Глава 3

Барьер отбросил мой удар.

Я ударил снова, вложив в гидроудар всю силу, на которую был способен. Сжатая вода врезалась в невидимую преграду и разлетелась в стороны, не оставив на поверхности даже вмятины. Я попробовал водяные хлысты, потом водяные лезвия. Барьер поглотил их без следа.

Преграда оставалась невидимой, но я чувствовал её упругость под пальцами. Она пружинила, и этот барьер создал маг, которому мой нынешний уровень Мастера третьего ранга годился разве что на подметки.

Забавно было осознавать, что этим магом мог быть я сам, или кто-то из моих учеников, тысячу лет назад или даже больше. Это место защитили настолько хорошо, что теперь я не мог в него попасть.

«Данила, не получается?» — осторожно спросила Капля.

Она держалась рядом, приняв форму выдры, и её обычно бойкий хвостик был поджат к телу. Ловцы напугали её сильнее, чем она готова была признать, и теперь она старалась не отплывать от меня дальше вытянутой руки.

«Не получается», — признал я и отнял ладонь от преграды.

«А если Капля попробует?»

Она не стала ждать ответа и метнулась к барьеру. Ткнулась в него носом, и её отшвырнуло назад, закрутило в воде. Она беспомощно перебирала лапками, пока не восстановила равновесие.

«Капля, ты в порядке?»

«Капля в порядке!» — возмущённо фыркнула она, выпустив облачко пузырьков. — «Капля сама отплыла. Чтобы не мешать».

Я не стал спорить.

Где-то в глубине, на самой границе видимости, мерцали огоньки. Семь Ловцов, мои создания из прошлой жизни, держались на расстоянии и наблюдали. После того как перстень Аквилонов внезапно активировался, они отступили и больше не приближались, но и не уплывали. Чего-то ждали.

«Они всё ещё там», — сообщила Капля. — «Смотрят. Капле не нравится, когда смотрят».

«Они нас не тронут».

«Откуда Данила знает?»

Я посмотрел на перстень, в котором сапфировая капля ещё слабо светилась. Ловцы признали меня как хозяина, это было очевидно по тому, как они замерли и опустили щупальца. Но механизм этого признания оставался загадкой даже для меня. Может быть, подпись создателя в магической структуре, может быть, родовая кровь, а может быть, что-то ещё, что я заложил в них тысячу лет назад и благополучно забыл.

Я снова посмотрел на барьер, на идеально круглую чашу иллюзии, которая притворялась обычным озёрным дном. Песчинки, камешки, мелкие рыбёшки. Всё выглядело настолько естественно, что любой маг средней руки проплыл бы мимо, не заподозрив подвоха.

Усадьба Аквилонов стояла на конце полуострова, три стороны которого омывало озеро. Раньше я думал, что предки выбрали это место из соображений удобства и безопасности. Теперь я понимал, что причина была другой.

Аквилонов называли хранителями. Я полагал, что это почётный титул аристократического рода, за покровительство над Озёрным краем. Теперь до меня дошло, что они хранили кое-что вполне конкретное, и это конкретное лежало прямо подо мной, за невидимым куполом.

Интересно, знали ли они, что именно охраняют, или просто передавали обязанность из поколения в поколение, не спрашивая зачем?

«Данила думает», — констатировала Капля. — «Капля видит, когда Данила думает. У него такое лицо становится».

«Какое?»

«Умное. И немножко грустное».

Она была права. Трудно радоваться, когда понимаешь масштаб собственной беспомощности.

Передо мной было два пути. Первый состоял в том, чтобы стать сильнее, подняться в рангах, накопить достаточно силы, чтобы пробить барьер. Судя по качеству защиты, это заняло бы годы. Второй путь заключался в поиске ключа, какой-нибудь отмычки, которая откроет этот замок без грубой силы. Что-то связанное с родом Аквилонов наверняка хранилось в усадьбе, в архивах, среди вещей прежних хозяев.

Оба пути были длинными.

«Данила, мы уплываем?» — с надеждой спросила Капля.

Я в последний раз посмотрел на иллюзорное дно. Где-то там, под ним, лежало что-то достаточно важное, чтобы хранить его тысячелетиями.

