовала пьянящую свободу, восхитительную пустоту внутри и странное ощущение того, что у меня была какая-то значимая цель оказаться именно сейчас именно в Тароле, а не в одном из других, менее сумбурных и шумных городов нашей страны.
Сказать по правде, к этой свободе и самостоятельности в полной мере готова я не была. До поступления в Академию я жила с заботливым, всячески опекающим меня отцом, который хотя и пытался — довольно безуспешно — держать единственную дочку в строгости, всё равно решал за меня большинство бытовых да и вообще всяких разных других жизненных задач, давая мне возможность учиться в школе, периодически читать глупые любовные книжки, с утра до вечера носиться с мальчишками по улицам и лесам и в целом бездельничать гораздо больше, чем обычно дозволялось работящим хуторским ребятам. Поступив в Академию, я опять-таки о хлебе насущном не заботилась. И вот теперь первый раз в жизни оказалась лицом к лицу с необходимостью самой найти себе еду и крышу над головой. Не стоило забывать и о внешнем виде, мягко говоря, оставлявшем желать лучшего: длинные волосы нуждались в ежедневном тщательном уходе, не говоря уж об элементарно чистых руках и лице, мужская одежда после долгой дороги из Торона выглядела явно не лучшим образом. В гостинице, где я наконец-то обосновалась на пару дней, на меня поглядывали подозрительно и неодобрительно. Не знаю, что в итоге заставило круглощёкую дородную хозяйку сменить гнев на милость и пустить меня в свою по-домашнему уютную обитель: то ли здоровое желание заработать, деньги-то у «бродяжки» были, то ли жалость к моему истощенному состоянию. По крайне мере она настойчиво призывала меня присоединиться к гостиничным завтраку, обеду и ужину, подсовывала мне то пирожки, то фрукты, даже намекала, что вечером остаётся много еды, которой она может поделиться со мной безвозмездно, так что я не знала, как уже спрятаться от этой доброй женщины, смеяться мне или плакать.
Впрочем, вру. Знала, конечно.
Наверное, за несколько дней в столице я сполна наревелась за все предыдущие девятнадцать лет и на все будущие годы тоже. Не очень-то я раньше злоупотребляла этим делом, но вот теперь был шанс наверстать. Особенно, если вспомнить — во всех деталях и подробностях — выражение лица Габриэля, когда он говорил мне это своё "прощай, Джейма". Уверенно так говорил, искренне. То чувство потом, когда шаг за шагом мы становились всё ближе и ближе, максимально близко, как дозволено богами людям. Когда я почти физически чувствовала, что все эти его красивые, но довольно нежизнеспособные устои ломаются, точно хрупкий, построенный из тончайших деревянных лучин игрушечный дворец. Может быть, он и злился на меня, и ревновал, и действительно хотел всё закончить и забыть, больше не испытывать это состояние постоянной болезненной тревоги по моему поводу, но он ничего не мог поделать не только со мной — с самим собой. Габриэля тянуло ко мне так же, как и меня к нему, то ли потому, что мы были такими разными, то ли назло всем внешним обстоятельствам. Может быть, именно я смогла всё-таки бесцеремонно вытащить на свет его скрытую от себя самого обострённую чувственность. Скрытую потому, что она делала его уязвимым, ранимым. Я сделала его уязвимым.
Чем больше Габ сопротивлялся — тем больше тянуло. Чем больше отстранялся от меня, тем ближе оказывался. И, вероятно, сейчас, когда прошло время, и сознание вернуло потерянный на несколько часов контроль, ему было ничуть не лучше, чем мне. Прав был Джеймс — надо было просто поговорить. Всё, что нас разделяло, никуда не делось, но теперь было припорошено такими восхитительными стыдными и сладкими воспоминаниями, что становилось ещё больней.
Я злилась и на себя, и на Габриэля, хотя он действительно был совершенно ни в чём не виноват, злилась за то, что эти полгода, выпавшие из моей жизни, были в его, наполненные невесть какими событиями и встречами. Эти полгода, вероятно, непреодолимо разделили наши жизни, наравне с историей с сэром Джордасом, и моя попытка что-то вернуть, сшить воедино два несводимых берега была заранее обречена на провал. Наверняка, именно это Габриэль и попытался бы до меня донести, если бы я дала ему слово. А я не дала. Зато предоставила ему ещё один шанс рассердиться на саму себя хорошенько и не чувствовать себя виноватым за то, что он вроде как оставил обесчещенную им девицу на произвол судьбы. Нет, как я уже говорила, отношения из чувства долга были точно не для нас, не нужен мне был брак из идейных соображений. Пусть девичьей чести у Джеймы Ласки уже и не осталось, зато была магия.
Не пропаду.
И всё-таки глупые девичьи рыдания в подушку оказались совсем не лишними. Благо, на подушках в гостинице миссис Крайи не экономили.
Вместе с выплаканной солёной горечью что-то внутри меня приходило в равновесие, обретало пусть и относительный, но покой. Давно я не находилась в таком свободном, спасительном одиночестве, то есть, по большому счёту — вообще никогда не находилась. И хотя оно было не то что бы правильным, и нужно было принимать решения, рано или поздно возвращаться к людям, которые ждали меня, как минимум, к отцу и Джейси, да и жить вот так на чужие деньги представлялось мне очень неудобным, окончательно запутавшись в себе, я нуждалась в этой передышке.
А кроме того, имелась еще одна причина моего появления в Тароле, та самая причина, которую я вспомнила далеко не сразу. Примерно через пять дней своей добровольной ссылки я спустилась вниз к завтраку — хозяйка накрывала стол примерно для пятнадцати постояльцев — и поразилась произошедшим с холлом и столовой переменам. Обычные серые скатерти сменились белоснежными, а в вазах, несмотря на подступившую вплотную осень, появились странные цветочные композиции из белых и тёмно- синих цветов.
Тёмно- синий — цвет траура, белый — обновления и начала новой жизни.
— Что произошло? — поинтересовалась я, а достопочтенная миссис Крайя изумленно приподняла брови:
— Так двадцать четвёртое августа, коронация, мисс Джейма! Принцу Асверусу исполняется двенадцать лет. Конечно, до совершеннолетия править фактически будет лорд-регент и Её Величество, тем не менее, официально церемония пройдёт сегодня, то, что будет через шесть лет — всего лишь формальность. Как же вы так не знали?!
— Долгое время жила… в глуши, — пробормотала я и медленно пошла наверх.
— А завтрак? — окликнула меня заботливая хозяйка, но я только махнула рукой.
