Глава 7

Бэлла

Какого цвета ваши воспоминания? Я о картинках, которые всплывают в памяти, стоит только подумать о прошлом- детстве, юности, школе… Мои воспоминания всегда темные. Я бы даже сказала, окрашенные преимущественно в черные тона – иногда так интенсивно, что вовсе и не различишь ни местf действия, ни действующих лиц…

Хотя нет… Если долго вспоминать, то все-таки что-то цветное нет-нет, да всплывет на поверхность сознания… Одно из таких светлых пятен постоянно мне снится. Я, Айза и Райка собираем у нас в палисаднике кислую салатовую алычу, пока из окна не вылезет соседка в цветастом халате с бигуди на голове и не закричит, размахивая скалкой, что мы паразитки и не даем плодам поспеть. Мы тут же сами, подобно этой самой алыче, срываемся с веток дерева, даже не обращая внимания, как они царапают нашу кожу, убегаем, пряча награбленное в подолах платьев, скрываемся за углом и смеемся беззастенчиво и долго. До колик в животе.

–Корова бигудястая, кому они нужны спелые- только продукт переводить,– смеется Айза, кривясь от оскомины, но с аппетитом прожевывая желанный трофей. Жутко кисло. Жутко вкусно. Это вкус детства. Вкус того времени, когда я еще была живой. Когда Она была живой…

Айза- моя сестра-близнец. Она родилась на пять минут раньше меня. Может быть, поэтому всегда была такой бойкой, неунывающей, активной, в отличие от меня… Всё ей было ни по чем… Я тянулась за ней, как тонкая тростинка за лучами солнца, зная, что в них сама жизнь. Она была моим рулевым. Она была моим всем.

Мне всегда казалось, что Айза старше не на пять минут, а как минимум на пять лет… Моя опора и защита. Никогда не давала меня в обиду. И хотя нападали, как правило, всегда на нас двоих, от нее, в отличие меня, оскорбления, подколки, травля отлетали, как горох от стены… А когда она видела, как я переживаю и загоняюсь, устраивала мне такую взбучку своими оптимизмом и энергией, что все переживания и обиды снимались, как рукой.

Мы родились в небольшом поселке энергетиков, недалеко от гидроэлектростанции, обеспечивающей электричеством всю республику. И хотя население у нас всегда было интернациональное-много кого приехало и из других частей России, давление замкнутого, консервативного костяка- коренных жителей этих самых мест, представителей нашего народа, нет-нет, да ощущалось… Особенно на таких, как мы. Тех, на кого никогда не смотрят, как на равных, кто никогда не воспринимается как желанная компания для твоего ребенка, кого твоим сверстникам дозволено подколоть, обидеть и обозвать постыдным «безотцовщина» в спину, а иногда и в лицо… Да, мир не стоит, прогресс двигает человечество вперед, на месте старой деревни удалось построить современный поселок, соорудить огромную гидроэлектростанцию, сделать настоящее искусственное море-водохранилище, нагнать специалистов со всей страны, а вот эти предрассудки из мозгов коренных людей вытравить так и не удалось. Иногда мне казалось, что наша жизнь здесь- как канал, протекающий по середине нашего поселка- пусть людям и удалось заключить бушующую воду горных рек в бетонные оковы девятиметровой глубины, от этого горная вода не стала более приветливой или спокойной- напротив, стоило подумать о том, как глубоко было там, внизу, под голубой водяной массой, какую силу сдерживали эти искусственные берега, становилось не по себе…

Безотцовщины… Наверное, едва ли в наших краях, где место семьи в обществе определяли ее мужчины, можно было придумать оскорбление хуже… Убийца и грабитель и тот заслуживал больше понимания и почета в этой иерархии… Мы же были изгоями с самого детства, пусть сначала, до определенного возраста, этого попросту и не понимали. Нельзя сказать, что с нами не хотели играть. Напротив, дети, с еще не отравленным взрослыми условностями сознанием, к нам тянулись, как и к любым другим сверстникам, тем более, мы были симпатичные, складные и интересные девочки. Дети взрослели и с каждым годом их мозг становился все более засорен условностями совсем не детского характера. Как только друзьями своих сыновей и дочерей начинали интересоваться их родители, те технично пропадали из поля нашего зрения. Достаточно было нашептать чаду о том, каким непростительным, греховным изъяном мы обладаем, как те начинали презрительно ворочать от нас носы.

Исключением всегда была только Райка- дочь нашей соседки Веры Павловны. Командированная из подмосковной Электростали, она преподавала русский язык и литературу в нашей школе и всегда держалась подальше от местных склок и сплетен. Муж у Веры Павловны был, хоть и жил в родном городе и приезжал к ним только по праздникам- либо они ездили туда, чем Райка обожала хвастаться при любом случае. Говорила, что вообще-то она москвичка и ездит к себе домой в столицу, хотя все мы прекрасно понимали, что Электросталь, хоть правда от столицы в паре десятков километров, это такая же Москва, как мы- супермодели. Но мы всегда воспринимали эти ее похвастушки терпеливо. У каждого свой характер. Ее-далеко не самый плохой. Она была нашей подругой- это самое главное. Наверное, факт того, что Вера Павловна была не из наших, и позволял их семье общаться с нашей и не испытывать на себе прессинга… Для остальных мы были словно с огромным клеймом посреди лба.

