Маленький бонус

Когда человеку плохо, когда человеку очень и очень плохо, он порой ощущает себя нецелым душевно. Продырявленным насквозь.

Иногда это множество мельчайших дырочек, как в дуршлаге, задорно скалящихся мириадами ехидных звёзд. Иногда — одна огромная дырища, всепоглощающая чёрная дыра. Самое первое, что хочется сделать — это заткнуть её чем-нибудь. Невыносимо жить, ощущая себя надорванным, неполноценным.

Я не качусь по наклонной, я просто пытаюсь заткнуть эту дыру чем-нибудь. Это инстинкт самосохранения, а не каприз и не прихоть.

По крайней мере так я говорю самому себе, глядя на осоловелые морды и рожи окружающих меня незнакомых людей. В собственную внутреннюю пустоту я натолкал пахучий, болезненно обжигающий лёгкие дым курительных палочек, совершенно незапомнившееся количество самого и не самого дешевого алкоголя, насквозь фальшивую, но зато навязчивую и громкую мешанину из голосов и звуков, самонадеянно зовущихся музыкой и пением.

Пустота не уменьшалась. Она плотоядно поглощала всё, что я в неё швырял день за днём, ночь за ночью — ночные пешие прогулки, омерзительные тухлые рассветы после бессонных ночей и кровожадно скалящиеся закаты, в предвкушениях оных, но, кажется, становилась только больше.

Ничего не помогало.

Возможно, надо было остаться в Академии, с Джеймсом. И пусть бы он нудил день за днём, точнее, вечер за вечером это своё: "Джейма не могла с ним уйти, Джейма не могла нас бросить ради какого-то старого козла, ты что, первый день её знаешь, Джейма не могла, Джейма не ушла бы сама!", вызывая еще более острое, чем обычно, желание его придушить… пусть! Зато его болтовня в разговорный час хоть чуть-чуть разбивала бы ледяную тишину внутри, а всё остальное время я был бы занят тем, что игнорировал его страдающие и укоряющие взгляды, следил бы за тем, чтобы братец не сбежал…

Был бы чем-то занят.

Но оставаться в Академии было невыносимо. Возвращаться домой, где отец посматривал бы на меня с видом нам-надо-поговорить-я-знаю-что-ты-чувствуешь, было невыносимо! Единственный человек, с которым можно было бы поделиться всем без утайки — Гриэла, но мне не хотелось портить завершение её магистерского курса в Академии Стихий. Единственный нормальный человек в нашей семье имеет право на нормальную жизнь.

Никогда не думал, что я такой слабак. Полное ничтожество.

Я — не думал, а вот братец думал и ещё как, и не уставал сообщать мне об этом всеми доступными способами. Но он не знал всего.

Когда безумная стая мутировавших зубастых ворон неожиданно схлынула, когда вернулся посеревший лицом ректор Лаэн, когда нам сообщили, что Ларс мёртв… главным казалось только одно: один он там, в этой омерзительной куче перемешанных с землёй раздавленных вороньих тел — или нет. Мне было стыдно за всепоглощающее чувство облегчения, которое в первое мгновение окатило меня с головой ледяным пламенем, когда я узнал, что действительно — один. Ларс был моим другом. Но в тот момент я мог думать только об одном.

Джейма жива.

Это единственное, что в тот момент имело значение.

А уже в следующий момент: где она?

Покинуть Академию нам не дали — согнали всех в общежития "до выяснения всех обстоятельств произошедшего". Я единственный оказался без печати, а Джеймс, исцарапанный и взъерошенный, как подравшийся с кошкой воробей, молча метался по комнате, всем своим видом требуя, чтобы я что-нибудь сделал. Джейма не могла уйти сама!

Не могла? Или всё же могла, зная, что в Академии её ждут? Что я, в сущности, знал о своей огненной лукавой Джей Ласки, кроме того, что для меня закрыта дорога в её внутренний мир?