Уже сегодня… Как-то неожиданно всё вышло. Я оказалась не готова, решительно не готова, но выбора никакого не было. Демоны, я даже одежду нормальную не купила, деньги экономила, да и готовые платья из магазинчика напротив отчего-то болтались на мне, как на пугале, так что я ограничилась опять же мужскими рубашкой и брюками, удобными и немаркими. Думала, будет время всё осмыслить, подготовиться, встретиться и поговорить как минимум с адьютом…
А времени, как оказалось, нет совсем.
Я не рассчитывала, что будет легко, но я столько раз беспрепятственно попадала в королевский дворец в сопровождении адьюта… Чего я ожидала? Что стражники похлопают меня по плечу и скажут: давненько вас не было, мисс Джейма, проходите скорей? Что адьют лично бродит от одной стены до другой в ожидании моего там появления, то и дело выкрикивая: «Почему так долго!»?
А меня не ждали. Более того, дворец был оцеплен стражей, ну вот совершенно мне не знакомыми высокими и плечистыми, как на подбор, молодыми и не очень мужчинами, устремившими суровые, я бы даже сказала, каменные взгляды куда-то поверх моей головы. В рамках эксперимента я попыталась — безуспешно — обратиться к паре из них, буквально пощёлкала пальцами перед лицом, чуть ли не попрыгала, пытаясь установить контакт "глаза в глаза". Никакой реакции! Можно, конечно, было попытаться воздействовать магически и тем самым существенно упростить диалог, но людей вокруг присутствовало слишком много, чтобы мои манипуляции остались незамеченными, а попадать под стражу до выяснения всех обстоятельств было не с руки. Не сыграла свою роль и заранее заготовленная речь о том, что я не абы кто, а очень даже важная персона со связями и острой необходимостью немедленно оказаться во дворце ещё до коронации пред королевскими очами, я не удостоилась даже шевеления по-детски длинных ресниц ближайшего ко мне стражника, чем-то похожего на Ларса. М-да. Честно говоря, звучало это всё действительно очень наивно и глупо, я бы и сама не поверила бы.
Не с боем же прорываться!
Честно говоря, все мои так называемые "связи" были мне сейчас недоступны. Академия в пяти часах езды, не к Фоксам же обращаться, даже с учётом государственной важности грядущего события снова напрягать родственников Габриэля, который не хотел меня видеть… Нет, не стоит. Даже думать не стоит, а то опять разрыдаюсь. Об адьюте я не знала абсолютно ничего, даже настоящего имени, даже должности! Не на королеву же ссылаться, хотя…
С мечтой о попытке взять дворец штурмом я распростилась не без сожаления, однако и уйти просто так не могла. Пошаталась вокруг, добилась пары настороженных недоброжелательных взглядов. Может, мне повезёт? Должен же адьют как-то попадать во дворец, покидал же он его для визита в Академию, например! Вот сейчас он откуда-нибудь появится и мы…
Адьют не появлялся, стражники хранили молчание и неподвижность. У шестерых из них я навскидку заметила наличие дара — охрана явно была не простая, даже с учётом моих немалых способностей беспрепятственное незаметное проникновение явно не выйдет.
С площади перед дворцом доносились звуки музыки, голоса людей, не знающих о проклятии Тарольских и не чувствующих неуместную ответственность перед ними и всем человечеством заодно. Глупо, глупо тут стоять. Я никому ничего не обещала, это во-первых, никому ничего не должна — во-вторых. И я вообще не уверена, что смогу хоть что-нибудь сделать, это в-третьих.
Но…
Первой моей мыслью было устроить огненный фейерверк. Выпустить в воздух снопы белых и синих сверкающих брызг — как минимум, меня будет трудно не заметить. Впрочем, опять же, неизвестно, как на это отреагирует стража, очень даже может быть, что крайне агрессивно. Сначала тюкнут по темечку, потом начнут разбираться, кто и зачем — самый вероятный из вариантов. Но ведь я не только огненный маг, но ещё и маг смерти. Формально даже дипломированный. Представляю, с каким лицом сэр Лаэн и сэр Алахетин подписывали мой диплом после полугода отсутствия… А сами виноваты — пока в их Академии студентов крадут почем зря, нечего выпендриваться. Всё-таки надо было забрать диплом. Увидеть ребят — Мэй, Арту, Джарда, да хотя бы того же Ларса! Попрощаться. Пусть не со всеми из них у меня сложились близкие дружеские отношения, но всё же они и чужими мне не были. Интересно, как сложится их судьба. Маги жизни и маги смерти… Жаль, что нас не учат взаимодействовать, мой опыт общения с леди Адрианой показал, что результаты такого взаимодействия могут быть поистине королевских масштабов.
Может, поэтому и не учат? Никому не нужны новые супер-маги, способные воскрешать, делать армии подвластных себе магических существ и накладывать проклятия на три столетия.
Я села прямо на землю под ближайшее дерево. И тянет же меня во всё влезать и вмешиваться! Если бы адьюту я была нужна, он бы меня и спасал, а то как кидать на произвол судьбы, так мы первые, а вот как помогать… Почему я должна помогать, безвозмездно, ценой собственных отнюдь не бесконечных сил? Просто потому, что я могу это сделать? Потому что мне жаль того худенького бледного мальчика, сидевшего на роскошном диване в королевской гостиной? Сколько их, таких мальчиков, ежедневно прощается с жизнью в каких-нибудь трущобах на окраинах? Я могу, например, спасти кого-нибудь другого и этим закрыть свой придуманный долг перед небесами и вечностью…
Над головой каркнула ворона, и я подняла голову, разглядывая упитанную серую с чёрным птицу. Вспомнила зубастую тварь в Академии, если верить словам Ларса, их там было немыслимо огромное количество — в поместье леди Сейкен попадались и не такие твари, правда, я не имела возможности их разглядеть во всех красе, оставалось только догадываться. Леди вообще любила птиц, своей странной извращённой любовью, той, что хуже ненависти. В памяти всплыла наша первая встреча с тогда ещё Третьим голосом Академии. Если не ошибаюсь, леди легко свернула несчастной случайной пташке шею, а потом якобы оживила её. В тот момент я ещё не понимала, что птица уже не будет такой, как прежде, что это — не более чем управляемый, наскоро сделанный муляж живого существа.
А теперь — понимала, более того, могла и сама повторить такой фокус, правда, с позиций мага смерти.
Может быть, повторить? Найдётся в королевском дворце хотя бы одно открытое окно? Всё во мне протестовало против убийства даже птицы, вот так, исходя из собственной выгоды, но подчинить свободной живое существо своей воле я не смогу.
