Глава 13 · Невротизм
«…Stop calling me «your bunny»Перестань называть меня своей зайкой,I won’t hop and you don’t own meЯ не стану прыгать перед тобой, ты не владеешь мной,Do you? I bet you think you doТак ведь? Готова поспорить, ты думаешь, что я твоя»
Окрестности Элгина, Шотландия.
Тень.
Я просыпаюсь в полной темноте.
А затем то, что произошло прошлой ночью, врывается в мое сознание и разрушает все моральные устои, которыми, как мне казалось, я обладала.
Что-то вроде: не получать удовольствие от пальцев и языка гребаного серийного убийцы.
Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как его приятный и пугающий аромат впитался в мою кожу.
После того, как я наслаждалась тем, что меня преследовали, я заснула в его объятиях уже во второй раз, даже не заботясь о своей безопасности.
О, и меня довели до самого бешеного оргазма в моей жизни, в чертовом заброшенном саду, на фонтане, и мне понравилось.
Мне требуется несколько секунд, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я тянусь к куску ткани на лице, закрывающему обзор. Пожалуй, мне следовало хоть немного испугаться.
Но в конце концов, спасибо, что я не умерла и не связана, и что мое расчлененное тело не валяется где-нибудь в сточной канаве или плавает в Темзе.
Иисус, мне просто необходимо пересмотреть приоритеты.
– Если ты снимешь маску, игра закончится, Элеонор.
Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда воздух разрезает глубокий, хрипловатый голос. Я знаю, что он наблюдает за мной с напряжением достаточным, чтобы поднять мою температуру и заставить мои нервы трепетать.
Черт возьми.
Сними маску, Смит. Не будь идиоткой.
Я дотрагиваюсь до шелковой ткани.
Почему это так меня задевает?
Наверное, потому что он достает из тебя то, что ты прятала от остальных.
Мои пальцы дрожат, когда я сжимаю переносицу. Я задерживаю дыхание на несколько секунд, а затем заставляю себя успокоиться.
– Мы продолжаем твои извращенные игры?
– Конечно, нет, маленький ангел. Мы даже не начали.
Я приподнимаюсь, пытаясь сосредоточиться на окружающем пространстве, и одергиваю рубашку, когда легкий сквозняк дотрагивается до моей кожи.
– А если я не хочу в них участвовать?
– Ты действительно не хочешь, Элеонор? – его глубокий голос отражается от стен и выбивает воздух из моих легких. Судя по звуку, он подошел ближе.
Я качаю головой, умоляя себя очнуться. Но больной разум прокручивает происходящее снова и снова.
Шлепки, укусы, поцелуи, безжалостное движение его пальцев и обжигающий шепот:
«Громче, Элеонор… Пожалуйста, будь громче…»
Напоминания о моем падении.
– Не снимай, – приказывает он с властностью, которая заставляет других пресмыкаться.
Мой пульс подскакивает. Темная часть меня не хочет, чтобы он ушел, но это безумие зашло слишком далеко. Мне пора вернуться к своей скучной и спокойной жизни.
Я тянусь к шелковой ткани, но всего одно слово врезается в мою грудную клетку:
– Нет.
– Я не горю желанием быть подопытной в твоих играх разума. Почему мне…
Я замолкаю, чувствуя внезапное прикосновение к своей щеке, легкое поглаживание моих волос… тихий шепот в губы:
– Вчера ты умоляла меня снять маску, – его большое и тяжелое тело накрывает мое. Затем, после моего вздоха, он меняет положение, и я оказываюсь на нем сверху.
Мои щеки заливает жаром. Я пытаюсь подняться, но его хватка слишком крепкая, слишком подавляющая.
– Я говорил, как меня будоражит, когда ты очаровательно уязвима, только в моей рубашке, в нашем доме, на мне? – грубый поцелуй обрушивается на мои губы, пока я буквально остолбенела. На мне лишь трусики и мужская рубашка, и я прекрасно ощущаю его желание. Большое, твердое и толстое желание, упирающееся в мою киску.
Из-за полной темноты я не могу увидеть его, но то, что я чувствую, заставляет мою кожу покрыться мурашками. Поглаживая одной рукой мой затылок, он продолжает играться с моими губами, а другой рукой ведет по бедру, приподнимая ткань.