Я знала, что наш отец жив. Более того, у матери в паспорте все еще был штамп о браке… Только однажды я ее спросила, где отец и почему не живет с нами… Помню, как она тогда подняла на меня свои пустые, вечно уставшие, то ли сонные, то ли заплаканные глаза и ничего не ответила… Больше я не спрашивала. Он появился только однажды. Нам было по одиннадцать лет. Помню, как прибежали со школы, взмыленные после физкультуры, а во дворе стоит красный жигули, неизвестная машина, ненашенская… Заходим в дом- пахнет пирожками и вареной картошкой. Странно. Обычно в обед дома никого не бывает. Мать работала на хлебокомбинате и приходила только к семи вечера. С учебы мы «встречали себя сами», как любила говорить Айза- разогревали себе еду из холодильника, обязательно делали уборку, потому что мать устроила бы разнос по приходу, не разложи мы все по местам и не помой полы, потом садились за уроки- и этот вопрос тоже контролировала сестра. А тут- шкворчание масла на кухне, какая-то суета, которая буквально ощущалась в воздухе прямо с порога… Заходим внутрь- мать дома. И даже в платье свое выходное вырядилась. На голову ободок нацепила…

–Чего встали, кулемы?– без «здрасте» деловито отвешивает нам,– отец приехал. Идите, на стол накрывайте и знакомьтесь…

Столько торжественности и воодушевления, наверное, я до того дня никогда в ее голосе не слышала…

Мы переглянулись с сестрой. Помню, как недовольно Айза поджала губы, но ничего не сказала матери в ответ. Мы взяли по тарелке с приготовленным и пошли в зал. Сидевший там уже за столом, выдвинутом на центр комнаты, чужой, незнакомый мужчина как-то строго оглядел нас. Промолчал. Ни слова- ни тебе привет, ни я ваш отец… Чувство неловкости повисло тяжелой взвесью в воздухе.

–Проходите, – наконец, произнес он, словно был здесь хозяином.

Послушались.

Он сел за стол, но нас за него не пригласил. Матери тоже в комнате не было, и она почему-то к нам не спешила… Попробовал небрежно приготовленное. Не церемонясь и культурствуя, чавкая и откусывая большие куски… Мне почему-то было противно смотреть на то, как он ест, на него было противно смотреть… Отвела глаза.

– Воды принеси,– сказал небрежно, кивнув в мою сторону.

На негнущихся ногах, поспешила на кухню, схватила со стола кувшин с кипяченой водой и кинулась обратно. Поставила на стол. Смотрю перед собой, не дыша.

–Ты что, совсем?-спрашивает грубо,– стакан где? Как мне пить? Неумеха… Вся в свою мать… Эта тоже как не умела готовить, так и не научилась, небрежно отшвыривает на тарелку откусанный пирожок, который он успел уже попробовать.

Я дергаюсь, как от удара. За мной вообще была эта дурацкая привычка- грубые, обидные слова или сильные шок и удивление всегда вызывали у моего тела вот такую непроизвольную реакцию, что жутко забавляло моих обидчиков, всегда знавших, когда их слова «достигли цели»… И сильно бесило Айзу, которая тут же спешила мне на помощь, а потом тет-а-тет недовольно отчитывала, что мне нужно учиться быть сильнее и уметь отражать удар…

Этот раз не стал исключением.

–Тебе чего здесь надо?-огрызнулась она сквозь зубы, -зачем пожаловал? Тебя здесь никто не ждал.

Он посмотрел на нее внимательно. Долго смотрел. Не рассматривал. Именно в лицо вглядывался. В глаза. А потом так же резко, как делал все до этого, с царапающим нервы скрипом по полу отодвинул стул и встал, на ходу выхватывая со стола зубочистку.

Я как сейчас помню это его гадкое «циканье» в попытке убрать застрявшую еду между зубов, скривленный в подобие усмешки рот и шевелящуюся, подобно тараканьему усу, деревянной палочке между тонких губ. Не церемонясь и не стесняясь, он подошел к нам, стоящим почти вплотную прижавшись к стене, и произнес фразу, которая запомнилась мне на всю жизнь.. Наверное, потому. Что тогда я впервые в жизни услышала слово, которое никогда не знала… Шлюха…

Он сказал нам всего одну фразу, которуя я буду помнить всю жизнь- «Узнаю, что шлюхами стали- поубиваю»… Вот и весь завет отца, его наставление дочерям… Оценка всего пройденного на тот момент пути и напутствие на будущее… Сказал и ушел.

Глаза матери в тот вечер опять были пустыми и заплаканными. Больше своего отца ни я, ни Айза никогда не видели.