Но если эта тайна прождала здесь столько времени, она переживёт ещё несколько месяцев. Тем более что вряд ли в Озёрном крае найдётся кто-то другой, способный сюда добраться.

«Да, малышка», — сказал я Капле. — «Уплываем».

Она первой рванула вверх, к поверхности. Я поплыл за ней.

Моя голова показалась над водой, и Волнов с Надей одновременно подались вперёд.

— Данила! — окликнул Волнов. Он стоял на самом краю причала и напряжённо вглядывался в темнеющую воду. — Ну что там? Нашёл её?

Надя оказалась рядом с ним. Руки она сцепила перед собой от волнения.

— Ты в порядке? Что случилось с Каплей?

— Всё хорошо, — я подплыл к причалу. — Ложная тревога. Она испугалась какой-то большой рыбины и запаниковала.

Волнов протянул мне руку и помог выбраться. Хватка у него была крепкая, боцманская, и он втащил меня на причал одним рывком.

Вода стекала с меня ручьями, собираясь лужицами на потемневших от времени досках. Я провёл ладонью по груди, и влага испарилась, поднявшись тонким облачком пара. Потом по рукам, по ногам. Водному магу полотенца ни к чему.

Я потянулся к своей одежде, которая валялась бесформенной кучей там, где я её сбросил перед прыжком.

«Капля не испугалась!» — возмутилась она, выныривая рядом со мной. — «Капля храбрая! Никого не боится!»

«Не надо волновать их рассказами о Ловцах», — ответил я ей, натягивая рубашку. — «Пусть думают, что тебя напугала рыба. Так им будет спокойнее».

Капля помолчала, обдумывая мои слова. Потом в её голосе появились нотки благородного самопожертвования.

«Капля понимает. Капля подыграет. Для Данилы».

Она выбралась на причал и стала видимой, приняв форму выдры. Прижала передние лапки к телу, сгорбилась и задрожала так убедительно, что я сам почти поверил.

Надя тут же бросилась к ней.

— Бедняжка, — она опустилась рядом Каплей, не боясь намочить платье. Её руки осторожно погладили полупрозрачную шёрстку. — Испугалась, маленькая. Ничего, всё уже позади.

Капля позволила себя утешать и даже жалобно пискнула. Мысленно она при этом довольно фыркала.

«Надя добрая», — сообщила она мне. — «Капле нравится Надя. Хорошо гладит, приятно».

Волнов тем временем оживился. Тревога отпустила его, и на лице появилось знакомое выражение человека, который вот-вот расскажет историю.

— А вот у нас на озере, — начал он, поглаживая усы, — был сом. Огромный, чёрт полосатый! В длину, наверное, с эту лодку. Гусей воровал прямо с берега, представляете? Выплывал на мелководье, хватал зазевавшуюся птицу и утаскивал на глубину. Говорят, однажды чуть не утопил мальчишку, который купался. Схватил за ногу и потянул вниз. Еле отбили.

Надя подняла голову, всё ещё поглаживая Каплю.

— И что с ним стало?

— Да кто ж его знает, — Волнов развёл руками. — Может, до сих пор там плавает. Сомы, они живучие. По сто лет живут, а то и больше.

«Таких сомов не бывает», — сообщила мне Капля с интонацией взрослого, который слушает детские выдумки. — «Дядька выдумывает. Капля знает рыб. Сомы не такие большие».

«Может, и выдумывает», — согласился я. — «Но история хорошая».

Небо над озером потемнело, и первые звёзды начали проступать сквозь сумерки. Силуэт усадьбы на полуострове чернел на фоне закатного неба, и окна смотрели на нас пустыми глазницами. Дом ждал своего хозяина, но сегодня мне было не до него.

— Ну что, — сказал я, одёргивая пиджак, — поплыли в город.

— Это точно, — Волнов кивнул и первым направился к катеру, привязанному у причала. — Долгим получилось наше путешествие. Пора домой.

Он отвязал швартов привычными движениями человека, который делал это тысячи раз. Надя поднялась, подхватив Каплю на руки. Та уютно устроилась у неё на сгибе локтя.

Я взошел на борт последним и взялся за рычаг управления. Русалочьи камни тихо загудели, и катер мягко отошел от причала.