Я не выдержал, усадил братца перед собой и рассказал — то, что смог рассказать. Так, как смог. Изрядно отредактированную версию событий, без подробностей о прошлом — Джеймсу хватило бы и настоящего.

Не думал, что это всё заденет… настолько. Как будто что-то особенное было в том, что твоя любимая девушка увлеклась кем-то другим! Это случается. Это случается со многими. Чувства проходят, люди расстаются. Эла рассказывала со смехом о том, как сама бросала своих многочисленных поклонников. "Лёгкое увлечение ни к чему не обязывает", — наставительно говорила она.

Лёгкое увлечение…

"Кто ты ей? — фыркнула бы Эла. — Не муж. Не жених. Даже не любовник. Никто".

Почему так больно, так невыносимо больно? Это чувство похоже на какую-то томительную тоску из самого раннего детства. Стёртое, смазанное воспоминание о том, как мы куда-то идём всей семьёй.

Отец держит Элу за руку. Он всегда любил её больше нас, ещё бы — девочка, да и к тому же первый ребёнок, вероятно, на ней и истощился скудный запас его родительских чувств. Мать несёт на руках Сэма, он, как всегда, ноет. То ли у него режутся последние зубы, то ли он устал, то ли проголодался, то ли просто не вырыдал ежедневную норму слёз.

И посередине я. Не нужный ни отцу, ни матери, беспроблемный, тихий, воспитанный, умный маленький мальчик. Меня часто хвалят, очень формально и равнодушно, но хвалят — есть за что, а главное моё достижение — я не доставляю проблем. Иногда мне хочется, как Гриэла, беззаботно хохотать и просто заниматься тем, что тебе по душе, не выискивая обращённых на себя взглядов. Или безобразно завизжать, как Сэм, привлекая всеобщее внимание.

Но я просто стараюсь стать ещё лучше и еще тише. Стараюсь до тех пор, пока не убеждаю себя, что мне на это наплевать.

В тот самый день, когда мы куда-то отправились всей семьёй, я старался ещё не так хорошо, как в дальнейшем. Отбежав от родителей — о чем-то беседующего с сестрой отца и утешающей младшего брата матери — я взобрался на высокую деревянную скамью около нашего особняка. Залез с ногами, хотя уже тогда знал, что так поступать не стоит. И внезапно одна из досок хрустнула под ногой, я повалился вбок, и моя нога тоже хрустнула, с таким неприятным звуком, недвусмысленно свидетельствовавшим о том, что неприятности — вот они, тут как тут. В самом ближайшем будущем.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Очень большие неприятности.

Но о будущем подумать я не успел — заорал от боли в лодыжке. Спустя несколько секунд меня извлекли из своеобразного капкана и принялись ругать на все лады.

Ругали, пока мать вталкивала голосящего с новой силой Сэма, чтобы заняться моей ногой. Ругали, пока мать восстанавливала сломанную кость — дело это долгое и не очень приятное. Ругали после, когда выяснилось, что мы опоздали туда, куда шли.

…не знаю, почему я сейчас об этом вспомнил. Ничего особенного нет в том, что Джейма увлеклась профессором Элфантом, он всегда смотрел на неё по-особенному, но я не придавал этому значения — на Джейму все смотрели, а я, как идиот, думал, значение имеет только то, на кого смотрит она. И вот теперь я пытался думать о леди Адриане, об Академии, о Ларсе, о том, как много лет назад погиб Джеймс, точнее, его тело — и о куче разных других вещей, а перед глазами упорно возникала только эта картина — Джейма, подходящая с рыжеволосому, высокому и статному мужчине, обнимающему её так… по-хозяйски. По-свойски. Так естественно, так жарко, его руки, привычным жестом скользящие от ягодиц до плеч и обратно, его…

Можно было не поверить чужим словам. Даже лицу Джеймы, впрочем, почти не отпиравшейся. Но не поверить невероятной… обыденности этих грязных ласкающих чувственных движений — нельзя. И я хотел поделиться этим с Джеймсом — и не мог.

Не мог я озвучивать всё это вслух.