Птица продолжала сидеть на толстой узловатой ветке, почти на треть уже пожелтевшей листьями. "Прости", — мысленно сказала я, зажмурилась, а потом сердито открыла глаза — всё же это было слишком лицемерно, от того, видишь ты или не видишь деяние рук своих, ничего не меняется. Взглянула ещё раз на дворец и послала заклинание некростазиса. Для более крупного существа оно не было бы смертельным, но вороне хватило — тяжёлое тельце рухнуло едва ли не мне на голову.
Готовить полноценное умертвие было некогда. Со скелетом получилось бы куда лучше — разлагающаяся плоть — лишний груз, который приходится таскать безо всякого смысла. Но сейчас у меня не было времени. Я вспомнила об обещании, данном леди Адриане в нашу последнюю встречу, и, сама того не желая, начала подготавливать воронью тушку к поднятию немного иначе, чем нас учили в Академии. Если бы я была магом жизни, всё было бы проще: я бы добавила недостающие плетения вместо того, чтобы тупо сшивать расползающиеся. Точнее говоря, я бы делала одновременно и то, и другое, словно бы оставляя некоторые кончики торчать наружу — кукольник должен за что-то дёргать марионетку, в этом вся суть. Наверное, никогда до этого ни один маг жизни не учил мага смерти своему ремеслу с таким старанием, как леди Сейкен. Ни один маг смерти — по крайне мере, ни в одном из учебников не было упоминания о подобном — не умел материализовывать нити, как я это сделала после уроков своей безумной наставницы. А если я так поступлю и сейчас?
Честно говоря, проблемы королевской семьи отошли на второй план. Я только воровато огляделась — не обращает ли кто-нибудь из праздно бродящих людей и замерших, как восковые свечи, стражников излишнее внимание на подозрительную девицу в мужском костюме, воодушевленно ползающую на карачках прямо по земле над дохлой вороной? Впрочем, если кто и обращал, то виду не подал. Как не обратил внимания и на то, что дохлая, казалось бы, птица, вдруг тяжело дёрнулась всем телом, подскочила, и, странно свернув на бок голову, на мгновение замерла, вроде бы ничуть не пугаясь сидящей рядом рыжеволосой девушки.
Если бы кто-нибудь наблюдал прицельно, мог бы заметить и ещё одну странность — с дерева падала почти целиком чёрная птица, а та, что сидела на земле, была серебристо-серой, чуть ли не седой на вид — если бы только птицы могли седеть. Впрочем, её перья не изменили цвет, просто плотное тельце оказалось покрыто то ли пылью, то ли пудрой, то ли паутиной или пыльцой. С трудом шевельнувшая крыльями ворона неуклюже попрыгала и поднялась в воздух, направилась в сторону королевского дворца — ничего необычного, в отличие от земли, небо принадлежало всем, умеющим летать. Птица, будто бы лениво взмахивая крыльями, двигалась в сторону внушительного окна одной из башен, а рыжеволосая девица смотрела на неё, не отрываясь, сжимая пальцы, так, будто вся её жизнь зависела от этого полёта. Если бы кто-то ещё следил за вороной, наверняка ждал бы, когда она изменит траекторию своего полёта — не сошла же птица с ума! Но… миг, другой, третий — серебристая тушка с размаху врезалась в витражное непрозрачное цветное стекло, точно камень, стеклянные брызги разлетелись в разные стороны, вокруг образовавшейся чёрной дыры тут же расползлись малозаметные трещины. Несколько стражников недоумённо задрали к небу подбородки. Рыжая девица отвернулась от дворца и стала ходить вокруг дерева кругами, чего-то ожидая, при этом лицо у неё было более чем сосредоточенное, как будто она вела с кем-то мысленный напряжённый разговор.
***
Не знаю, сколько времени прошло, когда я наконец-то почувствовала чьё-то заинтересованное в себе присутствие и обернулась. Одетый в тёмно-синее траурное одеяние незнакомый мужчина молча сделал приглашающий жест рукой, я поднялась с земли, на которую снова успела усесться, постаралась сделать максимально независимый вид, отряхнулась и гордо проследовала мимо расступившихся стражников. Знакомой дорогой поднялась в тронный зал, чувствуя себя почти как дома. Сколько я не была на хуторе? Почти полтора года? А вот Габриэль был… Интересно, что он сказал моему отцу?
Я опять отвлеклась, а когда вернулась к реальности, увидела адьюта. В маске, но — и это сразу бросилось в глаза — без перчаток. Кажется, кисти его рук были в относительном порядке.
— А вот и ты. Исчезнувшая и чудесным образом вернувшаяся обратно Джейма Менел.
— Не по своей воле, — буркнула я. — Мне очень жаль, но вообще-то…
— Да никто и не думал тебя обвинять, — он пожал плечами. — Но что это за представление с пернатым умертвием? После того, что вытворила в Академии безмолвия твоя безумная наставница…
— Она не моя наставница, — перебила я. — А что она вытворила?
— Лучше тебе не знать, а вот у меня картинка месива из мяса и перьев её питомцев ещё долго отбивала аппетит, — даже интонации речи адьюта стали куда более человеческими. — Чего ты хотела? Сегодня не тот день, чтобы…
— Сегодня именно тот самый день, — перебила я. — Мне нужно увидеть Его Высочество. Прямо сейчас. И остаться с ним в момент коронации.
Адьют помолчал, разглядывая меня в прорези своей маски.
— Дерзкая дочь мясника желает присутствовать на закрытой коронации наследника престола?
— Дипломированный маг смерти Джейма Менел настаивает на присутствии рядом с Его Высочеством в момент активации родового проклятия. Или ваша преданность Тарольским ограничивалась его отцом?
— Что-то ты стала слишком много себе позволять, девочка. Раньше ты была куда более здравомыслящей и сдержанной.
— Речь идёт о жизни ребёнка. Если, конечно, его смерть не входит в Ваши планы. Если… — я осеклась, но сказано было уже достаточно для того, чтобы в случае неудачного развития событий мне уже никогда не дали бы покинуть дворец. Впрочем, я знала, что рискую. С самого начала знала — и всё равно пришла, не могла не прийти. Глупо, но я вообще никогда ничего в жизни не боялась настолько, чтобы промолчать.
— Джейма, Её Величество Триана Тарольская с момента смерти своего супруга находится в очень смятенном состоянии духа, не думаю, что она согласится на какие-то эксперименты со своими детьми со стороны малолетней девчонки, даже не получившей диплом.
— Формально получившей.
— Фактически — нет.
— Какая вам-то разница? — не выдержала я. — Если что, валите всё на меня, да и дело с концом. Даже если Её Величество предложит вышвырнуть меня из дворца или голову оторвать, вам-то что с того? Исключительно мои проблемы.
