Глава 27. Глупый мальчишка

Хочешь узнать, что случилось с Велимиром, приходи завтра в Склеп к началу первого занятия.

Текст послания крепко отпечатался в памяти. Кто написал и подкинул его? Возможность была у каждого, исключая разве что Некоса – только он не приближался к Тьяне. Оставалось надеяться, что записку подложил не Огний.

– Что там было, Островски?

Она вздрогнула от неожиданности, но тут же по телу прокатилась волна согревающего спокойствия. С плеч словно свалились две ледяные глыбы, и Тьяна повернулась к Мару.

– Тебя кто-то пригласил на свидание? – Приподняв уголки губ, он кивнул на карман.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Тьяна и не без удовольствия заметила, как намек улыбки исчез с медовического лица. – Что ты тут делаешь?

– Думала, я оставлю тебя одну? Я шел за тобой от Погреба и ждал на углу часовни. – Мару пригляделся к ней. – Судя по всему, ты опять ходила по краю.

– Нет. То есть да, но случайно.

– У тебя по-другому и не бывает. – Он притянул Тьяну к себе, обнял, и они, не сговариваясь, побежали к пансиону. – Что там случилось?

– Ох, с чего бы начать? Я узнала, что Крабух и несколько студентов поклоняются ядам. Потом выяснила, что они умеют менять рецептуры бесунов. А затем поучаствовала в поединке…

– Что? – В коротком вопросе уместилось так много тревоги, что Тьяна растерялась: она и не подозревала, что Медович умеет волноваться. – Крабух сошел с ума? Новички не участвуют в поединках.

– Это вышло случайно, – подчеркнула Тьяна. – Ты сам сказал, у меня…

– Нет. Тут другое. У Крабуха не бывает случайностей. Он создает хаос, но контролирует его. Если он допустил твое участие, значит, хотел этого. Записка – от него?

Тьяна почувствовала, что Мару пристально смотрит на нее сверху вниз.

Ей хотелось спросить: «Ты что, Медович, ревнуешь?» – но она остановила себя. Видят лики, сейчас не время для игривых вопросов. Только что умер Огний, да и сама Тьяна едва избежала смерти. А вокруг клубилось все больше тайн, и в этом тумане можно было легко потеряться. Или потерять друг друга.

Тьяна прижалась к Мару и сказала:

– Я не знаю, кто автор записки. – Она быстро пересказала ему текст, а затем спросила: – Что думаешь?

– Это мог быть кто угодно. – Медович покачал головой. – Я останусь в Склепе утром, чтобы подстраховать тебя. Если понадобится, вмешаюсь. Возможно, встречу назначила Здрава, она самая толковая из них. А может, Огний, но у него только одно на уме. – Мару поморщился. – Если это он, мне точно придется вмешаться. Завтра увидим.

– Это не Огний. – Тьяна поняла, что не успела рассказать о главном. – Он умер. – Сердце кольнула жалость: да, хромоногий культист был заносчив и глуп, но она точно не желала ему смерти.

– Поединок? – Мару сразу догадался о причине. – С кем?

– Со мной.

– Как это случилось? – Его взгляд потяжелел.

– Огний сделал яд на основе «Сномара». Я выпила, потеряла сознание…

– Островски, ты…

– Только не надо меня отчитывать, – произнесла Тьяна.

Мару втянул воздух сквозь зубы и процедил:

– Что было дальше?

– Оказалось, Огний принес второй флакон с ядом. Он решил, что я солгала о действии. Выпил, чтобы проверить, и умер.

– А ты солгала?

– Да, – выдохнула Тьяна. – Хотела узнать правду о смерти Велимира, а для этого нужно было выиграть.

– Как подействовал яд?

– Мне привиделось… – Она замялась.

– Что?

«Ты, нож и то, что у нас нет другого выхода». Тьяна поняла, что не может озвучить это, и выбрала привычный путь полуправды.