"Может, и к лучшему, что она ушла? — произнёс какой-то ехидный и горький голос внутри. — Может, так проще и легче? О чем вам теперь говорить? И как? И всё будет испорчено этими воспоминаниями. Ты не сможешь их отпустить"

Знать бы только, что действительно сама, что у неё всё нормально, что…

Комендант возник на пороге, бесшумно, как призрак. Хмуро ткнул в меня пальцем, поманил за собой, я вскочил, надеясь на что-то… на какое-то чудо. Может быть, этого всего не было. Магическое воздействие, помрачающее рассудок, вызывающее галлюцинации — почему бы и нет.

На первом этаже меня ждал отец. Ждал с таким видом, словно я опять поломал себе что-нибудь в самый неподходящий момент, испортив ему прогулку.

— Что? — с вызовом спросил я, а потом вспомнил, как он смотрел на Джейму в тот самый первый момент после снятия иллюзии, и отчаянно сдержался, чтобы не дать ему в зубы. Вряд ли у меня бы получилось, впрочем, эффект неожиданности мог сработать.

И мне бы полегчало, хотя глупо выплёскивать эмоции на том, кто здесь не при чём.

Не при чём?! Если бы у них с матерью Джеймы всё бы тогда сложилось иначе…

— Это я тебя хочу спросить — "что"? — зашипел отец. — Что произошло? Какого демона здесь произошло, почему глава факультета валяется под проклятием, которое накладывал ты?! Ты с ума сошёл? Думаешь, тебе сойдёт это с рук, вы все тут с ума посходили?

— Он был в сговоре с Адрианой Сейкен, — ровно произнёс я. — Он пытался… Они пытались забрать Джейму.

— Джейму? — его взгляд изменился моментально, разительно, и я сдавил пальцы в кулаки. — Где она? Что с ней?

— Не знаю. Возможно, она ушла сама. Мы… поссорились. А возможно, её увели.

— Кто увёл?

— Эта чокнутая!

Отец склоняется голову и смотрит на меня исподлобья.

— Исключено. Её уже нашли. Мёртвой. Неподалёку от Академии.

— Но… — подготовленные слова натыкаются друг на дружку и валятся в гортань. — Но…

— Ты понимаешь, что без Джеймы некому подтвердить твои слова? Доказать, что ты говоришь правду, невозможно, доказать, что ты накладывал смертельное проклятие — легче лёгкого!

— Он жив?

— Да!

— Жаль.

— Придурок, как я должен теперь замять это дело? На что, кроме идиотизма собственного сына мне опираться?! Значит, так… Ты сейчас едешь со мной. Пока непонятно, что там и как, но если он решит обвинить тебя в чём-либо…

— Я думаю, он не будет меня ни в чём обвинять.

— Ах, "ты думаешь"! Это всё меняет, конечно! Идём.

Я собирался категорически отказаться. Но передумал внезапно: а вдруг… вдруг я услышу то, что так хочу услышать. Что Джейма тут не при чём.

Магия, галлюцинации, приворот, прочие детские сказочки.

— Анна! — внезапно вспоминаю я. — Анна она была там, она…

— Никто не будет допрашивать призрака, её слова не имеют никакой ценности!

— Джейму надо найти.

— Найдём, — говорит отец. — Но не сейчас. Сейчас моя первоочередная задача — ты!

— Леди Сейкен была тут. Они разговаривали с Элфантом. Он убивал магов!

— Ты их видел?

— Слышал.

— Тебе никто не поверит. Ты вообще был под воздействием печатей!

— Джейма с меня их сняла.

— Талантливая девочка, — после паузы говорит отец. — Но для других это не будет аргументом. Идём, кому говорю!

Отец столько лет был уверен, что и Корнелии с Джеймсом нет в живых… Я не знаю, чему верить. Но всё же сознательно, думаю, он не стал бы мне врать.

… а вот Джейма врала.