— Иногда, глядя на тебя, невероятно трудно поверить, что эта прекрасная обольстительная юная особа и есть та болтающая без умолку девица, которая, если судить по её речи и манерам, вылезла не пойми из какой дыры! — голос адьюта звучал слишком пафосно и горестно, чтобы я могла обидеться по-настоящему. — Хорошо, Джейма. Я не боюсь последствий, мне не хотелось бы давать безутешной вдове и успевшей настрадаться матери надежду, которой, я почти уверен, не суждено сбыться. Но в чём-то ты права. Какая теперь разница. Пойдём. Хотя подожди…
Он с сомнением оглядел мой наряд, не ставший выглядеть более презентабельным после недавнего ползания на коленках, а потом махнул рукой:
— Никому другому я бы не позволил, но ты, мой драгоценный камушек, не нуждаешься в оправе, чтобы сверкать. Если бы всё сложилось иначе, если бы мы сумели уберечь хотя бы тебя и быть чуть более настойчивыми… — он вдруг рассмеялся, а я с ужасом поняла, что адьют вовсе не пребывает в благодушном и доброжелательном спокойствии.
Отнюдь. Он находился на грани истерики.
Хотя мне и казалось, что во дворце, по крайне мере, в нижних его ярусах я ориентируюсь неплохо, но той дорогой, которой вёл меня адьют, я, кажется, ещё ни разу не ходила. Коридоры были какие-то совсем пустые и тёмные, некоролевские, но и до подземелий мы не успели спуститься. Тем неожиданнее было вынырнуть на яркий золотистый свет множества причудливых светильников под потолком в нарядном зале, настолько светлом и радостном, полном жёлтых, зелёных и розовых оттенков, что в нём впору было праздновать свадьбу, а не возводить на тронный эшафот ни в чём не повинного ребёнка. Неужели так сложно было прервать этот замкнутый круг хотя бы одной королеве, упав в объятия какого-нибудь симпатичного слуги или…
— Боюсь, не так просто, — отозвался адьют, а я сердито подумала о том, как же легко читаются мои мысли. — Это слишком легко проверить. Кое-какая родовая магия, знаете ли… Защитная родовая магия. Кроме того, и королевское проклятие в каком-то смысле защищает представителей семьи от всех прочих возможных проклятий и негативных воздействий.
— Весьма собственническое и ревнивое проклятие, — вздохнула я.
Несмотря на напряжённую обстановку, мне хотелось глупо шутить, чтобы хотя бы чуть-чуть разрядить обстановку, столь резко контрастировавшую с праздничным убранством зала.
Королева Триона появилась несколько минут спустя. Никто, в том числе и я сама, не позаботился о том, чтобы посвятить меня в таинства дворцового этикета. Делать реверанс в мужских штанах и вовсе как-то глупо. Внезапно я разозлилась — можно подумать, на званый ужин пожаловала! У нас тут рабочие деловые моменты, между прочим, нос рукавом не вытираю, в портьеры не сморкаюсь. Снова подумала о том, до чего же я не пара Габриэлю Фоксу. Мотнула головой, а тонкая, бледнолицая и очень уставшая на вид женщина смотрела на меня, не говоря ни слова.
— Мне нужно… — я вдруг охрипла. Откашлялась и продолжила. — Мне нужно спросить вашего совета и разрешения. Наедине.
— Оставьте нас, — равнодушно махнула рукой королева, и адьют повиновался, без промедления, хотя я и почувствовала, что он недоволен. — Что вам нужно?
В этом вопросе удивительным образом не прозвучало ни грубости, ни даже вполне естественного в данной ситуации высокомерия венценосной особы рядом с так называемой "дочерью мясника". Только бесконечная усталость.
— Вы королева, вы мать, — неуверенно сказала я. — Мне нужно понять, что для вас важнее. Кто вы в первую очередь.
— Поясните, — коротко произнесла королева. Я ещё раз вздохнула и сказала максимально просто:
— Мне говорили, что для того, чтобы находится на троне, наследнику необходима магия. Что родовая магия Тарольских в сочетании с проклятием делает человека неуязвимым к различным магическим воздействиям извне, и это, наверное, очень важно, я понимаю. Но я тут подумала, что я могу снять проклятие, совсем снять, вы понимаете? Только я сниму его вместе с даром. Навсегда. В момент активации и того, и другого, думаю, это будет проще всего сделать, поэтому времени на раздумья особо нет.
Я замолчала, и королева молчала тоже.
— Моя… — я чуть было не сказала "наставница" и чуть было не выругалась вслух по этому поводу. — Леди Адриана Сейкен, вы же наверняка знаете эту историю, она вроде как могла создавать магов из обычных людей. Я видела её работу, но я маг смерти, в общем, ну… я тоже могу так, но наоборот.
Кратко и ёмко не вышло. Я вздохнула и по-собачьи выжидательно уставилась в лицо королевы:
— Я могу попробовать снять проклятие вместе с даром вообще.
Не выдержала и отвела взгляд. С моей точки зрения, здесь вообще не было никакого выбора и не могло быть. Но что я понимала, если уж на то пошло?
— Может быть… — начала королева, а я крайне невежливо пожала плечами.
— Может. Но вы же только что потеряли Его Величество. Вы знали, как он мучился… Но решать Вам. Можно прервать эту цепочку. Потом Его Высочество женится на одарённой девушке, и у его детей будет шанс…
— Это против установленных правил.
— Я их не знаю. Никогда не любила правила, — стараюсь держать спину ровно и не пожимать плечами, но всё равно получается из рук вон плохо.
— Это ты подняла ворону и отправила её во дворец? — вдруг спросила королева, а я кивнула. И отчего-то добавила:
— Извините за разбитое стекло, ну и вообще…
Леди Триана вдруг улыбнулась, всё так же устало и печально. Но всё-таки это была улыбка.
— Странно. С самого рождения Асверуса осматривало множество целителей. Магов всех направлений. Кроме того, у него было несколько гувернанток и гувернёров, учителей и наставников. Но почему-то он увидел тебя и уже полгода твердит мне о том, что только ты и сможешь его вылечить, когда он заболеет, как папа. Тут эта ворона свалилась нам на головы, Верея мне чуть ли под юбку не забилась, а Асвер и говорит: не бойся, сестрёнка, это наша магиния вернулась.
"Магиния" смущённо потопталась на месте. Шмыгнула носом. И почти-почти вытерла его рукавом.