– Смерть Огния. То, как он умирает от яда. – Она содрогнулась, вспомнив оба раза: и в видении, и в реальности. – Он утверждал, что его бесун вызывает пророческие сны, но я не уверена в этом. Да, я что-то видела, но все можно объяснить совпадением или игрой разума. Единственное, что точно, – Огний не смог избавить состав от действия карвинскии. Он ошибся. При варке или заговоре – уже неважно.

– А тебя его бесун не отравил из-за «Любомора», – кивнул Медович. – Яд считает тебя своей.

– Я ему не принадлежу, – отрезала Тьяна.

– Знаю. И он тебя не получит.

«Ты должна убить меня. Это единственный выход», – эхом прозвучало в голове. Тьяна едва удержалась от того, чтобы скрипнуть зубами. Она не могла допустить и мысли, что первая часть видения была пророческой.

Забежав в Погреб, Мару и Тьяна остановились в прихожей и посмотрели друг на друга. Она осторожно тронула его за предплечье:

– Как рука?

– Ты зря рисковала. – Медович ушел от ответа. – Огний в их секте был пятым колесом. Или мешком для отработки ударов. Возможно, он что-то знал, но меньше остальных.

– Как твоя рука? – настойчиво повторила Тьяна.

– Мм. – Капли дождя блестели на меди волос. – Если скажу правду, ты на меня накинешься, а нам надо поспать.

– Что ты имеешь в виду? – Тьяна наморщила лоб.

– Когда я рассказал историю о Ясене, – у Мару дрогнули уголки губ, – ты от жалости бросилась меня целовать.

Тьянины щеки вспыхнули. Она с притворным возмущением пихнула Медовича в грудь, но он не отступил ни на пядь.

– Боюсь, – продолжил Мару, – если я признаюсь, что рука болит, ты опять не сдержишься. – Он качнул головой и наклонился к Тьяне. – А она болит.

– Я не буду тебя целовать. – Она фыркнула и закатила глаза, пытаясь скрыть смущение и трепет. – А еще я совершенно точно на тебя не бросалась. Ты вообще первый начал. Сказал, что собираешься влюбиться в меня. Потом разделся и лег ко мне в постель. И я уж молчу о том, что ты сделал, когда мы сбежали из поселения.

– А что я сделал?

– Не притворяйся.

– Кажется, было как-то так?

Глядя Тьяне в глаза, он опустился на одно колено, приподнял край мантии и провел пальцами по ее ногам – как тогда, в парке. Порывисто вдохнув, Тьяна замотала головой и прошептала:

– Нас могут увидеть.

Она старалась звучать сердито, но не получалось.

– Сейчас три часа ночи. Это – во-первых. А во-вторых, если увидят – что с того? Я не собираюсь скрывать наши отношения. Да, это может быть не вполне безопасно для тебя, – он чуть нахмурил брови, – но я не могу иначе. Не могу и не хочу.

«Отношения. Он не собирается скрывать наши отношения», – мысленно повторила Тьяна, чтобы как-то уложить сказанное в голове. Слова Медовича звучали искренне и отзывались теплом в душе, но в то же время выдавали его недальновидность. Он не брал в расчет, что Тьяна – девушка, у которой совсем недавно умер жених. К тому же на ее имени уже лежала тень: Вэл, похоже, многим успел рассказать о той злосчастной ночи.

Если допустить, что они с Мару благополучно разберутся с «Любомором», как дальше сложится их жизнь? Никто не знал. Они могли расстаться, и тогда он будет просто «свободным юношей», а она – «той, кто встречалась сначала с Горски, а потом с Медовичем». Тьяна почувствовала, как по лицу пробежала тень.

– Просто скажи, если я перехожу границы. – Мару убрал руки от ее ног. – Ты не хочешь огласки? Если что, я не намерен вредить твоей репутации, хоть и не верю в ее существование. Не твоей конкретно, – уточнил он. – В целом.

Конечно, он не верил в репутацию: чего еще ждать от красивого, богатого и юного наследника древнего рода? Даже то, что Мару лежал в Арке, не могло очернить его в глазах общества.