Мои внутренности переворачиваются, когда боль от укуса пронзает меня насквозь и скапливается внизу.
Он кусает, целует, кусает, слизывая капли крови, и снова целует.
Боже.
– Подожди… – Я прикасаюсь к его груди, толкая изо всех сил. – Оставь меня в покое.
– Разве вчера мы не подвели черту? Ты моя, Эль. Если ты так желаешь навесить ярлык, то можешь считать, что мы в отношениях. Я не могу оставить тебя в покое, – он наматывает мои волосы на кулак и тянет на себя, и, судорожно вздохнув, я выбираю другую тактику.
Я не сопротивляюсь. Я целую его.
Это оказывается сложнее, чем я ожидала. Хотя бы по той причине, что я начинаю ощущать так чертовски много, что могу умереть. Его губы жесткие, сухие и потрясающие. Я облизываю их, судорожно вспоминая его же поцелуи, проникаю в рот, сплетаясь языками, пока он практически не реагирует.
– Тебе нравится? – шепчу я, дотрагиваясь до его лица, а затем судорожно вздыхаю. – Ты без маски.
Его руки вцепляются в мою талию, больно сжимают, и я застываю, когда гребаный монстр стонет подо мной.
– Я беру свои слова назад, ангел, – он кусает меня за нижнюю губу, и я чувствую, как его рот расплывается в сумасшедшей улыбке: – Будь хорошей девочкой и приручи меня.
Святой. Черт.
Мое дыхание сбивается.
– Какой я, Элеонор? – его хватка крепнет на моей талии.
Каждый дюйм моего тела практически горит. Я хочу отстраниться, но мое любопытство изводит меня до смерти.
– Ну давай же, мышка.
Я позволяю своим ладоням исследовать его лицо, осторожно провожу по высокому лбу, бровям, острой линии челюсти, составляя мысленно его образ. Я не чувствую морщин, может, он немного старше меня.
– У тебя тоже есть шрамы. Как ты получил этот? – я прочищаю горло и вновь глажу подушечкой пальца гладкую кожу, пока не соприкасаюсь со шрамом возле линии волос.
– Я упал на статую ангела, когда играл в прятки в детстве, – необычный тон его голоса сбивает меня с толку. Будто он становится нежнее. Я не могу поверить, потому что человека передо мной едва ли можно назвать мягким.
Я даже не могу представить его беззащитным ребенком.
Он монстр без этики, границ и морали, который черпает силу из темноты и ворвался в мою жизнь без стука. Но сейчас, пожалуй, больше всего на свете я желаю сломать его защиту.
Прикоснуться к нему. Настоящему.
– У тебя было счастливое детство?
Мое сердце бешено колотится. Задержав дыхание, я провожу по густым волосам, которые лезли на лоб, изучаю прямой нос с легкой горбинкой, а затем, практически не дыша, дотрагиваюсь до губ – их, как и его темные, холодные глаза, я выучила наизусть, но у меня еще не было возможности чувствовать его так близко.
– Да, – его дыхание сбивается, когда мой большой палец гладит его нижнюю губу, осторожно, неуверенно.
– Что случилось потом? – я замолкаю.
Что заставило тебя стать таким. С какими демонами ты борешься?
– Тебе не нужно знать о моей жизни.
– Тебе не нужно делать собственные выводы. Я хочу знать о твоей жизни.
Я чувствую, что он растерян.
– Зачем?
– Зачем? Потому что, очевидно, ты знаешь о моей. Как минимум ты знаешь мое имя, а я твое – нет.
– И?
– Черт возьми, это было бы честно.
– В мире мало честности, Элеонор, – его сильные руки медленно поднимаются к талии и снова возвращаются к бедрам. – А я не самый порядочный человек.
– Правда? Знаешь, это совсем незаметно.
Я прикасаюсь к его губам, которые изогнулись в легкой улыбке. Горячее дыхание опаляет мою кожу, а затем он ловит мою ладонь холодными пальцами и целует тыльную сторону. Ох.
Я прикусываю губу, чтобы скрыть свою реакцию. Почему он не может быть таким всегда?
– Анализ закончен?
– Почему ты не снимаешь маску? – мой голос дрожит, я не могу сопротивляться его воздействию. Его руки на мне, его запах, въевшийся в легкие. Это просто невозможно. – Ты красивый, и я не сдам тебя полиции.