***
Не знаю, можно ли было считать выполненным моё размытое и расплывчатое обещание, данное леди Сейкен "продолжить её дело". Формально никого я не воскресила и, сказать по правде, не собиралась. Однажды, как и всех, жизнь столкнёт меня с невосполнимой потерей или утратой, и соблазн бросить все свои силы на то, чтобы вычерпать океан горя дарованной мне силой будет слишком велик. Но леди были права, хотя, вероятно, и не ведала этого: максимум, кого мы могли бы перевести с одной стороны на другую — мы сами.
Никогда ранее мне не доводилось выжигать магические плетения целиком, под корень. Естественно, стороннему наблюдателю это не было и не могло быть заметным, но я-то чувствовала и отвратительный кислый привкус во рту, и мерзкий палёный запах, и нарастающую головокружительную слабость. Даже убивать бедную ворону — а это пришлось сделать по сути дважды, не оставлять же было парить умертвие над головами горожан — не было столь отвратительно. К тому же огонь рвался на волю, сцеживаемый по капле, он жёг меня изнутри.
Сколько бы я не повторяла себе, что это во благо, так или иначе — во благо — огонь не хотел уничтожать нечто себе подобное. Я не могла определить стихийную направленность дара маленького принца, не могла и не хотела, пусть бы он оставался для меня чем-то абстрактным, вредоносным, чужеродным. Не той дорожкой из мира обыденности в мир чудесного и прекрасного, которая недоступна ни воле бедняка, ни воле принца, если уж её нет — то нет.
Не знаю, что выбрал бы сам принц, если бы мог выбирать. И вспомнит ли он меня ещё добрым словом…
Не помню, как меня отвели — или отнесли — обратно в гостиницу. Собирались оставить во дворце, но я едва не подожгла комнату. Моё уже привычное выпотрошенное состояние, сильно напоминающее алкогольное то ли опьянение, то ли отравление, не помешало адьюту наложить все требуемые клятвы, печати и ограничения, касающиеся неразглашения, а одной почти дипломированной магинии — немножечко побуянить, требуя, чтобы её оставили в покое. И её оставили. Не помню, сколько я провалялась в своей скромной гостиничной комнатке, а когда наконец выползла на свет, помятая и серая, точно весенняя моль, хозяйка покосилась на меня с благоговейным трепетом. Уж не знаю, что люди адьюта ей наплели, но, очевидно, были весьма убедительны.
По крайне мере, когда я заикнулась о продлении комнаты и оплате, она резко зазаикалась и принялась жарко уверять меня в том, что ей ничегошеньки не надо, что в случае необходимости она же мне и доплатит за радость видеть среди своих жильцов в ближайшее столетие.
Поскольку финал моего феерического и не имеющего прецедентов в истории "магичиния" по снятию столь глобального проклятия и дара одновременно оказался смазанным и бледным по той простой причине, что я к тому моменту почти лишилась чувств и сознания, подспудно я каждый день ждала… чего-то. Королевской благодарности. Королевского гнева. Ну, хоть чего-нибудь! Но было тихо. Как будто я моментально перестала быть хоть кому-нибудь нужной или важной. А ведь я даже не узнала, какой был итог…
Итог коронации я пыталась выяснить у достопочтимой леди Крайи, но она только с недоумением пожимала плечами. Мысль о том, что "что-то может пойти не так" в принципе не приходила к ней в голову. От ни в чем не повинной женщины я отстала, решив, что покой и одиночество и есть моя награда за проделанную работу. Если бы что-то пошло не так, если бы принцу стало, допустим, хуже, меня бы уже давно за шиворот приволокли обратно, за адьютом бы не заржавело.
Нет, так нет. А свои обиды и любопытство надо засунуть куда подальше, и подумать, что делать теперь.
Нужно увидеться с отцом. Поеду-ка я на хутор, раз я теперь совершенно свободна. Свободна до оглушающего чувства пустоты в голове. Свободна… Представляю, как встретит меня отец. Вернулась, называется, дочка, выучилась. На каникулы её не отпускали. Диплом не получила. Переспала с парнем, а потом от него сбежала, потому что тот видеть её не хочет, потому что до этого…
Впрочем, последнее рассказывать, конечно, не обязательно. Остаётся только надеяться, что эта самая ночь пройдёт без последствий, потому что о них я, конечно же, подумала уже куда позже, да и Габриэлю думать особо не давала.
Интересно, что чувствовала Корнелия, когда узнала о том, что у неё будет ребёнок? Страх, разочарование или, может быть, радость и предвкушение? Не знаю. Даже предполагать не могу.
И даже думать не хочу о чём-то подобном для себя! И отцу я ничего говорить не буду, хотя о Габриэле он, разумеется, спросит. А по моему лицу все читают ответы, как на бумаге.
После коронации и дня рождения принца Асверуса прошло несколько дней, и я, наконец-то, спустилась вниз, чтобы попрощаться с доброй хозяйкой.
— Мисс Джейма, мисс Джейма! — миссис Крайя прижала к пунцовым щекам ладони. — А ведь вам вчера письмо принесли, только я вас будить не хотела.
— Письмо? — изумилась я, и сердце против воли заколотилось сильнее. — Кто принёс, что сказали?
— Какой-то человек, я толком и не разглядела… Был дождь, на улице-то похолодало, а у вас совсем ничего тёплого нет… Дождь полил, осень наступила, и вот, как по заказу, а он, значит, письмо сунул и ушёл, а я смотрю, там ваше имя, другой-то Джеймы у меня отродясь не бывало, ну и…
Я выхватила из её рук конверт из дорогой плотной бумаги. На нём действительно было написано моё имя, красиво написано, с разными хвостиками и завитушками, я так не умею… Несколько дождевых капель, очевидно, всё-таки умудрились упасть на бумагу, в этих местах она шла волнами.
Я торопливо развернула сложенное письмо. В него была вложена капелька магии, тонюсенькая магическая ниточка, и это не делало адресата более очевидным. Все мои знакомые могли проделать такое. Конечно, о моём местонахождении знал только один адьют, но…
Раза на три просмотрела бумагу вдоль и поперёк. Ничего, кроме одной строки, написанной тем же ровным каллиграфическим почерком, там не было.
Адрес. Город Бриок, точнее, судя по всему, пригород Бриока. Я никогда там не была, знаю только, что относительно нашего хутора он расположен где-то в противоположной от Ринуты стороне. Бриок, двенадцатая улица, тринадцатое здание, вот и всё.
Что мне с этим делать?
Что там находится?
Мне нужно туда ехать? Прямо сейчас? Зачем, почему, куда?!
Миссис Крайя следила за мной украдкой, спрятав за стойкой своё невысокое пухлое тело.
Я глубоко выдохнула и нацепила на лицо улыбку.