Тьяна почувствовала что-то вроде насмешливого умиления. Захотелось обозвать Медовича «глупым мальчишкой», но она не стала. Тихо вздохнув, Тьяна провела пальцами по его подбородку, сомкнула их на мокром воротнике кителя и потянула вверх. Мару поднялся и сжал ее руки. В запястьях дико запульсировала кровь. Пальцы, разомлев, выпустили ткань. Поцеловав вначале правую ладонь, затем левую, Мару освободил их, и Тьяна мягко обхватила его. Он наклонился ближе – и тогда, сорвавшись с кудрей, на ее щеку упала холодная капля дождя. Тьяна вздрогнула, но тотчас с облегчением улыбнулась: всего лишь вода. Медович провел большим пальцем по ее скуле, стирая влажный след, и их губы соединились. Тьяна почувствовала глубокое, чуть торопливое биение сердца и не поняла – это ее или его. Все стало общим и нераздельным. Дыхание, запах кожи, движения. Мару начинал, и Тьяна подхватывала. Она предлагала, и он соглашался.

В какой-то момент ее взгляд упал на продолговатый стол, где лежала книга учета проживающих. По форме он немного напоминал стойку в клубе, и Тьяна вдруг почувствовала, как наэлектризовалась кожа. Вместе с мурашками ее посетило дерзкое желание – повторить ту сцену, когда Мару изображал мерзавца. Разыграть маленький личный спектакль – с ненастоящей борьбой, но настоящей страстью. Чтобы все плохое было вымышленным, а хорошее настоящим.

Проследив за ее взглядом, Мару приподнял брови и улыбнулся. Заинтересованно, чуть лукаво и понимающе.

Пораженная, что не надо ничего объяснять, Тьяна выдохнула с сожалением:

– Ну не здесь же.

– А если тихо?

– Тихо не получится.

– Мм. Это правда, – согласился Мару и, коснувшись губами ее шеи, прошептал: – Тогда я куплю для нас бар, Островски.

Тьяна рассмеялась, приняв обещание за шутку. Обняв ладонями ее лицо, Медович заглянул ей в глаза и потянулся, чтобы снова поцеловать. Тьянины руки скользнули по его предплечьям, порывисто сжали, и Мару зашипел сквозь зубы.

– Рана! – Тьяна отдернула ладони, будто прикоснулась к чему-то горячему. – Прости. Как я могла забыть…

– Пустяки. – Медович успокаивающе погладил ее по щеке.

Тьяна отстранилась и помотала головой. Она словно очнулась от наваждения. Какие поцелуи, какие прикосновения и какие, к Хозяину, барные стойки? Пока «Любомор» бежит в ее крови, им с Мару нельзя приближаться друг к другу. Еще немного, и ее вновь может свалить приступ. И что тогда сделает Медович? Порежет правую руку? Воткнет нож себе в бок? Это немыслимо. Так не должно быть.

Тьяна задрожала.

– Островски, это пустяки, – повторил Мару, подтягивая ее к себе.

– Стой. Подожди. – С трудом выдавила Тьяна, наперекор всему телу, кричащему: «Продолжай!»

Медович нахмурился. На мгновение Тьяне показалось, что он рассердился из-за отказа, но в его глазах не было злобы. Только тревога. Глубоко вздохнув, он кивнул и отступил на полшага.

– С тобой все в порядке? – Мару внимательно пригляделся к ней.

– Да. Просто я знаю, что он здесь. – Нахмурившись, Тьяна прижала ладонь к груди. – Как будто смотрит на нас и выжидает.

– Ты что-то чувствуешь? Чувствуешь приближение приступа? – В голосе Мару усилилась тревога.

– Нет, но… – Тьяна повела плечами, – он не предупреждает, понимаешь? Не подает сигналов. Нападает – и все.

– Думаешь, мы его провоцируем?

Тьяна кивнула.