Он смеется, моя кожа нагревается. Господи, могла я сказать что-то более разумное?
– Тебе не понравится то, что ты увидишь.
Я молчу несколько секунд, прежде чем спросить:
– Ты так и не скажешь мне свое имя?
– Нет.
– Рано или поздно я получу его.
Он целует меня в лоб.
– Я жду этого мгновения, ангел.
Лондон, Англия.
Тень.
«D».
Вот дерьмо.
Я снова проверяю документы с оценками, но они остаются неизменными. По этой причине на моих пальцах образовались мозоли от изнурительных уроков музыки, потому что мой разум засасывает меня на самое дно.
– Что с тобой происходит, Элеонор Смит?
Вопрос Эммы чуть не выбивает почву у меня из-под ног.
В моих руках телефон и напитки из «Старбакс», а на сгибе локтя висит пакет со свежими круассанами. Первое, что я слышу, когда захожу в гостиную Эммы, – это ее недовольный голос и разговоры из фильма, транслирующегося по проектору.
Эмма всегда хотела жить в отдельном доме неподалеку от Кингстона, потому что синонимы этой девушки – роскошь и помпезность. Ее любимый лондонский таунхаус находится рядом с Букингемским дворцом и Сент-Джеймсским парком, обставлен в стиле французского ренессанса и имеет огромную гардеробную со всеми люксовыми брендами, потому что у Эммы Кларк зависимость от торговых марок.
Но ее мама – политик, и это означает соблюдение определенного ряда условий, самое важное из которых: не выделяться. Я понимаю, эта рыжая девушка едва ли могла претендовать на подобный статус, но она делала все возможное, чтобы помочь миссис Кларк. Несмотря на футболку с красной надписью: «Маленькая грудь, но большие мечты».
Кэт присоединяется к нам в гостиной. Она одета в белые пижамные шорты и толстовку с логотипом Кингстона. Ее глаза слегка покрасневшие – то ли от подготовки к тесту, то ли от того, что она всю ночь провела за чтением грустных романов.
– Я рада, что мы собрались все вместе. Не стоит так усердно заниматься из-за конкурса, Эль. Я соскучилась по тебе.
Эми смотрит на меня, сощурив зеленые глаза, пока я стараюсь сохранять спокойствие.
Что со мной происходит? Я сажусь на диван и с раздражением тру переносицу указательным пальцем.
Гребаный сталкер чуть не забил насмерть четверых парней у меня на глазах, потом похитил меня, заставил участвовать в игре «охота на людей», а потом трахнул языком и пальцами. Его подарки каким-то волшебным образом оказались в моей комнате, и в последнее время я даже не могу нормально дышать, потому что я ужасно напряжена.
– Я взяла на себя слишком большую нагрузку, – отвечаю я девочкам, заставляя себя подарить им очередную полуправду.
Эми оценивает меня с ног до головы, передавая Мари – младшей сестре Катерины – попкорн. Миссис Рид, как и мой отец, прибыли в Кингстон ради собрания учредителей, и Мария напросилась остаться с нами на ночевку.
– Что это у тебя? – Эмма указывает на пластырь на моей шее.
Боже. Просто сохраняй спокойствие, Смит. Умоляю тебя.
– Меня кто-то укусил.
Что? Хоть об этом не нужно лгать.
– Хью – такой секси! – громко восклицает Мари, забирая на себя все внимание.
Я облегченно вздыхаю, а Кэт хмурится:
– Тебе лучше взять свои слова назад, девочка.
Мой телефон вибрирует.
Папа: Перезвони мне. Сейчас же.
Мои пальцы замирают на экране, я долго размышляю над ответом, пока не решаю не отвечать вовсе.
– Но Кэтти, – хнычет Мари, чьи волосы еще белее, чем у ее старшей сестры: – Хью Грант невозможно горяч, и я не понимаю, почему Бриджит выбрала Марка Дарси, а не его.
Я едва ли не закатываю глаза, тихо смеясь. Почему каждая наша встреча так или иначе затрагивает «Дневники Бриджит Джонс»? Мы что, изобрели новую религию?
– Хью – слишком старый, дорогуша, – Эми хлопает Мари по плечу.
– А он? – младшая сестра Кэт достает свой телефон, а затем показывает нам фотографию. – Я выйду за него замуж, – Мари смущенно улыбается, тыча пальцем в ледяную физиономию Чона.