****

К счастью, моего личного присутствия на предварительном слушании дела не потребовалось — в кои-то веки я был действительно рад, что отец взял всё на себя, а я мог просто подождать его внизу, в холле просторного целительского корпуса при Канцелярии досудебных разбирательств. Честно говоря, отчасти хотелось, чтобы у него ничего не вышло. Кое-кто понял бы, что не всесилен, а я был бы избавлен на длительный срок от необходимости видеть знакомые лица людей, смотрящих на меня с укором или тоской.

Отец появился внезапно и посмотрел на меня устало, но уже без явного отвращения.

— Обвинений не будет, — подытожил я.

— Не будет.

— Но и в сговоре он не признался.

— Не признался. Сказал, что глупым детишкам с отличной фантазией все послышалось. Тем более, что леди Сейкен признана мёртвой.

— И где может быть Джейма, он не знает.

— Разумеется, нет. Её ищут. Академия подала официальный запрос. Её ищут и, возможно, найдут… А возможно, и нет.

Я поднялся.

— Так чего мы ждём?

— Джордас хочет с тобой поговорить.

— Со мной?! Зачем?

— Мне сказать не пожелал, но это условие, при котором не будет выдвинуто обвинение в покушении на убийство.

— Я не..! — начинаю было я, но затыкаюсь. Молчать, когда внутри всё разлетается осколками, я умею. Только это и умею в совершенстве, пожалуй.

— Хорошо.

Если Джейма действительно решила уйти сама, я не буду её искать. Я не должен за ней бежать. Это её право — а я не имею на неё никаких прав.

Но если нет… если её заставили, принудили, зачаровали, запугали, что угодно, это стоит того, чтобы сжать зубы и перетерпеть всё, что угодно.

…после разговора с профессором Элфантом я ухожу, не говоря отцу ни слова, а в моих ушах снова звучит тот противный хрустящий звук перелома, предвещающего чудовищную боль. Впрочем, можно ли считать "разговором" два предложения, выхрипнутых явно из последних сил — всё-таки определённая магия работает на эмоциях лучше всего:

— Береги… мою девочку. Хоть ты.

***

Ничего не закрывает пустоту. Я научился не рефлексировать, не гонять по пустой черепной коробке чугунные шарики одних и тех же мыслей, впадая в состояние, близкое к медитативному трансу. Не думать, не чувствовать. Погружаться в сиюминутные ощущения.

Вот, например, сейчас я сижу в одном из двух пабов небольшого поселения Алгута и тупо вожу ладонью по пустому карману.

У меня деньги кончились.

Это так… странно. Никогда ещё с подобным не сталкивался — в голове тут же раздался насмешливый и звонкий голос, комментирующий происходящее — и я едва ли не раздавил ладонями собственную голову.

Я так по ней скучал. По всему, что было с ней связано, что о ней напоминало.

Деньги у меня, конечно, были, но не с собой — двумя этажами выше, в небольшой мансарде под потолком, которая счастливо пустовала, и где я решил скоротать эту ночь. А если бы их и не было, было бы не так сложно добыть — в тарольском банке у меня был свой собственный счёт. И трудно сомневаться в том, что хозяин забегаловки откажет мне в возможности подняться и расплатиться после.

Но всё равно пустота в кармане была непривычной. Куда менее привычной, чем пустота внутри.

Я решаю отметить новое ощущение глотком прямо из горлышка бутылки. Не-на-ви-жу алкоголь, вся моя водная стихия протестует против такого надругательства над собой, в последнее время он предательски меня не опьяняет. Но я не сдаюсь и борюсь за право потерять человеческий облик и перестать контролировать себя.

За право вести себя безрассудно хотя бы сейчас — когда у меня есть это право.

Тонкие девичьи пальцы внезапно ложатся на горлышко бутылки, обхватывают его и скользят. Вниз — вверх, вниз — вверх, обводят горлышко бутылки недвусмысленно медленным и тягучим жестом.