Мы заскользили по тёмной воде озера. Волнов сел на корме, Надя с Каплей устроилась посередине. Никто не разговаривал. После всего напряжения последних дней тишина казалась благословением.

Я вёл лодку и думал о том, что осталось под водой. О барьере, который не смог пробить. О Ловцах, которые признали во мне хозяина. О тайне, которую род Аквилонов хранил тысячу лет.

Всё это подождёт. А сейчас нужно было довезти уставших спутников до дома.

Канал вывел нас из озера и потянулся вдоль берега, огибая полуостров с усадьбой. По сторонам потянулись заросли ивняка, потом редкие домики, потом дома стали чаще, и вот уже потянуло дымом из печных труб и запахом жареной рыбы из чьего-то окна.

Синеозёрск встречал нас огнями.

Капля перегнулась через борт и с тоской посмотрела на воду.

«Данила, Капля хочет поплавать», — сказала она. — «В лодке скучно. Капля устала притворяться испуганной».

«Плыви», — разрешил я. — «Только не отплывай далеко».

Она радостно булькнула и скользнула в воду, мгновенно став невидимой. Только лёгкая рябь на поверхности выдавала, что она плывёт рядом с лодкой.

Волнов проводил её взглядом и покачал головой.

— Удивительное создание, — сказал он. — Сколько лет на воде, а такого не видел.

Надя сидела на носу лодки и смотрела на приближающийся город. В сумерках её лицо казалось бледны и усталым. Она думала о чём-то своём и не участвовала в разговоре.

За время путешествия я привык к ней. Привык просыпаться и знать, что она где-то рядом. Привык к её голосу за завтраком, к её смеху, к тому, как она хмурится, когда думает о чём-то важном. Мы провели вместе почти две недели, и каждый день она была рядом.

А теперь путешествие закончилось, и нам предстояло разъехаться по своим домам. Она вернётся в свою клинику, я займусь своими делами, и мы снова станем просто знакомыми, которые иногда видятся в городе.

Мне не нравилась эта мысль.

Хотелось сделать крюк, сначала высадить Волнова, чтобы побыть с ней наедине ещё немного. Но мы заплыли в город с той стороны, где первым по пути был её дом. Глупо было бы заставлять её кружить по каналам, когда она еле держалась на ногах.

Тем более что ее дом уже показался из-за поворота. Трехэтажное здание с собственным небольшим причалом, на первом этаже вывеска медицинского кабинета. Окна были тёмными.

Я подвёл лодку к причалу и заглушил камень.

Надя встала и потянулась к своему чемодану.

— Давай, я тебя провожу, — сказал я.

Волнов откинулся на скамье и сложил руки на груди.

— Идите, — он махнул рукой. — Я тут посижу, воздухом подышу. Торопиться некуда.

Я взял чемодан Нади, и мы вышли на причал. Доски под ногами чуть скрипели. От воды тянуло прохладой.

Мы дошли до двери и остановились.

Надя повернулась ко мне, и на секунду мы просто стояли друг напротив друга, не зная, что сказать. Так бывает после долгого совместного путешествия. Люди сближаются, привыкают друг к другу, а потом приходит время расставаться, и никто не знает, как это делать.

— Ну, — сказал я, чтобы разбить тишину. — Чем планируешь сейчас заняться?

Надя улыбнулась, и усталость на её лице немного отступила.

— В первую очередь выспаться, — она прислонилась плечом к дверному косяку. — Ни по чему так не соскучилась, как по своей постели. А ты?

— Мне нужно собрать вещи, чтобы перевести в усадьбу. Так что буду в городе до завтра.

Она кивнула. Повисла пауза.

— А завтра, — сказал я, — может, пообедаем у Маши? Как собирались.

Её глаза оживились.

— У Маши? Да, было бы здорово. Помнишь, как мы об этом мечтали тогда, в пиратском лагере? Кажется, это было где-то в прошлой жизни.

Я улыбнулся. Для меня слова «прошлая жизнь», были не просто поэтичным сравнением.

— Уха с расстегаями, — начал я.

— Судак в сливочном соусе, — подхватила она.

— Жаркое купеческое в горшочке.

— А на сладкое Наполеон с заварным кремом.

— И эклеры!

— Обязательно эклеры.

Мы оба рассмеялись. Неловкость рассеялась.