Я так обескуражена, что теряю дар речи… в отличие от Эммы:
– Иисус Христос, за этого скользкого муда…
– Эмма, – перебивает Катерина, нахмурившись.
– За этого скользкого змея. Я хотела сказать, что мистер Мудила Хван не самый лучший выбор, детка.
Я смотрю на Эми с осуждением, пока она усмехается.
– Что? Нужно называть вещи своими именами. Мари, давай-ка я покажу тебе другие выгодные варианты. Тебе нравятся вайбы голден ретривера?
– Эми. Ей десять, – напоминаю я.
– Как ты нашла его фотографию? – спрашивает Кэтти.
Мари пожимает плечами.
– Легко, ты на него подписана. Кстати, я тоже на него подписана и лайкнула все его посты.
Катерина на секунду замирает, а потом прячет лицо в ладонях и стонет. Громко. Эмма предпочитает сменить тему, чтобы избежать микроинсульта Катерины:
– Ты готова к выступлению, Эль?
– Эмм… да. Думаю, да.
Нет.
На самом деле мое состояние крайне дезориентировано, и я надеялась, что время, проведенное с моими подругами, восстановит некоторый баланс. В последний раз, когда я держала скрипку на сцене, все закончилось провалом и кучей дерьмового отчаянья.
Я не способна ни петь, ни играть на публике, потому что с моей больной головой что-то не так. Папа осторожно пытается внушить мне мысль о том, что я дефектна и мне следует опомниться. Но в этот раз все будет по-другому. Я уверена.
Тик-так. Тик-так. Тик-так…
Я впиваюсь ногтями в ладони.
Все в порядке.
Я должна участвовать в конкурсе, победа в котором позволит мне заниматься тем, что я действительно хочу, а не тем, что мне навязали родители.
Мой телефон вибрирует от нового сообщения, а потом весь контроль просто… рушится.
Папа: Тебе лучше перезвонить мне, Элеонор, иначе я приму меры.
Девочки продолжают болтать о фильме, и мне приходится отвернуться к окну, чтобы спрятать от них свою реакцию.
Возьми себя в руки. Сейчас же.
Я провожу ладонью по лицу, пытаясь замаскировать дрожь в подбородке.
Стоит ли говорить, что моя выходка с исчезновением разозлила великого и ужасного Маркуса Смита? Не помогло даже то, что гребаный сталкер отправил сообщения отцу и девочкам с моего аккаунта, и, черт возьми, я хочу знать, как он получил к нему доступ.
Я стала настоящим параноиком и часто игнорировала отца, боясь, что он прочитает мои мысли. Или увидит то, что я стала любимой игрушкой какого-то сумасшедшего социопата.
Возможно, «исчезнувшая девушка из Элгина» – его рук дело. И да, я прочитала буквально все новости за последний год, которые были как-либо связаны с уголовными преступлениями.
Я не могу учиться, я не могу играть, я не могу думать ни о чем, кроме монстра, который после той ночи исчез из моей жизни.
В моей комнате и раньше обитали призраки прошлого, но сейчас кошмаров стало больше. Мне кажется, что он следит за мной, когда я учусь или когда я практикуюсь в музыкальном классе. Мне кажется, что он идет за мной по пятам, когда я возвращаюсь после работы в приюте. Мне кажется, что он в любой момент может забраться в мою постель и убить меня.
Но такие, как он, считают смерть слишком скучным результатом. Он предпочитает пугать людей, доводить их до грани, чтобы те рассказали ему самые тайные и грязные секреты.
«Я хочу тебя, ангел…»
Я кусаю губу, когда телефон в моих руках не прекращает вибрировать. В конце концов, я не могу избегать его вечно. Выйдя в другую комнату, я отвечаю на звонок:
– Привет, пап.
Он говорит лишь одно предложение:
– Выходи на улицу, Элеонор, – и звонок прерывается.
Мой взгляд падает на окно. Знакомая машина останавливается у входных дверей. Странное, липкое ощущение тревоги ползет по моему позвоночнику.
Я извиняюсь перед подругами, быстро собираю сумку, переодеваюсь и направляюсь к черному мерседесу, который ночью выглядит не иначе, как портал в ад.