— Я собирался допить, — с упрёком говорю я и поднимаю глаза. В первый момент давлюсь словами, потому что подошедшая ко мне девушка — рыжая, медно-рыжая, да и к тому же хорошенькая, как фея, хотя и изрядно потрёпанная фея. Но не Джейма, и я снова опускаю глаза на злосчастную облапанную бутыль. Прохладные пальцы ложатся на подбородок и тянут вверх, а мне слишком всё равно, чтобы сопротивляться:

— Ох ты, какие глаза. По-моему, тебе уже хватит, блондинчик.

Хватит, потому что толку от этого всё равно никакого нет, и на вкус — как кошачья отрыжка.

Это было любимое ругательство Элы, когда ей было лет семь, странно, что оно пришло мне в голову.

— Где ты живёшь?

Я неопределённо мотаю головой, для верности тычу пальцем.

— Тем более.

— Мне надо расплатиться, — я встаю, с удивлением понимая, что всё-таки немного поплыл — и разумом, и телом. — Деньги остались… вон там.

— Провожу, — девица подхватывает меня под локоть, — Чтобы не упал ненароком, неженка. Откуда ты только взялся? Расплатишься со мной, хозяин здешнего притона — мой отец.

Я киваю, и мы действительно поднимаемся наверх, открываю дверь — в закутке с забавным круглым окошком нет ничего, кроме двуспальной кровати без ножек. Делаю шаг, но девица проскальзывает за мной. Плавно закрывает дверь.

— Я на тебя весь вечер смотрела, блондинчик. Хорошенький…

Я отрицательно мотаю головой. Рыжеволосая, как Джейма, леди постарше меня года на три. И смеётся заливисто, звонко.

Как Джейма…

Но не она.

— Слушай, со мной парни ещё ни разу не ломались, как девицы. Из столицы?

Ситуация глупейшая донельзя, Джейма с её кошмарным братцем повеселились бы вдоволь. Я сажусь на кровать и снова смотрю на девушку.

— А что, отец не против, что ты по парням бегаешь? Или вы с ним на проценте от выручки?

Девица снова хохочет, присаживается рядом.

— Не такая уж я шлюха, дружок. Я Лики. Муж мой любимый, ненаглядный, позапрошлой зимой под лёд провалился, спасти не сумели, отцу теперь без разницы, с кем бы ни тешилась — лишь бы не вешалась, а то ведь пыталась, да, было дело. Запилась бы, да только меня не берёт. А ты такой милый, такой несчастный, как брошенный щенок.

— Деньги возьми и пошла отсюда. Хочешь вешаться — валяй, я не твой папаша.

Девица наклоняется надо мной, её округлое смешливое лицо на удивление лишено какой-либо порочной жилки:

— Да ещё и… девственник, небось, а? Ну, как же ты мило смущаешься! Тебе лет-то сколько?

Дверь распахивается телекинезом, а моей довольно слабой воздушной магии оказывается достаточно, чтобы сдуть нахалку до порога.

— Да ещё и маг?!

Дверь захлопывается, ничего ей, к сожалению, не прищемив.

***

Лики на Джей совсем не похожа.

Но зато можно закрыть глаза и не слушать её болтовню, только звук голоса.

И вроде бы пустота внутри становится чуточку меньше, словно кто-то зашивает прореху тупой и ржавой иглой. А потом я снова остаюсь один, и нитки лопаются с тем же самым хрустом. Как кости. Как тело Сэмюэля.

Хрясь — и пустота отвоёвывает себе еще сантиметр пространства.

Лики пришла на следующий вечер.

— Не повесилась? — с нарочитым разочарованием спросил я.

— Напилась! — со смехом ответила она.

— Тебя же не берёт.

— Но я и не сдаюсь! Покажи, что ты умеешь? Ну, покажи! Какой ты маг?

Вот уж что я ненавижу, так это выступать клоуном.

— Никакой.

— Ну чего ты злой-то такой? Жену тебе ещё рано… девушка бросила? Ну и ду-у-ура. Сладкий такой мальчик, — она прижимается, руки заползают под рубашку, расстёгивают пояс брюк, а пахнущие забродившими сладкими ягодами губы тычутся в шею. Горячие, жаркие руки, рыжие пряди щекотят ухо. Если не вслушиваться в слова, если не смотреть в лицо, просто обнять такое горячее податливое горячее тело, можно представить себе непокорный огонёк, запутавшийся в волосах, можно сделать вид, что всё не так, как есть, а так, как хотелось бы. И с другой.