Я помню, что плакала в тот вечер. Сильно, задыхаясь. От обиды, от несправедливости… Было ощущение, что нас просто выпачкали в чем-то гадком, непотребном… Это его «шлюха» продолжало звенеть у меня в ушах, словно отпечатываясь на сознании клеймом… Айза меня утешала, как всегда, храбрилась, хотя было видно, что и ее вся эта ситуация выбила их колеи. Усмехалась и говорила, что подслушала, как он говорил с матерью- оказывается, приехал к ней только, чтобы стрельнуть денег на какую-то свою аферу. Заодно, видимо, решил и дочек воспитать уму-разуму…

–Да чем с таким отцом, лучше вообще без него! Зачем он нам нужен, Белка,– говорила она, вытирая мои слезы и сдерживая изо всех сил свои,– зачем нам вообще кто-то? Мы есть друг у друга…

Да, есть… Были… У меня была моя Айза… А потом ее не стало…

Я закрываю глаза- и картинка у меня пред глазами. Подробности, которые, возможно, так отчетливо выбились у меня в памяти, чтобы я тогда не сошла с ума… Словно отвлекали от сути происходившего… Нам по пятнадцать. Десятый класс. Конец учебного года. На улице уже буйно играет на деревьях зелень, подпевая шепотом веселому весеннему ветру. Помню, как треснувшими волдырями пузырилась побелка известкой на стенах нашего дома, помню, как трещало электричество, бегущее по черным венам-проводам над дорогой, помню, как кричал удод, и мне, как обычно, в этом его крике отчетливо слышалось пророчество- приговор – «худо-тут, худо-тут». Помню, как спустя всего несколько часов после того, как я подняла шум, что Айза пропала, к нам в двери громко постучалась соседка Вера Павловна… Этот ее стук, тревожный, отчаянный, горевестный, до сих пор у меня в ушах.

–Кристина!– закричала она, зовя мою мать, лежавшую в комнате и никак не реагировавшую до последнего на факт того, что Айза ушла со вчерашнего вечера и так и не появилась- ни дома, ни в школе,– нашли! Господи, нашли!– кричала она, всхлипывая,– в канале нашли… Господи…

Ее всхлипы перешли в вой… А потом я поняла, что это не она воет. Это я. Волком… Словно это была не я. Словно мой мозг еще ничего не успел понять, а душа уже все почувствовала и выла- выискивая свою пару, свою близняшку. Свою родственную душу… И не находила. Впервые в жизни не находила.

По официальной версии Айза утонула. Через месяц нам должно было исполниться по шестнадцать. Мне исполнилось. Ей-нет…

Наверное, с того самого дня мир для меня и окрасился в черные тона. При том, не только настоящее… Черная клякса стала планомерно растекаться по всем моим воспоминаниям из прошлого, лишь изредка оставляя мне небывалую роскошь- мысли о том, как мы смеялись вместе, как она меня поддерживала и всегда давала веру в будущее… Часто я просыпалась среди ночи, подходила к окну и смотрела в темноту и спрашивала ее- почему, почему она ушла? Как такая, как моя сестра, сильная, смелая, наполненная верой и оптимизмом, могла трусливо броситься в водяную бездну, отдав себя пустоте и забвению… Как могла бросить меня… Зная, что я без нее.. не смогу…

После того, как Айзы не стало, наша маленькая семья в составе меня и матери стала совсем нерукопожатной. Настолько, что в одиннадцатый класс я уже не ходила- меня так травили, дразня «самоубийцей» и так надо мной издевались, что даже сами учителя позволили мне перейти на домашнее образование. А еще вечерами вместе с Райкой ходили на ИЗО- учительница считала, что я очень хорошо рисую- сказала, что хочет со мной продолжать заниматься… Я была ей благодарна. Райке тоже. Она была рядом все это время. Единственная. Даже матери не было- она совсем ушла в свою пустоту… Только Райка. Учебу я закончила кое как. Приходила, сдавала контрольные и экзамены в неучебное время. Только на госэкзаменах пришлось появиться… Еле выдержала эти шепотки и усмешки в спину. Выпускной, конечно же, я манкировала…

Даже если бы и могла, не пошла бы… На тот момент Райка вынесла весь мозг на тему того, что в республике делать нечего- что нужно хватать ноги в руки и валить отсюда в столицу, устраивать свою жизнь… Так мы и поступили… Райка собиралась переезжать в Электросталь в их закрытую квартиру. На тот момент ее отец уже умер, жилье просто пустовало. Вера Павловна уже хворала. Ехать за дочерью сил и здоровья не было. Поэтому очень обрадовалась, когда та предложила мне ехать с ней. Вдвоем не страшно… Моей матери было плевать, перспектив в поселке не было никаких, все равно нужно было перебираться в город побольше… Что-то думать если не с учебой, так с работой… Так все и завертелось. Сейчас, смотря на то время со стороны, я прекрасно понимаю, что никогда бы не решилась на такой шаг сама. На рядом была Райка…

Когда вечерний поезд уносил нас с одним маленьким чемоданом от нашего городка прочь, ни я не скучала о том, что оставляю, ни по мне не скучали. Позади была только пустота- в глазах матери, которая даже на похоронах Айзы вела себя отрешенно и беэмоционально, а после вообще замкнулась в себе, во вселяющем чувство тоски и отчаянии крике удода «худо-тут», в непрерывном стрекоте электричества в проводах-венах… В моей душе…