В машине пахнет тяжелым парфюмом моего отца. Его лицо – непроницаемая маска, а его голубые глаза пугают, хотя снаружи он выглядит спокойным. Я впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь стряхнуть странное чувство.
– Привет, – мой живот сжимается, когда я искусственно улыбаюсь.
Мистер Смит поправляет синий галстук и приказывает водителю:
– В «Блерви».
Дождь барабанит по лобовому стеклу. Отец больше не говорит ни слова. Я отворачиваюсь и вздрагиваю, когда звук грома рассекает воздух, а затем следует молния. Отель «Блерви» находится всего в сорока минутах езды от Кингстона и напоминает уединенное поместье, в котором обитают призраки.
Моя рука до сих дрожит, я пытаюсь приоткрыть окно, чтобы впустить в салон немного свежего воздуха.
Он мной недоволен. Это очевидно.
Из-за изматывающей работы в суде, из-за постоянных угроз и боязни совершить ошибку, главный судья Маркус Смит редко проводил со мной время. Он был строг, но в большинстве случаев он был добрым. Его трудно винить в подобном отношении, потому что восемь лет назад он лишился любимой жены. Мы разговариваем по телефону, проводим вместе праздники, и, пожалуй, мне этого хватало.
Вскоре водитель въезжает на огороженную территорию, и я пытаюсь воспроизвести остатки воспоминаний. Это было так давно? Тот же хруст гравия, те же старые деревья, тот же серебристый олень у входа.
– Отойди от нее, – приказывает женщина без лица.
Я прячусь за ее спиной, боясь подойти к отцу. Папа делает шаг, но она продолжает загораживать меня. Почему она так сильно дрожит?
– Уйди с дороги, – отец отталкивает ее, а затем больно хватает меня за локоть. Споткнувшись, я немедленно падаю. Жгучая боль вспыхивает в моем колене, и я начинаю плакать.
– Пожалуйста, отдай мне ее, – в словах незнакомой темноволосой женщины сквозит отчаянная молитва. Папа не слушает ее, он берет меня за руку и заставляет подняться на ноги.
– Папа, – шепчу я, заикаясь.
– Выходи…
Очнувшись, я делаю судорожный вдох. Моя кожа покрывается испариной. О чем я только что думала, мать твою?
Это уже больше, чем просто дерьмовые галлюцинации.
– Выходи.
Я рассеянно смотрю на отца. В небольшом салоне его фигура словно становится все шире. От странных мыслей ледяной адреналин сотрясает мое тело, как будто я упала со скалы.
Я прочищаю горло.
– Что?
– Мы приехали, – говорит он сухо. – Выходи, Элеонор.
Я только сейчас замечаю, что моя дверь уже открыта, а водитель стоит снаружи, прячась за зонтиком и протягивая мне руку. Я выбираюсь из автомобиля, а затем беру Мартина за локоть.
– Вы дрожите, – голос водителя тихий, будто он боится, что его услышат. Я замечаю признаки беспокойства на лице Мартина и заставляю себя улыбнуться.
– Наверное, из-за погоды.
Темноволосый мужчина смотрит на меня несколько секунд, пока отец ему не приказывает:
– Ты свободен до завтра.
Что происходит? Я знаю Мартина много лет, и он никогда не выглядел таким обеспокоенным. Я открываю рот, чтобы спросить, что случилось, но водитель отступает назад, а затем садится в машину.
– В этот раз ты должна вести себя согласно своему статусу, – отец ловит меня за руку, когда я захожу в люкс. Я предполагаю, что он зарезервировал весь отель для своего эксклюзивного пользования. Мы все равно должны соблюдать протокол герцогини Аттвуд. – Ты больше не маленькая девочка, которая может прятаться по углам. Надеюсь, это ясно, Элеонор?
Я не отвожу взгляда, даже не хмурюсь, игнорируя боль от того, как его пальцы впиваются в мою кожу.
Буду ли я когда-нибудь вписываться в высшее общество? Я не неблагодарная золотая девочка, я прекрасно понимаю, каких усилий ему стоило достичь текущего положения и что потеря лица в наших кругах буквально равносильна самоубийству. Когда-то Маркус Смит был лишь бедным сиротой из маленького городка Брэдфорд в Уэст-Йоркшире, а сейчас он одна из главных фигур в Верховном суде. Подобные статусы не завоевываются мягкотелостью.