– Какой же я, – Мару невесело усмехнулся и покачал головой, – болван. Не подумал об этом. Я не хочу, чтобы он мучил тебя. – Его взгляд потяжелел. – Ни секунды.

– А я не хочу, чтобы ты себя резал.

Протянув руку, Медович коротко коснулся Тьяниной щеки.

– Иди спать, Островски. Завтра у тебя Зорич и встреча в Склепе.

– Да. Зорич. – Она совершенно забыла о старшем мастере. – Кстати, зачем он забирал тебя в Вельград?

– Мать позвонила ему и попросила поговорить со мной. – Поморщился Мару. – Они с Зоричем давние знакомые. Правда, не могу сказать, что он преуспел в нравоучениях, – голова у него была занята другим. Он ездил на встречу с семьями Млады и… – он сделал короткую паузу, – Велимира.

Тьяна коротко кивнула. Несмотря на помолвку с их сыном, она плохо знала господина и госпожу Горски. Зажиточные, молчаливые, верующие – вот, пожалуй, и все, что ей было известно. Семьи познакомились в церкви – и Островски, и Горски поклонялись ликам, а не скрещенцам. На юге это было редкостью, и общая вера постепенно привела их к идее породниться. Отец с матерью нудно и мучительно обсуждали, стоит ли рассказывать Горски о долгах. Дочь к «взрослым беседам» не допускали, а дедушка лишь качал головой. Он видел людей насквозь и сразу невзлюбил Велимира, хотя родители пытались убедить Тьяну, что так проявляется дедова ревность. Мол, привык, что внучка всегда рядом: и старческие бредни выслушает, и в огороде поможет. Рассказывать о долгах родители в итоге не стали, решив, что Горски и так все понимают: когда люди много работают, а ходят в обносках, что-то тут наверняка неладно.

Отогнав воспоминание, Тьяна спросила:

– Кстати, ты знаешь, кто мать Млады и Лики Требух?

– Понятия не имею.

– Настоятельница Девы. Ее зовут Устия.

– Никогда не слышал. – Мару пожал одним плечом.

Тьяна тихо фыркнула: ох уж это пренебрежение к Деве. Она и сама не питала теплых чувств к бывшей академии, но считала, что имеет на это право: все-таки училась там и видела многие процессы изнутри.

У Тьяны мелькнула смутная мысль о настоятельнице, что-то беспокойное и неуловимое, но Мару коснулся ее руки, и внимание переключилось. Неожиданно Тьяна поняла, что они опять стоят близко-близко друг к другу, хотя пару минут назад он был у двери, а она – у лестницы. Как так получилось? Медович, похоже, поймал себя на той же мысли.

– Иди спать, – мягко, но настойчиво повторил он.

– А ты? Пойдешь? – Голос звучал неправильно, призывно, и Тьяна спешно уточнила: – Я имею в виду к себе. В Склеп.

– Нет, Островски. – Мару не стал раскрывать, куда направляется, и лишь добавил с легкой улыбкой: – Посплю, когда разберемся с твоим ядом.

– А с заговором? – еле слышно спросила Тьяна.

– Это может подождать. «Любомор», бар, сон, потом заговор. Порядок такой. – Окинув ее взглядом, он вышел под дождь.

Постояв в прихожей какое-то время, Тьяна повернула к лестнице. Мару прав: ей действительно надо поспать. Наверху скрипнула ступенька и раздались торопливые шаги. Собрав последние силы, Тьяна метнулась на второй этаж – и увидела Рогоз. Та почти нырнула за дверь комнаты, но не тут-то было. Тьяна стиснула ее запястье и дернула на себя. К чести эраклейки, та не закричала. Лишь по-змеиному зашипела.

Как долго она стояла на лестнице? Как много видела и, главное, слышала?

Вырвав руку из Тьяниной хватки, Рогоз прожгла ее взглядом.

– Так и знала. Я читала о вас, юж-жанках. – Слово прозвучало как оскорбление. – Вы там все такие. Похотливые, бесстыжие.