— Во сколько за тобой заехать? — спросил я.

— К полудню?

— Договорились.

Она помолчала, глядя на меня. Потом сказала тихо:

— Тогда до завтра.

Качнулась вперёд и быстро коснулась губами моей щеки. Отступила, развернулась, толкнула дверь и скользнула внутрь не оборачиваясь.

Я стоял на причале.

Тысячу лет назад, в прошлой жизни, у меня были жёны и любовницы, интриги и романы, страсти и расставания. Я пережил достаточно, чтобы относиться к таким вещам спокойно. Поцелуй в щёку от симпатичной женщины не должен был выбивать из колеи Архимага Глубинных Течений.

Но Архимаг Глубинных Течений был мёртв уже тысячу лет. А тело, в котором я сейчас находился, было молодым, глупым и совершенно не желало слушать голос разума. Сердце колотилось, щека горела, и я стоял как дурак, глядя на закрытую дверь.

Забавно. Вся мудрость веков оказывалась бесполезной, когда в дело вступали двадцатилетние гормоны. А, может, именно это и правильно? Без таких чувств невозможно быть живым.

Я развернулся и медленно пошёл обратно к катеру, приводя мысли в порядок.

Волнов сидел на корме и курил трубку. Когда я спустился в катер, он выпустил облачко дыма и посмотрел на меня с выражением человека, который всё видел, всё понимал и находил это крайне положительным.

— Хорошая девушка, — сказал он. — Толковая. И красивая. Такие редко попадаются.

Я промолчал и взялся за управление.

— Знаешь, Данила, — продолжил Волнов, попыхивая трубкой. — Я вот сколько лет вокруг Глашеньки своей круги нарезал. То неудобно, то не время, то денег мало. А она ждала, ждала, да и перестала ждать. Замуж за другого чуть не вышла.

Он выбил трубку о борт.

— Хорошо хоть одумался вовремя. Сервиз вон ей везу, с цветочками, как она любит. Свататься буду. А мог бы и прозевать.

Я посмотрел на него. Суровый бывший боцман, который командовал матросами и не боялся ни шторма, ни пиратов, сидел и краснел, рассказывая о своей Глаше.

— Поздравляю, Иван Петрович, — сказал я. — Надеюсь, она согласится.

— Да куда она денется, — Волнов усмехнулся в усы, но было видно, что он волнуется. — Ладно, хватит об этом. Поплыли, а то мне про свой прокат и подумать страшно. Федька с Митькой, поди, там всё развалили без меня. Были б лодки целы.

Я запустил движетель и повёл катер дальше по каналу.

Чем ближе мы подплывали к пристани Волнова, тем беспокойнее становился её хозяин. Он то и дело поглядывал вперёд, туда, где в темноте угадывались огни его владений, барабанил пальцами по борту и покусывал мундштук погасшей трубки.

— Как думаешь, справился Федька? — спросил он в третий раз за последние десять минут. — Две недели всё-таки прошло, а мальчишка хоть и толковый, но молодой ещё, опыта никакого, а вдруг что случилось?

Я ответил, что всё наверняка в порядке, но Волнов меня не слушал, продолжая вглядываться в темноту и нервно поправлять фуражку.

— Ты не понимаешь, — покачал он головой, и усы его топорщились от волнения. — Двенадцать лодок у меня, каждую своими руками чинил, каждую знаю как родную, а тут оставил на мальчишку…

Он осёкся, словно сам удивился тому, что сказал, и замолчал.

«Дядька волнуется», — сообщила Капля откуда-то из воды. — «Капля чувствует».

«Это его дело», — ответил я мысленно. — «Его детище, которое он создал собственными руками, понятно, что переживает».

Пристань показалась из-за поворота, и я услышал, как Волнов резко втянул воздух, словно ему внезапно не хватило кислорода.

Признаться, я и сам не сразу понял, что вижу перед собой.

Двенадцать лодок стояли у причала ровной линией, борт к борту, словно солдаты на параде перед генеральским смотром. Все они были выкрашены одинаковой синей краской, яркой и свежей даже в неверном свете уличных фонарей, и производили впечатление не разномастного лодочного хозяйства, а вполне солидного делового предприятия. На столбе у входа красовался плакат с крупными буквами, и хотя отсюда я не мог разобрать слова, общий вид был достаточно солидным, чтобы произвести впечатление на случайного клиента.