Стану ли я такой же идеально собранной и ледяной ради достижения целей? Научусь ли я притворяться до такой степени, что сама поверю в собственную ложь?
Или, может быть, мне уже хорошо это удается?
Вот только в отличие от моего отца я никогда не смогу стать идеальной. И он это знает.
– Ясно, – я отстраняюсь, потому что хватка становится просто невыносимой. – Ты очень четко донес до меня свою мысль.
– Я слышу гребаный сарказм? Следи за своим языком.
Я смотрю на дружелюбную маску, которую он надевает ради людей вокруг, и не вижу ничего, кроме дикого разочарования.
– Может быть, мне следует замолчать насовсем? Ну знаешь, чтобы соответствовать тому, что я немая. Кажется, именно так ты назвал меня, когда мы разговаривали по телефону? – Я улыбаюсь, невзирая на напряжение, разъедающее мои кости.
«Я едва устроил свою немую дочь на самый уважаемый факультет Англии, и что я получил? Невероятную безответственность. Я разочарован», – сказал он.
Я разочарован.
Что ж, это не впервые.
Я слышу громкий стук каблуков, а затем я оборачиваюсь и вижу прекрасную женщину с темными волосами и грацией, достойной королевы. Улыбка Риз – самое приятное, что я видела за весь день. Мое плохое настроение немного поднимается, когда я улыбаюсь в ответ – и на этот раз искренне.
– Мы поговорим после ужина, – бросает отец, прежде чем Риз бросается обнимать меня. Я глубоко вдыхаю в себя цветочный запах, пока она нежно гладит меня по спине.
– Здравствуй, Эль.
– Привет, мам, – я запинаюсь на последнем слове, но все же произношу его. В конце концов, она действительно заменила мне мать, и я могу радовать Риз, называя ее так, как она хочет.
– Детка, ты дрожишь, – она отстраняется, чтобы внимательно оглядеть меня с ног до головы, и я едва сдерживаю горький смех.
– Она попала под дождь. Риз, дорогая, ты можешь помочь Элеонор привести себя в порядок?
На мне пальто «Берберри», черные джинсы, высокие каблуки и темно-синяя водолазка, которая скрывает пластырь на шее. Я думала, что этого достаточно для ужина с семьей, но давайте будем честны: моя семья – одна большая привилегированная задница.
– Это будет встреча спонсоров с их детьми, – вдруг поясняет папа. – И мы уже опаздываем.
Что ж, это все объясняет.
После того, как она пять минут пыталась задушить меня в своих объятиях, расспрашивая об учебе, мы с Риз выбираем из ее гардероба черную юбку, чулки в тон, а водолазку, к счастью, оставляем, потому что у меня больше нет сил искать оправдания.
Герцогиня Аттвуд – невероятно красивая и добрая женщина; неудивительно, что мой отец влюбился в нее. Прежде чем спуститься на снобистский ужин, она целует меня в лоб и мягко спрашивает:
– Ты правда согласилась пойти на юридический? Я так рада, что ты пошла по стопам отца, но я думала, что тобой движет совсем другая страсть.
Мое сердце пропускает удар.
На секунду улыбка на моем лице становится чем-то усталым и искусственным, но я быстро беру себя в руки. Папа обещал, что мы поговорим после ужина. Я не думаю, что это хорошая идея втягивать Риз в наши ссоры.
– Я склоняюсь к этому варианту, но у меня еще есть время, чтобы поменять решение.
– А Аарон?
– Аарон Кинг? При чем здесь он?
– Элеонор… – Риз прерывается. – Ты, наверное, слишком волнуешься, я понимаю.
Я перевожу взгляд с зеленых глаз Риз на ее темные волосы, убранные в идеальный пучок, и чувствую, как мой живот сжимается. Он ведь не мог…
– Мы утверждаем вашу помолвку, – продолжает она. – Ты же знаешь, едва ли наше расписание совпадает с семьей Кингов, но думаю, июнь – идеальный месяц. Вы можете предстать в Аскоте в качестве пары, это будет так романтично.
«Предстать в Аскоте в качестве пары».
«Помолвка».
Я глупо повторяю эти фразы, надеясь, что мне послышалось. Тошнота подкатывает к моему горлу, но я удерживаю натянутую улыбку.