Но пока я смотрел на ту, другую, как на храм двенадцати богов, те, кто не смотрел, прошлись в армейских выпачканных в болотной жиже сапогах по обрушенному алтарю…

Лики кусает меня за ухо, возвращая к действительности:

— Стихи сочиняешь, блондинчик? Взгляд у тебя такой, жаль, я красками малевать не умею… Ну вот, а ты боялся… — она снова приглушенно смеётся, вдавливаясь в меня вспотевшим лбом, а я стараюсь на неё не смотреть. — Может, мне теперь на тебе жениться? Ой, да я шучу. Ну, покажи мне ещё какую-нибудь магию, жалко тебе, что ли? Уважь девушку по самое не могу. Хороший мой…

Внезапно её речь обрывается тонким щенячьим визгом.

Прямо из потолка вытягиваются прозрачные гибкие щупальца, а еще через мгновение появляется жутко перекошенное, почти неузнаваемое лицо:

— С-с-сгинь, шалава, не для тебя мальчика растили!

Лики подскакивает на постели и в одном одеяле выскакивает из комнаты.

— Как я её, а?! — почти гордо говорит Анна, ложится рядом, игриво покачивая волосами:

— Чего явилась? — за неимением одеяла я натягиваю на себя простыню. — Что-то с Джеймсом?

— Не угадал, — призрак внезапно теряет свой дурашливый настрой. — Между прочим, выбраться из Академии для меня очень сложно, а ты тут прохлаждаешься. Может, мне не стоило напрягаться? У меня есть для тебя новости, Габриэль. Одна плохая, а другая еще хуже. С какой начать?

Анна — не Лики, так просто её не выпихнешь.

— С самой плохой.

— Адриана Сейкен жива, живее всех живых, — патетическим шёпотом провозглашает Анна, а с меня мигом слетает весь хмель, и я одеваюсь, даже не стесняясь бесстыжего призрака. — Да подожди ты, есть же еще и вторая новость. — Нашлось твоё сокровище, — Анна обвивает меня студенеобразными волосами. — Нашлось, снова будет тебе и всем остальным нервы мотать, никакого житья от них нет! И даже после смерти — ну никакого!

…И я снова слышу внутри этот скрежещущий хруст.

Только на этот раз, мне кажется, он говорит о том, что пустота внутри затягивается, срастается. Это даже больнее перелома, но это я точно выдержу.

***

/целую вечность спустя. Бриок/

Такие глупости происходят, кажется, действительно только с нами. По крайне мере за все предыдущие девятнадцать с половиной лет я не ощущал себя таким кретином, как в тот самый момент, когда толкнул хлипкую и рассохшуюся деревянную дверь и зашёл в пропахшее отвратительно жирной пережаренной едой невзрачное помещение единственного постоялого двора Бриока. Всё как обычно: внизу маленькая таверна, выше жилые этажи. Десяток сомнительных личностей, восседающих за столиками, как по команде обратили на меня крайне заинтересованные взгляды и дружно замолчали. В полной тишине я подошёл к высокой стойке, за которой на меня испуганно и в то же время с огромным любопытством косился высокий долговязый субъект неопределённого возраста.

— Добрый день, — я постарался быть любезным. — Я…

Продолжение застряло во рту, как плохоразжёванный сухарь. Потому что прямо перед собой, на гладкой поверхности стойки были выжжены причудливо сплетённые чёрно-бурой вязью буквы: "Габриэль".

Казалось, запах дыма и тлеющего дерева ещё витает в воздухе.