Волнов открыл рот, потом закрыл, потом снова открыл, но слова так и не нашлись.

Худой долговязый незнакомый парень, возившийся у одной из лодок, заметил нас и направился к причалу деловым шагом человека, который точно знает свои обязанности. За ним увязался мелкий пацан лет десяти с чумазым лицом и любопытными глазами.

— Добрый вечер, господа, — парень остановился на краю причала и сложил руки за спиной, приняв позу, которую он явно считал солидной и внушающей доверие. — Желаете арендовать лодку на вечер или присматриваете что-то на более длительный срок?

Волнов издал какой-то невнятный звук, похожий на хрип умирающего.

— А если желаем, — я подвёл катер к причалу и ухватился за швартовый столб, решив подыграть ситуации, — каковы условия?

Парень приосанился и заговорил уверенно, как человек, который повторял эти слова много раз и уже привык к роли, которую исполнял.

— Стандартная аренда на день по обычным расценкам, а если берёте на несколько дней подряд, то полагается скидка, это выгоднее, — объяснил он, загибая пальцы. — Но в любом случае нужен залог, это обязательное условие, на случай если с лодкой что-то случится или клиент решит не возвращать.

— Залог? — Волнов наконец обрёл дар речи, и голос его прозвучал несколько выше обычного. — Какой ещё залог? Кто это придумал?

Парень моргнул и чуть отступил, почуяв неладное.

— Это Фёдор распорядился, — сказал он уже не так уверенно. — Он тут главный, пока хозяина нет.

— Главный, значит, — Волнов выбрался из лодки и встал на причале, уперев руки в бока, как капитан на мостике перед нерадивой командой. — Ну-ка, зови сюда своего главного, поглядим на него.

Парень кивнул мелкому, и тот метнулся куда-то за сарай, откуда доносился приглушённый стук молотка и негромкие голоса. Вернулся через минуту, а за ним шагал Федька.

Я его едва узнал.

Вместо затравленного ныряльщика, которого я подобрал в ученики месяц назад, по причалу шагал молодой человек в новой куртке, с расправленными плечами и взглядом человека, который знает себе цену. Он увидел нас, и лицо его просияло неподдельной радостью. На секунду показалось, что он сейчас бросится обниматься, как ребёнок, дождавшийся родителей из долгой поездки, но он взял себя в руки и остановился в двух шагах, сохраняя достоинство.

— Вернулись, — сказал он, и в этом простом слове было столько облегчения, что я невольно улыбнулся.

— Вернулись, — подтвердил Волнов и обвёл рукой преображённую пристань. — А это что за представление? Краска откуда взялась? Плакат кто выдумал? Залог этот откуда?

Федька не смутился, хотя я видел, как напряглись его плечи под новой курткой.

— Краску купил на деньги с проката, — ответил он, глядя Волнову прямо в глаза. — Она всё равно нужна была, лодки облезлые стояли, клиенты косились, а так сразу видно, что серьёзное заведение, а не развалюха какая-нибудь. Плакат Митька написал, у него почерк красивый, хоть и с ошибками иногда, но цифры все правильные. А залог посоветовал Золотов.

— Золотов? — переспросил я с интересом. — Когда ты успел с ним познакомиться?

Федька переступил с ноги на ногу, и в его уверенности появилась нотка смущения.

— Когда вы через три дня не вернулись, я заволновался, — начал он объяснять. — Думал, может, случилось что, а связи никакой, и спросить не у кого. Пошёл к вашей хозяйке квартирной, к Елене Павловне, она тоже ничего не знала, тоже переживала. Вместе пошли к Золотову, он человек серьёзный, с чарофоном. Он позвонил вам, вы сказали, что задержались в Трёхречье.

Я вспомнил, и правда был такой звонок. Я говорил тогда кратко, не до того было. И моментально забыл о нем.

— И дальше что?