Мы лишь поужинали вместе в Ритце, а потом Аарон отвез меня в приют – разве этого достаточно, чтобы заключить гребаный брак?
Иллюзия реальности медленно разрушается, царапая внутренности с беспощадным усердием. Такие люди, как мой отец, не отказываются от своих планов, даже если придется разрушить чью-то жизнь – в том числе жизнь собственной дочери.
Больно ли мне? Да. Предсказуемо ли это? Более чем.
С самого детства я знала, какое будущее для меня готовит отец, и сейчас мне нужно сохранить спокойствие и просто хладнокровно решить проблему.
– Кинги будут на этой встрече?
– Не в этот раз. Дай-ка я еще раз посмотрю на тебя. Ты такая хорошенькая! Даже со слуховыми аппаратами…
Когда ужин заканчивается, отец зовет меня на прогулку.
От всех пережитых эмоций мне хочется спрятаться в пыльном музыкальном классе и играть до тех пор, пока не наступит рассвет, но я подавляю это желание. Если я убегу, буду жаловаться, как-то не подчинюсь отцу, он найдет способ добиться своего.
После продолжительного дождя в весеннем воздухе витает свежесть, тяжелая влажность заполняет пространство. Папа осторожно ведет меня по саду, а затем выходит на прогулочную лесную дорогу, изредка подсвечиваемую уличными фонарями. С каждой секундой атмосфера пробуждает во мне воспоминания о детстве, самые безопасные места моей души: долгие прогулки по Шефтсбери, настольные игры, поедание вишневого мороженого до такой степени, что болят зубы.
– Что нового на этой неделе? – вдруг спрашивает он.
Первый искренний вопрос, обращенный ко мне. Возможно, все не так плохо. Я потираю пальцем переносицу, потом делаю паузу, вспоминая прошедшую неделю.
– Ничего особенного. Я успешно сдала тест по английской литературе. А еще профессор Уотерс похвалил мое исполнение…
– А как латынь?
Я нервно провожу ладонью по плечу.
– У меня упал средний балл.
– До какой оценки? – отец убирает для меня низко растущую ветку дерева, чтобы я прошла дальше. В моем горле пересыхает.
– До четыре и ноль.
Давление его взгляда заставляет меня напрячься. Тропинка становится слишком узкой, я иду впереди.
– Ты думаешь, это приемлемо? – безжизненно спрашивает папа. По какой-то причине мой живот сжимается. Монотонный тон его голоса предназначен для хладнокровных решений, что он выносит в своем суде.
– Нет.
– Нет?
– Но я все исправлю.
Я вздрагиваю, когда он резко дергает меня за руку и стучит пальцами по пластику в моих ушах. Его злое лицо оказывается в дюйме от моего, я растерянно делаю шаг назад.
– Стой на месте и смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
– П-почему у тебя такая реакция?
– Это ты мне скажи, Элеонор.
Он все еще крепко держит мою руку – до такой степени, что завтра наверняка образуются гематомы. Мое сердце бешено бьется, а по спине струится пот.
– Папа, мне больно, – выдавливаю я испуганно.
– Несколько дней назад со мной связалась миссис Кинг. Спросила, почему моя дочь игнорирует их приглашения, хотя ее сын очень увлечен тобой.
– Папа, пожалуйста… Ты сломаешь мне запястье.
– Я предполагал, что ты одумаешься, сбросишь свою дурь, позвонишь мне, но ты предпочла избегать меня.
– Папа…
– Не перебивай.
– Господи, это же правая рука… Ч-что ты делаешь?
– Я сказал заткнись!
Резкая пощечина ослепляет меня.
Нет.
Нет… это нереально. Это галлюцинации?
– Ты пропускаешь занятия, теряешь свои слуховые аппараты, из-за чего школьному доктору постоянно приходится их настраивать. Ты не ходишь на дополнительные факультативы, пропадаешь на целую ночь, и, вероятно, c кем-то трахаешься, когда тебя дожидается самый достойный парень из всех тех, кто готов жениться на инвалиде.
Я перестаю дышать. Даже не замечаю невыносимой боли.
Меня словно со всей силы ударили по лицу.
– Я не инвалид, – мой голос неконтролируемо повышается.
Его пальцы сжимают мою руку сильнее, и я не могу сдержать слез, опасаясь, что из-за травмы я больше никогда не смогу играть.