– Скучно же ты живешь, раз веришь слухам, – скривилась Тьяна. – Все искусницы – южанки, но не все южанки – искусницы.

– А самое гадкое, – продолжила Рогоз, – что вы лезете не только в постель и кошелек, но и в голову. Ты потакаешь галлюцинациям Марувия, делаешь ему хуже. – В глазах заблестели слезы, и эраклейка отчеканила: – Я все расскажу госпоже Медович.

Тьяна почувствовала, как внутри поднимается и глухо рычит злость. Сжались кулаки, тело напружинилось и качнулось вперед. Ударить. Нет, врезать. Со всей силы, не думая о последствиях, прямо в идеальный эраклейский нос. Чтобы усвоила: попробует сдать Мару – напьется собственной крови. Желание жгло и толкало, но Тьяне удалось взять его под контроль.

Бить следовало словами.

– Расскажешь – что? – насмешливо спросила она, разжимая кулаки. – Как мы целовались? Осслава и так знает о наших отношениях.

Имя матери Мару подействовало на Рогоз, словно пощечина. Эраклейка пошатнулась, выкатила глаза, и Тьяна тихо добавила:

– Только попробуй опять навредить ему. Я не травила тебя «Детским ядом», но могу пустить в ход другой. После него ты уже не сможешь никому пожаловаться.

– Не успеешь! Я сделаю так, чтобы тебя вышвырнули!

Бросившись в приоткрытую дверь, Рогоз захлопнула ее, скрипнула задвижкой и разразилась рыданиями. Деревянная створка была не способна заглушить звук горького отчаяния.

«К Хитвику эту эраклейку».

Тьяна устало потерла лоб, вздохнула, мысленно повторила только что услышанную угрозу – и изо рта выскочил короткий сухой смешок. Измученный мозг озарила догадка.

Все подсказки были у Тьяны в руках, и ответ лежал на поверхности. О «Детском яде» знали только высокосословные, он не представлял особой опасности, но был неплохим средством привлечения внимания. Рогоз нужно было обратить на себя все взгляды и предстать в образе несчастной жертвы. Все указывало на то, что она сама осыпала себя порошком, чтобы подставить Тьяну.

Если бы Зорич не уехал в город, эраклейка от души нажаловалась бы ему на «отравительницу», а старший мастер выслушал бы и принял меры. Он и так видел в Тьяне «проблемную студентку». Еще одна капля могла переполнить стакан, и все закончилось бы исключением из академии.

Пожурив себя за позднее озарение, Тьяна пошла вверх по ступеням. Она чувствовала легкое удовлетворение оттого, что хоть одна загадка, пусть и самая пустяковая, разъяснилась. Оставалось решить сотню других.

Комната встретила беспорядком. Бита и чайник, лежащие на полу, напомнили и о драке с Лукой, и о поцелуях с Мару. Тьяна подошла к стулу, на котором они сидели, и провела по спинке. Казалось, дерево еще хранило тепло их тел. В воздухе висел солоновато-металлический запах с яркой терпкой нотой: пот, кровь и желание.

Наскоро прибравшись, Тьяна достала из шкафа полотенце, сходила в душевую на этаже, а когда вернулась, дважды проверила, заперты ли окно и дверь. Постелив новую простынь, она переоделась в ночную рубашку и рухнула в кровать.

Протрещал будильник. Поворочавшись, Тьяна откинула одеяло и мысленно поблагодарила сознание, что ночь прошла без снов и видений. Она чувствовала себя отдохнувшей, и мозг сразу включился в работу: принялся анализировать события минувшего дня и строить планы на грядущий.

За чисткой зубов Тьяна прикинула, что говорить Зоричу. Пожалуй, не стоило сразу заявлять: Рогоз сама себя отравила. Надо было действовать хитрее и осторожнее: дать старшему мастеру факты, а он пусть сам составит картину.