Кто угодно мог узнать, где я нахожусь, написать мне, приглашая неведомо куда. А если это очередная ловушка? Зачем нападать и поднимать стаи чудовищных крылатых тварей, можно отправить одно-единственное письмо с одной-единственной фразой, и дурочка Джейма сама прибежит.
Не надо мне туда ехать. Если адьюту или кому-нибудь другому ещё что-то от меня требуется, пусть приходят и говорят, я же не скрываюсь!
— Мисс Джейма? — чуточку тревожно окликает меня хозяйка. Я встряхиваюсь и собираюсь ответить, что нет, спасибо, ничего не нужно, но вместо этого мой рот говорит:
— Вы не могли бы заказать для меня экипаж?
— Конечно, дорогая! — миссис Крайя энергично всплёскивает руками. — А куда?
Я собираюсь сказать, что до хутора поблизости от Ринуты. Правда, собираюсь. Но вместо этого почему-то говорю:
— Бриок.
— Приехали, мисс!
Зычный голос возницы заставил меня пробудиться ото сна, полного неявных смазанных кошмаров. Я смахнула слёзы с ресниц и начала медленно, со скрипом осознавать, что долгая утомительная дорога наконец-то закончилась, экипаж стоит, и пора выходить. Отчего-то мне было сложно не то что толкнуть дверцу, а даже шторки на окнах раздвинуть.
Кто-то звал меня сюда.
Кто-то ждал меня здесь.
За экипаж миссис Крайя, хозяйка тарольской гостиницы, денег тоже с меня не взяла. Вероятно, адьют щедрой рукой покрыл ряд возможных трат юной строптивой магички, но вот ему ли принадлежало таинственное анонимное письмо? Я не была в этом так уж уверена. В конце концов, с учётом всех королевских тайн, которые я и так уже знала, был ли резон так театрально обставлять ещё одну?
Тут я подумала, что если и дальше буду отсиживаться в экипаже, загадочные незнакомцы сами ко мне придут. Нет уж, лучше быть первой.
Я открываю дверцу с некоторым трепетом, ожидая увидеть то ли толпу этих самых незнакомцев, то ли еще какую-нибудь страсть, вроде огненных демонов или воскресшего Джонатана Оула, решившего дать именно мне последнее напутствие, но… никого там нет. И можно сделать всего-то навсего два открытия: мы остановились у леса, на размокшей просёлочной дороге, без каких-либо следов человеческого жилья вокруг. И на улице почти бесшумно и в то же время неумолимо идёт дождь.
Миссис Крайя едва ли не силой всучила какой-то плащ перед отъездом, так что мне хотя бы есть во что завернуться. Выпрыгиваю и тут же вступаю в какую-то лужу, моментально пожалев о том, что обувь совсем неподходящая для ранней, слишком прохладной осени — туфли подло промокают до щиколоток.
— Почему мы в лесу?
— Так по адресу ж приехали, мисс. Я здешних краёв не знаю, пришлось спрашивать у местных, они тоже удивлялись, но в итоге сюда направили. Во-он там, в той стороне какой-то дом стоять должен, говорят, видите, тут столб вкопан, а от него тропа налево вглубь уходит, только мне туда не проехать, придётся вам пешком идти. Такие мне указания дали, всё так и есть. А вам точно сюда нужно? У местных такие лица были, вы уж простите, но словно в демоново пекло едем.
— Сама не знаю, — я стала вглядываться в бурую с багряными всполохами пелену осенних древесных крон. Деревья здесь были не такие, как в Академии, более… разнородные, что ли. Высокие и низкие, кривые и кособокие. Ничего за ними видно не было, вот месяца полтора спустя обзор станет куда лучше.
— Давайте я вас провожу, мисс, — неуверенно прокряхтел возница, а я торопливо помотала головой:
— Не надо. А подождать здесь сможете?
— Конечно, мисс, мне и за обратную дорогу уплачено вдвойне, хоть к морю отвезу.
…к морю — это заманчиво. А тайны Бриока, Тарола да и Академии Безмолвия заодно оставлю другим. Вот только у моря-то меня никто не ждёт. А здесь…
— Надеюсь, скоро вернусь, — преувеличенно бодро заявила я, переступая промокшими ногами, как застоявшаясь в стойле лошадь. — Не переживайте за меня. Я смогу за себя постоять.
В качестве демонстрации последнего я вытянула руку с мягким кипучим пламенем в форме перевёрнутой капли. Лошадь шарахнулась, гневно зафыркала, раздувая ноздри, возница тоже отшатнулся. М-да, зато и помощь больше не предлагал.
Несмотря на сырые туфли, по лесной тропинке я шла почти что с удовольствием. Надо сказать, заброшенной она не казалось — вполне себе утоптанная тропа, жаль только, действительно непригодная для экипажа. Дождь усиливался, небо потемнело, хмурилось тучами, я ёжилась, постепенно промокал и плотный тяжёлый плащ, а никакого просвета ни впереди, ни по бокам, ни сверху не наблюдалось.
И только когда у меня уже в пятый раз закралась мысль бросить всё и повернуть назад, я увидела этот дом.
Трёхэтажный, тяжёлый и суровый каменный домище без окон, по крайне мере, окон не было в той стене, которой он был ко мне повёрнут. Высокая, простая, но крепкая деревянная ограда, выше даже, чем у Академии. По верху шёл частокол остроконечных прутьев, на которые была намотана колючая металлическая паутина, щерящаяся острыми шипами.
Такая ограда резко отбивала настрой на кражу или разбой, не то что отбивала, — убивала в зародыше, да и просто попытаться залезть без спроса из любопытства думаю, никто бы не рискнул. Но я и не планировала проникать сюда тайно. Ворота здесь тоже имелись, вполне себе респектабельные, разумеется, наглухо закрытые. Я подошла поближе — никаких надписей и табличек не наблюдалось. Дождь злорадно усилился, голые мокрые руки закоченели, и я решительно постучала, где-то в глубине души уверенная, что никто меня не услышит, никто не откроет, и вообще — нет здесь никого, а дурацкое письмо — розыгрыш или ошибка…
Ворота не открылись, зато внутри самих ворот распахнулась маленькая калитка, и оттуда высунулся на редкость лохматый бородатый мужичок, больше напоминавший лесного гнома, нежели охранника или хозяина постоялого двора.
Впрочем, невероятно глупо делать постоялый двор в такой глуши.
Мужичок уставился на меня весьма недоброжелательно, даже воинственно. Начисто игнорируя холодные капли воды, падающие ему на лицо, на крупный нос, увенчанный бородавкой.
— Доброго… — осеклась, поняв, что понятия не имею, какое сейчас время суток: утро, день или уже почти вечер. — Доброго времени. Я Джейма.
— Ну и?! — почти грубо отозвался мужик. — Дальше что?