А потом следует реальный удар.
Из-за удара моя голова дергается влево, и я вскрикиваю, а затем падаю прямо в грязь.
– Ты, блядь, настоящая обуза, Элеонор, – отец устало проводит рукой по своему лицу, пока все мое тело цепенеет, а реальность начинает искажаться.
Нет, нет, нет. Только не сейчас.
– Я так стараюсь. Я делаю для тебя так много, а ты все портишь. Не хочешь поступить в отличный университет, грезя о консерватории, хотя ты даже звука издать не можешь. Ты позорище. Я устал учить тебя. Я устал наказывать тебя.
– Ты ударил меня… Ты…
Это не может быть мой отец. Это не мой папа…
Я отползаю назад, заставляя себя двигаться, но каждый вдох дается все сложнее. В голубых глазах горит ярость, пока он загоняет меня дальше в лес. Даже если я смогу закричать, меня никто не услышит – мы зашли слишком далеко.
– Я делаю то, что требуется! – орет он. – Но я не получаю никакой благодарности.
– Папа, пожалуйста…
– Не говори того, что знает твой психотерапевт и родители. Я хочу услышать правду.
– Я не помню… ее… и его… Я не помню их… Я помню только кровь и крики… Иногда их так много, что я не могу выносить все это… Слишком много…
Я держусь за чужой голос, как за якорь, а потом вскрикиваю, когда мужчина резко дергает меня за волосы, едва не вырывая их с корнем.
– Ты согласишься на предложение Кингов. Ты пойдешь в юридический и забудешь про свою гребаную музыку. Либо ты согласишься с этим, либо у меня не будет дочери.
Мои глаза наполняются слезами. Я отвечаю:
– Нет. Я посажу тебя.
Он замахивается, от нового удара я практически теряю сознание, затылок отдает тупой болью, но я заставляю себя держаться на плаву.
Мне нужно записать это. Написать заявление. Пожаловаться хоть кому-нибудь, прежде чем я забуду.
– Я до сих пор твой отец, а в твоей карте огромный список психологического дерьма. Мне подчиняется все законодательство, а ты можешь лечь в больницу для душевнобольных. Помни об этом, если ты не забудешь, конечно. А теперь мы поступим следующим образом, Элеонор. Ты слышишь меня?
Он садится на землю, обнимая меня за плечи. Все мое тело сотрясается в рыданиях, а его голос становится ласковым:
– Посмотри на меня.
– Я… не… не…
– Ну-ну, детка…
Папа успокаивающе гладит меня по спине, и на этот раз я не сопротивляюсь слезам, позволяя им каскадом течь по щекам. Он прижимает мою голову к своей груди и начинает убаюкивать, как ребенка.
– Это больно, папа…
– От совершенных ошибок так бывает, – он проводит по моим волосам. – Но помни, Элеонор, ты моя сильная девочка. Ты должна выбрать путь, в который я долгие годы вгрызался зубами, иначе мир сожрет тебя.
Я хочу ударить его.
Закричать.
Умереть в конце концов, но мое тело меня не слушается. Страх перед новыми ударами настолько силен, что я заставляю себя кивнуть.
– Вот так… умница… Ты больше не будешь отклонять приглашение Аарона?
– Я… я… он… – икота вместе с судорожными всхлипами не дает мне вставить и слова.
– Ничего. Все в порядке, Эль, – папа целует меня в макушку. – Вы будете прекрасной парой. Моя маленькая девочка заслуживает лучшего будущего.
Мы сидим так до тех пор, пока мои слезы не заканчиваются.
Все это время папа держит меня в теплых объятиях и шепчет ободряющие слова: о том, какая я красивая и талантливая девочка, об Аароне, и том, как мы хорошо будем смотреться вместе. А потом Маркус берет меня на руки и несет в мой номер, когда все гости поместья уже спят.
Я даже не чувствую соприкосновения с матрасом, все мои мышцы одеревенели, а картинка вокруг становится все менее реалистичной. Прежде чем уйти, он бросает:
– Я скажу, что утром мы катались на лошади, и ты упала. Я напомню тебе завтра, если ты забудешь. Спокойной ночи, Элеонор.
Он… делал это раньше?
Примечание:
Невротизм – свойство человека, характеризующееся его повышенной возбудимостью, импульсивностью и тревожностью.