Быстро собравшись, Тьяна отправилась на встречу с Зоричем. Небесная синева мелькала в лужах, солнце играло на золотом куполе библиотеки. Воздух, прозрачный и свежий, пах размокшей листвой, влажным кирпичом и новым днем. Повсюду раздавался звук капель, падающих с карнизов. Первокружники еще отсыпались, но старшие студенты уже вовсю рассекали двор академии: бежали куда-то с тяжеленными словарями, толкали в сторону ядоварни тележки с пустыми бутылями и ловко перепрыгивали кусочки неба, отраженные в лужах. Тьяна на секунду застыла, испытав приступ зависти, а затем ускорила шаг.

Она не помнила точно, где находился кабинет Зорича, поэтому спросила у первого встречного библиотекаря. В этот раз коридоры не пустовали, студенты не только сновали туда-сюда, но и восседали на скамьях с острыми краями. Тьяна заметила юношу-переводчика, несущего настолько внушительную стопку книг, что та закрывала ему обзор. Наткнувшись на бюст Икуба Поплавски, студент покачнулся, но не уронил ни один томик и продолжил путь. Тьяна тихонько фыркнула, повернула за угол и увидела две одинаковые прилизанные макушки. Эл и Эм – Ладох и Милох. Приятели Гнев.

– Да когда уже она познакомит нас с призраком?

– Он не призрак. И хватит трепаться об этом, олух.

– Ой, не будь занудой. Ты все еще думаешь, что он…

– Заткнись! Тут и у стен есть уши.

– Они давно оглохли и отсохли, братиша. Ну ладно, ладно, молчу!

Поймав обрывок разговора, Тьяна едва удержалась от повторного фырканья. В любой уважающей себя академии, конечно, была своя легенда о призраке, а то и не одна. Даже в Деве из уст в уста передавалась печальная история Зори Усопки, что сбросилась с главной башни. Говорили, она продала душу злым силам, чтобы преуспеть в учебе, но в итоге тронулась умом.

Власта однажды нарисовала Усопку: крохотную черную фигурку, летящую вниз головой. Вышло недурно. Тьяна похвалила рисунок, и подруга повесила его над кроватью. Однако со временем Власта поменяла отношение к своему произведению. Это случилось за пару недель до Тьяниного отъезда: стоило подруге взглянуть на Усопку, как ее брови сходились на переносице. В конце концов рисунок был изорван и засунут в мусорку. Наверное, так Власта выражала молчаливый протест: не хотела, чтобы Тьяна уезжала в Старика.

Надо бы навестить подругу. Вот только некогда.

Эл и Эм ушли вперед, а Тьяна остановилась у двери в кабинет старшего мастера. Стукнула пару раз, услышала: «Войдите!» – и толкнула створку. В нос ударил пленительно-сладкий запах книжных шкафов, набитых раритетами, но Тьяна велела себе не терять голову. Пройдя вперед, она опустилась на стул напротив Зорича.

Старший мастер сидел за столом и мерно постукивал пальцами по зеленому сукну. Металлический взгляд то булавкой цеплялся за Тьяну, то ускользал в сторону. Похоже, Зорич все еще ощущал неловкость из-за вчерашней сцены.

– Вы хотели поговорить о Ясене Рогоз. – Тьяна первой прервала молчание.

– Да, Островски, именно так. Рогоз выдвинула против вас серьезное обвинение. Вы, очевидно, думаете, что отравление «Детским ядом» можно приравнять к шутке, но…

По сердцу будто царапнули когтем. Резко, без предупреждения. Хватанув воздух ртом, Тьяна вцепилась пальцами в подлокотники и настороженно огляделась. В углах кабинета скапливалась клочковатая тьма – ее становилось все больше и больше.

Неужели? Сейчас?

Вжавшись в спинку, Тьяна зажмурилась. Она больше не слушала старшего мастера, сосредоточившись на том, что происходило внутри. Кружилась голова, сжималось сердце, и краски кабинета таяли в мертвенно-серой дымке.

«Любомор» мстил ей за вчерашнее. Он ничего не забывал и не прощал.

Захрипев, Тьяна выгнулась дугой и свалилась со стула.