— А мне что было делать? — Федька развёл руками с видом человека, попавшего в безвыходное положение и вынужденного принимать решения. — С одной стороны, Бюро находок работает, люди приходят, вещи теряют, надо помогать. С другой стороны, пристань на мне, вы же просили присматривать, а присматривать это не просто сидеть и смотреть, это работа.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я к ребятам обратился, к ныряльщикам, — продолжил он. — Выбрал нескольких, которые не совсем пропащие, которые работать умеют и голову на плечах имеют. Одних сюда поставил, с Митькой вместе за лодками следить и клиентов принимать. С другими Бюро продолжил, потому что я теперь шёпот течений слышу, вы же помните, и с каждым разом получается всё лучше, почти не ошибаюсь уже.

Он метнулся куда-то за навес и вернулся с жестяной банкой и тетрадкой. Банка была тяжёлой, в ней позвякивали монеты и виднелись свернутые купюры. Тетрадка оказалась исписана кривым, но старательным почерком, в котором угадывалось усердие человека, не привыкшего к письменной работе.

— Вот, — Федька открыл тетрадку и протянул Волнову. — Тут всё записано, как Золотов научил. Кто брал, когда вернул, сколько заплатил. И залоги отдельно, и расходы на краску, и за доски заплатили, тут одна прогнила насквозь.

Волнов взял тетрадку и начал листать страницы, шевеля усами и бормоча что-то себе под нос. Выражение его лица менялось от недоверия к удивлению, а от удивления к чему-то похожему на уважение.

Я отошёл на пару шагов и поманил его за собой.

— Иван Петрович, — сказал я негромко, чтобы Федька не слышал. — Посмотри, как тут без вас дела вели. Мальчишка не просто справился, он дело поставил лучше, чем было.

— Ну справился, — Волнов нехотя кивнул, продолжая листать тетрадку. — И что с того?

— А то, что наше предприятие будет расти, и расти быстро, — я понизил голос до полушёпота. — Нам предстоит много работы в ближайшие месяцы. Получение камней из Трёхречья, работа с тестерами, поиск новых клиентов по всему краю. Ты не сможешьодновременно и этим заниматься, и здесь торчать с утра до ночи, выдавая лодки желающим покататся.

Волнов нахмурился, и седые брови его сошлись над переносицей.

— Это моё, — сказал он упрямо. — Своими руками создал, каждую доску сам прибивал.

— Твое, — согласился я. — Но тебе нужен кто-то, кто будет управлять прокатом изо дня в день, решать мелкие вопросы и принимать клиентов, пока ты занимаешься делами поважнее.

Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить сказанное.

— Ты теперь не просто лодочник, Иван Петрович. Ты исполнительный директор компании, которая будет продавать тестеры по всему Озерному краю. Пора привыкать к новому масштабу.

Волнов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Федьку, который деловито объяснял что-то долговязому парню.

— Исполнительный директор, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Ишь ты как оно поворачивается.

Он вздохнул, почесал затылок под фуражкой и кивнул.

— Ладно, может, ты и прав. Разберусь тут с записями, посмотрю, что к чему, потолкую с парнями. А ты домой?

— Отдохну, а с утра буду вещи собирать, — ответил я.

— Ну давай, — Волнов протянул руку, и мы обменялись крепким рукопожатием. — Спасибо тебе, Данила. За всё.

— Тебя спасибо, Иван Петрович. Без тебя эта поездка не состоялась бы.

Лодка отошла от причала и заскользила по тёмной воде канала. Позади остались голоса Волнова и Федьки, которые уже склонились над тетрадкой и что-то обсуждали, размахивая руками и тыкая пальцами в строчки.

Впереди был дом Елены Павловны и разговор, о котором не хотелось думать. Потому что ничто так не тяготит человека, как необходимость огорчить того, кто относится к тебе с искренней добротой.

Лодка ткнулась носом в знакомый причал, и я привязал её к столбику, который за два месяца жизни здесь успел стать таким же привычным, как дверная ручка или скрипучая ступенька на лестнице. В окнах горел свет, из трубы поднимался дымок, и пахло чем-то вкусным, от чего желудок немедленно напомнил о себе урчанием.

Когда я уезжал в Трёхречье две недели назад, всё было просто. Короткая поездка по делам, несколько дней, потом возвращение домой, в эту самую комнату с её скрипучей кроватью и видом на канал. Я не планировал ничего менять и не думал ни о каком переезде.