Я растерялась, хотя обычно грубость из седла меня не выбивает.
— Ну… Мне пришло письмо с этим адресом и…
Я стала копаться в кармане, пытаясь извлечь уже довольно мятый конверт, но мужичок неожиданно цепко ухватил меня за запястье.
— Дальше как, говорю! Фамилия твоя какая?
— Ласки, — и, невольно съёжившись под его неожиданно внимательным, серьёзным взглядом, добавила, — Менел. Джейма Менел.
— Проходи, — кивнул мужичок, отступая. — И знай, магичить тут у нас нельзя! Надо, чтобы спокойно всё было, усекла?
— А что здесь находится?
Мужичок ещё раз окинул меня недовольным взглядом.
— А куда ты шла? — и не успела я ответить, продолжил. — Бриокский приют для смятенных духом имени Святого Тимиона. Долгонько тебя не было. Явилась, значит.
Я невольно отступила обратно к ограде.
— Я не сошла с ума!
— Иди уж, шутница, — пробурчал мужик. — Мы тут редко шутим, как-то нам тут не шутится, знаешь ли.
Ничего не говорю больше. Окна в доме всё-таки есть, с одной стороны, из-за чего он кажется будто бы ослепшим на один глаз. Мы поднимаемся по каменным ступенькам, проходим внутрь холодного и пустого холла, эхо шагов вибрирует в голове. По дороге нам попадается пара женщин, тоже невысоких, полных и слегка сутулых, от этого ощущение, что я оказалась в царстве гномов, только усиливается. Мы поднимаемся на второй этаж, и я вижу несколько предельно простых дверей, но простых только на первый взгляд. От мерцания переплетённых магических нитей рябит в глазах. Двери удерживаются не только замками, но и магией. Ловко, словно пасечник, заглядывающий к пчёлам, мужичок снимает защитное заклятие и отцепляет с пояса внушительную связку ключей, выбирает один и вставляет его в замочную скважину. Поворачивается ко мне.
…недавно я думала, что мало чего боюсь. Но сейчас… Сейчас мне, кажется, страшно, как никогда. До одури пугает бесшумно открывающаяся дверь, словно за ней меня ждёт разверзнутая пасть чудовища.
Но в комнате, самой обычной, обставленной скромно и безлико, чудовищ нет. Только рыжая тоненькая женщина в белом домашнем платье, сидящая в кресле в углу с рукоделием в руках.
Пухлые золотистые нити пряжи, тонкие серебристые спицы так и мелькают в её руках.
***
У меня, кажется, останавливается сердце, подгибаются ноги. И вмиг пропадают все слова, даже мысленные, словно печати тишины и безмолвия снова обрушились на меня.
Но всё-таки я делаю шаг вперёд. Еще шаг и ещё, не обращая внимания на закрывшуюся за мной дверь, ничего не видя, кроме этой женщины, такой похожей на меня саму, словно я смотрюсь в зеркало.
Она на меня не смотрит, разглядывает только золотое вязание на своих коленях, то и дело шевеля узкими бескровными губами, вероятно, считая петли. И поскольку я не набираюсь смелости её окликнуть, то просто опускаюсь на колени, чтобы заглянуть в её лицо.
Если это и моё отражение, то в кривом разбитом зеркале. У неё какое-то стеклянное лицо, кожа кажется хрупким пергаментом, хотя она выглядит гораздо моложе своего реального возраста, точнее говоря — она вообще без возраста, как фарфоровая кукла. Рыжие распущенные волосы, слегка поблекшие, словно запылившиеся, свободно стекающие по спине и плечам, некогда явно были отрезаны, грубо, топорно и неловко, а потом так же неравномерно отросли, где-то до плеч, где-то — почти до пояса. Я знаю, что свой цвет глаз унаследовала от неё, но сейчас радужки глаз с пустым отсутствующим выражением кажутся серыми.
Эта Корнелия Менел будто… выцветший от времени портрет себя-прежней.
Может быть, мой будущий портрет?
Не знаю, сколько проходит времени, ничего не меняется — Корнелия сидит в кресле и вяжет, я стою перед ней на коленях. Ни одной звука, ни одного лишнего движения. И наконец я осторожно, хотя навредить это ей не может, вглядываюсь в её магические плетения.
Они оборваны. Не разорваны, как у сэра Элфанта, когда я лечила его, и не похожи ни на один из поврежденных каким-нибудь проклятием узоров, каких я немало перевидала в столице. Я знаю, что она была очень сильная, что она, как и я, огненный маг, не могли её же собственные нити оказаться такими… обожженными, опалёнными изнутри.
Как будто Корнелия спалила себя дотла сама.
Даже если бы гном-привратник, кем бы он тут ни был, хозяином или слугой, не сказал мне о том, что нельзя "магичить", я бы и сама не стала. Прикасаться к этим без крови кровоточащим жалким и жутким обрубкам было бы жестоко по отношению к ней. И больно, наверное, нам обеим.
Я не знала, что сказать, что сделать, как помочь, в какую сторону двинуться, не знала, зачем я здесь нахожусь и смогу ли когда-нибудь выйти. Где-то в глубине души… в самой-самой глубине души… она была так мне нужна, всегда, всегда была так невероятно мне нужна. Чем больше я игнорировала сам факт её существования, чем больше злилась за отца, на её уход, ревновала к самоотреченческой абсолютной любви к Джеймсу, не могла простить того, что была для неё лишь "сосудом" и "телом", даже Джордаса я к ней ревновала, подспудно понимая, что ему нужна она, а не я, и что я не могу с конкурировать с его памятью о ней… чем больше было в моих чувствах намешано этого всего, тем больше я надеялась, что однажды я её увижу, найду, обрету.
Не такую, застывшую, ненастоящую, тонкую, хрупкую, бестелесную, а другую, настоящую. Постаревшую, с морщинками в уголках глаз и губ, с тёплыми руками, чуть дребезжащим смехом, взрослую, сильную, надёжную, пусть и не любящую меня, но чтобы она была, чтобы… Как это странно, так нуждаться в том, кого ни разу не видел, и всё-таки я всегда нуждалась, безмерно, безумно нуждалась в ней.
Тогда, стоя напротив Габриэля в номере торонской гостиницы, я плакала, мысленно прощаясь с ним, а сейчас я была бы и рада заплакать, но не могла.
— Ма-ма? — шепнула, первый раз в жизни произнося это слово, по слогам, словно уговаривая непривыкшие к нему язык и губы. — Ма-ма?