Я сделал шаг назад, и бесшумно подошедшие поближе, успевшие столпиться за спиной посетители шарахнулись от меня, как от чумного. Я осмотрел живописную картинку впечатлённых селян — по факту селян, номинально горожан — только что вилами не щетинились, хотя правильнее будет сказать — вилками. Проследил за их дружным взглядом к потолку — на изрядно закопчённом потолке витиеватые буквы снова упрямо складывались в моё имя.

И на одном из стульев.

И на столешнице.

И на доске, на которой я стоял — я сделал ещё шаг назад, местные вжались в стену, но всё так же продолжали буравить меня испуганными и одновременно едва ли не восторженными взглядами.

— Сэр? — с невероятной надеждой в голосе произнёс долговязый персонаж. — Сэр, вы… Это же вы, да?! Вы! Это он!

Мне показалось, что праздные зеваки сейчас разразятся громом апплодисментов.

Я растерянно кивнул, в ту же секунду долговязый каким-то чудом материализовался слева от меня, справа появилась пухленькая женщина, они бесцеремонно подхватили меня под руки и потащили, что-то причитая, по лестнице наверх. Остановились перед одной из дверей.

— Сэр Габриэль, уважаемый, дорогой сэр Габриэль! — пафосно произнёс, очевидно, хозяин забегаловки. — Заберите, прошу вас, уважаемую юную леди магиню, пока она тут нам не спалила всё до последней досочки! Заберите её, умоляем вас, нам не надо возмещать ущерб, нам ничегошеньки не надо, но в Бриоке, вы понимаете, нет таких магов, чтобы… Юной леди нужно лечение, леди больна, но мы не можем к ней подойти, у нас дом деревянный, еле-еле подняли наверх и всё!

Я открываю дверь и меня окатывает жарким воспалённым пламенем.

Моих сопровождающих как ветром сдувает, а я делаю маленький шаг вперёд, вытягивая руку, словно двигаясь в абсолютной темноте в клетке с диким зверем. Но в предосторожностях нет необходимости — стихия Джей узнала меня.

Притихла.

Я смотрю на неё худую, измождённую донельзя, свернувшуюся в клубочек прямо в ботинках на нерасправленной кровати. На чумазых, как у бездомного ребёнка, щеках — красные пятна жара, дыхание тяжелое, губы сухие-сухие, потрескавшиеся до воспалённых трещин, на полу у кровати стоит бутыль с водой, и только это примеряет меня с тем, чтобы не разнести сразу же весь этот проклятый трактир на щепки и камушки.

Джей, ну что ты с собой делаешь, что же ты опять с собой делаешь, с собой, со мной, со всем этим миром…

Напоив её кое-как, позволив прохладной водяной змейке свернуться клубком на её лбу, я опускаюсь на колени на пыльный, покрытый чёрной копотью пол и прижимаюсь щекой к болезненно тонкому горячему запястью с трогательно проступающей косточкой.

Не знаю, зачем я сказал ей всё то, что сказал. Не знаю, зачем была та чужая рыжеволосая Лики, и пьянящий дым в каких-то посторонних тавернах и трактирах, от которого голова шла кругом до лопнувших сосудов в глазах, зачем было это всё, эти скитания, метания, попытка поиграть в обиду и гордость, в ущемлённое самолюбие и ревность, зачем, для чего, для кого…

Это ничего не меняет. Какой бы она не была, с кем или где бы она не была, что бы я ей не говорил, что бы не делал… это ничего не меняет. Не может изменить, словно она, играючи, раз и навсегда фатально подправила структуру моих магических плетений. Снова тот самый хруст, словно раз и навсегда ломаются нерушимые принципы.

И пусть.

"Не смогу". "Не прощу". "Не нужно".

Чушь какая. Не то что "смогу и прощу" — на коленях приползу. Вот как сейчас.

Не поручусь, что потом снова не наговорю ей чего-то непоправимо лишнего. Не поручусь, что она опять не сбежит.

Просто хочу замереть в этом мгновении, прежде чем начинать непростую и почти незнакомую мне процедуру магического восстановления, прежде чем решить, как лучше поступить дальше. Замереть, в тишине и безмолвии.

Тех, что громче любых проговорённых слов.