А потом события понеслись вскачь, как лошади, которым перерезали упряжь. Трёхречье, дуэль, пираты, суды, внезапно вернувшаяся усадьба на берегу Синего озера.

Две недели назад я был просто ныряльщиком, снимающим комнату у доброй хозяйки. Сегодня я возвращался владельцем родового поместья, которое ждало хозяина десятки лет.

И теперь мне нужно было сказать Елене Павловне, что я съезжаю.

Я толкнул дверь и вошёл в знакомый коридор. Из кухни доносилось позвякивание посуды и негромкое пение.

— Елена Павловна? — позвал я.

Пение оборвалось, послышались торопливые шаги, и в дверном проёме появилась хозяйка. На ней было домашнее платье с передником, руки в муке, а на лице расцвела искренняя радость.

— Батюшки светы! — всплеснула она руками. — Данила! Вернулись! Наконец-то, а я уж и не знала, что думать, Федька сказал, что вы в отъезде, а когда вернётесь, не сказал, и я всё ждала…

Она подошла ко мне, оглядела с ног до головы и покачала головой.

— На вас лица нет, — сказала она с укоризной. — Исхудали, осунулись. Садитесь за стол, сейчас покормлю.

— Елена Павловна, не беспокойтесь, я…

— Никаких разговоров, — она решительно подтолкнула меня к кухне. — Садитесь. К ужину у меня, правда, почти ничего нет, но что-нибудь найдётся.

Я уже знал, что означает её «почти ничего нет», поэтому безропотно сел за стол и приготовился к тому, что будет дальше.

И не ошибся.

Через несколько минут передо мной стояла миска густого мясного супа, от которого поднимался ароматный пар. Рядом появилась тарелка с жареными домашними колбасками, румяными и блестящими от жира. Потом добавилась миска с отварным картофелем, посыпанным укропом, блюдо с котлетами, соленья, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, и пузатый фарфоровый чайник, из носика которого шёл пар.

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Елена Павловна, подкладывая мне то одно, то другое. — Чем вас там кормили, в этом вашем Трёхречье? Небось одними сухарями перебивались?

Я ел и не мог остановиться. После двух недель дорожной еды, после ресторанов и трактиров, которые все были хороши по-своему, но ни один не мог сравниться с домашней кухней, этот ужин казался мне пиром. Суп был наваристым и горячим, колбаски хрустели и таяли во рту, картофель был именно таким, каким должен быть отварной картофель, тут без комментариев, а котлеты оказались сочными и в меру прожаренными.

В прошлой жизни я обедал во дворцах и на пирах, где повара соревновались в изобретательности и подавали блюда, названия которых занимали полстраницы. Но ни в одном дворце не пахло так уютно, как на этой маленькой кухне с её большой печью, вышитыми занавесками и пузатым чайником.

Елена Павловна села напротив, подперла щёку рукой и смотрела, как я ем, с выражением глубокого удовлетворения на лице. Так смотрят хозяйки на гостей, которых удалось как следует накормить после долгой дороги.

— Ну, рассказывайте, — сказала она, когда я немного утолил первый голод и перешёл от супа к колбаскам. — Где были, что видели? Федька говорил, что по делам уехали, а какие дела, не сказал.

Я начал рассказывать, опуская подробности, которые ей знать не следовало, и добавляя те, которые могли её порадовать, избегая главного вопроса.

— Что-то вы невесёлый сегодня, — заметила она, видимо, прочитав что-то в моём лице. — Случилось что?

Я отложил вилку.

— Елена Павловна, мне нужно вам кое-что сказать…

И тут меня осенило.

Мысль пришла внезапно, и я на секунду замер, поражённый её простотой и очевидностью. Почему я раньше об этом не подумал? Решение лежало на поверхности, нужно было только увидеть его.

— Елена Павловна, — сказал я совсем не то, что собирался сказать минуту назад. — А вы не хотели бы отсюда переехать?

Она моргнула.

— Переехать? Куда?

— Из города, — я подался вперёд, чувствуя, как идея обретает форму. — Пожить на природе. У озера. В большом доме, где много комнат и большая кухня, и есть кого кормить, и есть о ком заботиться.

Елена Павловна застыла с половником в руке, который она как раз собиралась опустить в кастрюлю с супом. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Данила, — произнесла она медленно. — Вы о чём это?