Она ничего не ответила, даже не вздрогнула, ни от звука голоса, разорвавшего тишину комнаты, ни от самого этого слова. А я продолжала говорить, стараясь не трястись, как в ознобе:
— Мама, это я. Мама, с Джеймсом… с Джейми, твоим Джейми, всё хорошо. Он жив, у него всё хорошо, слышишь меня? Мама?!
Спиной почувствовала, как открылась входная дверь. Не стала сопротивляться, когда бородатый проводник ухватил меня за плечо, только подавилась всем невысказанным, непроизнесённым, заткнула кулаком рот. Продолжая дрожать, спустилась по лестнице вниз.
— Вы её первая посетительница за девятнадцать лет, мисс, — безучастно бубнил гном. — Мать ваша, да? Одно лицо, вот оно как бывает… Но нам не привыкать, знаете ли. Мы тут ко всему привычные.
— Ч-то с ней пр-роизошло?
— Откуда мне знать? Они ж не говорят. Её кто-то из местных к нам привёл, сказал, нашёл посреди пожара, знатный тогда пожар был, лес горел, как лучина, ну, и все сразу поняли, что к нам это. Ну, они там поспрашивали в округе, чего да как, да безуспешно, думали, погиб у неё кто, на пожаре-то, вот она того и того… Они, маги, знаете ли, тоже ведь, как и простые люди могут, да ещё хуже… А у нас тут частенько маги, и целители сразу сказали, мол, это всё уже, это уже навсегда. А потом деньги стали поступать, да. Не знаем мы, видать, прознал-таки кто-то близкий, но домой брать таких не берут, она первые-то годы чуть не спалила нам тут всё, но у нас умеют с этим справляться, да! Теперь вона, тихая, не буянит, вышивать да вязать любит, красота выходит, ну и денежек хватает, покупаем ей, но без родни-то даже таким никак… Нет, мисс, ни слова она не сказала, за все девятнадцать лет, вот ни словечка, хотя и бумаги у неё сперва вдоволь было, но она просто жгла её и всё. А последние лет пять и огня-то нет, нам оно, понятно, к лучшему, а вот для неё не очень, последнее потерять, стало быть. Нет, ничего не нужно, мисс, денег на всё хватает. Так и не знаем мы, кто шлёт-то. Ей у нас хорошо, зимой тепло, и одежду берём, ежели требуется, и кормят хорошо, и ухаживают, так-то с ней никаких проблем, не буйная она, тихая, шалей вон всем навязала да рукавиц, только и знай, что пряжу ей покупай, да и достаточно. Нет, мисс, никто нам про вас не говорил, мы фамилию-то её знали, при ней, знаете ли, записка была. Ну, какая записка, как они обычно пишут — прошу в моей смерти никого не винить. Ой, да это обычное дело, каждый второй пытался с жизнью-то покончить, прежде чем у нас оказаться. Мы так разузнали — из семьи её никого не осталось, а про вас-то не знали, как нам узнать-то было. Может, переждёте дождь-то, мисс? Нет?
Я не стала ничего пережидать. Вышла, откинула с головы капюшон, ощущая, как холодные капли стекают по лицу и за шиворот. Пошла, продолжая дрожать, спустя, наверное, час, поняла, что иду в другую сторону. Развернулась и снова пошла, брела, бессмысленно переставляя ноги, уже не просто желая — мечтая разреветься. Дождь плакал за меня.
К экипажу я так и не вышла, но из леса выбрела, даже не к селу — маленькому незнакомому городу. Видимо, это и был Бриок. Дождь к тому времени кончился, а вот мой озноб только усилился, хотя одежду я тут же просушила огнём. Чистые ребятишки с хитрыми вороватыми глазами, встретившие меня любопытными взглядами, тут же указали на единственную местную гостиницу.
Ненавижу число двенадцать, а вот три — хорошее число. Гостиница в Тороне, в Тароле, теперь вот тут. Словно я замыкала некий круг, впрочем, не знаю, к чему была эта мысль. Наличных денег с собой у меня почти не осталось, но на ночь-другую хватит, а потом будь что будет. Я никогда не болела по-настоящему, у одарённых обычные болезни вообще редкость, но сейчас, измученная всеми событиями, произошедшими за последний год, я чувствовала себя именно больной. Голова казалась раскалённым шаром, горло саднило, кости ломило, и одновременно мне было холодно. Будучи огненным магом, прежде я не знала чувство холода, но теперь…
Получив ключик от своего нового номера, я поняла, что не дойду даже до второго этажа. Села на один из стульев прямо на первом, перед шаткой деревянной лестницей, и стала разглядывать сонную муху, ползающую по потолку. И плевать этой мухе было на осень и наступающие холода.
— Мисс? Мисс?
Чей-то голос звал меня, но у меня уже не было сил отозваться.
Габриэль. Мне так хотелось сейчас увидеть Габриэля, больше, чем когда-либо раньше. Именно его, хотя ему было лучше без меня, лучше, лучше, лучше! Не надо его искать, и идти к нему не надо. Я уговаривала себя, кажется, даже вслух, теперь уже почти совершенно точно уверенная, что Корнелия Менел в Приюте смятенных духом — это я сама несколько лет спустя. Не надо искать Габриэля и звать его не надо, он далеко, он не услышит, он не придёт, я сама виновата, только я во всём виновата. И в том, что мать меня бросила, ушла и сошла с ума, выгорела — тоже виновата я, если бы вместо меня родился бы мальчик, если бы я вообще не родилась, то она бы придумала что-нибудь другое и осталась нормальной, живой! Если бы не я…
Пламя металось вокруг, как обезумевший от отчаяния лекарь, не знающий, чем помочь, как удержать на краю. Огненные буковки, складывающиеся в имя Габриэля Фокса, порхали вокруг моего лица, а я отмахивалась от них, то смеясь, то поскуливая, то угрожающе покачивая пальцем — вот, мол, как ты заговорила, капризная стихия, то он тебе был нехорош, а теперь ты требуешь его!
— Мисс?! — голоса пробивались сквозь жар, но я отмахивалась от них, как могла.
Всё пройдёт, однажды всё пройдёт, так или иначе. Чем бы всё это не закончилось для меня — хутором, Королевским дворцом или Приютом смятенных духом, однажды это всё пройдёт.
Я вдруг вспомнила, как мы с Габриэлем сидели на полу на кухне в поместье Лаэнов. Давным-давно, целую вечность назад.
"— О чем ты думаешь?
— Честно?
— Можешь соврать, но постарайся сделать это убедительно.
— Я думаю, как жаль, что у нас в кружках не вино.
— С чего бы это?!
— Трезвый ты никогда меня больше не поцелуешь…"
Я вспоминаю и улыбаюсь, хотя губы и трескаются от этой бесполезной пустой улыбки.