Глава 14

Новороссийский военный губернатор Иван Иванович Михельсон выскочил из кареты и огляделся по сторонам. Коломенский дворец был ему не знаком, он ни разу здесь не был и теперь рассматривал его с нескрываемым любопытством.

— Добрый день, Иван Иванович, — к нему подошёл щеголевато одетый молодой человек и представился. — Щедров Клим Олегович.

— Александр Семёнович Макаров сказал мне, что именно вы встретите нас в Москве, — улыбнулся Михельсон. — Но я не совсем понимаю, почему нам приказали ехать прямиком сюда, в Коломенское?

— Его величество Александр Павлович велел сразу же доставить к нему этих шалунов, — Щедров улыбнулся и кивком указал на карету. — Как вы доехали? Проблем у вас с ними не было?

— Нет, молчали всю дорогу, — Михельсон только головой покачал. — Друг к другу через меня обращались, представляете?

— Как это? — Щедров с удивлением посмотрел на него.

— А вот так: «Не соизволите ли, Иван Иванович, передать Алексею Андреевичу, что он был не прав и что ему стоит извиниться за свои слова?». «Иван Иванович, передайте Михаилу Богдановичу, что это он должен извиниться, и тогда, возможно, я возьму свои слова обратно», — Михельсон покачал головой. — Как дети малые, ей-богу. И это офицеры! Тьфу, срамота! Не удивительно, что его величество рассердился.

— О, «рассердился» — это не то слово, Иван Иванович. Его величество в ярости, — любезно пояснил ему Щедров. — Настолько, что меня вот пригласил. Я-то в приёмной тихонько посижу, пока он этих идиотов воспитывать будет. И дай бог, так и уйду потихоньку, внимания не привлекая. Потому что при дурном раскладе придется мне их забирать с собой на Лубянку, — Клим покачал головой. — И что им приспичило так сцепиться, да еще и прилюдно?

— Кто бы знал? — один из командующих, подавивших восстание Пугачёва, только рукой махнул.

В этот момент к ним подошёл Зимин. Хмуро посмотрев на Михельсона, он поздоровался и требовательно протянул руку.

— Оружие господ офицеров. Своё отдадите Боброву. На выходе его вам вернут, — коротко сообщил он, не опуская руки.

— Вот нет у тебя совести, Василий Иванович, — Михельсон снял саблю, как у всех кавалеристов притороченную к поясу, и протянул подскочившему Боброву. Сам же подошёл к сундуку, стоящему на запятках кареты, и вытащил из него ещё две портупеи, на которых были прикреплены ножны с оружием. — Зачем ты оружие у офицеров отбираешь? Ты же нас почти голыми выставляешь перед государем.

— Мне совесть по должности не положено иметь, — ответил ему Зимин, забирая портупеи. — А рядом с его величеством только я и вон, Бобров, может с оружием находиться. Ну, и адъютанты. Мы же не совсем без понятия, чтобы даже адъютантов оружия лишать. Вот назначит его величество тебя, Иван Иванович, адъютантом, так сразу будешь своей саблей пол мраморный портить. А пока вот так.

— Я провожу Ивана Ивановича и его подопечных в приёмную государя, — Щедров полюбовался на насупленную рожу Михельсона и сделал приглашающий жест рукой. — Прошу, господа.

Из кареты вышли Аракчеев и Барклай де Толли. Они злобно посмотрели друг на друга и подошли к ожидающим их Щедрову и Михельсону. Последний посмотрел на обоих, тяжело вздохнул и махнул рукой, призывая следовать за Климом Олеговичем. Щедров, смотревшийся среди офицеров довольно странно в своей щегольской гражданской одежде, но выглядевший при этом вполне уверенно, отметил, что синяк у Аракчеева сошёл ещё не полностью, усмехнулся и направился к входу во дворец.

Их небольшой отряд добрался до приёмной довольно быстро. Когда они прошли в массивные двери между двумя гвардейцами охраны, Скворцов, сидевший за столом, привстал со своего места. Внимательно осмотрев прибывших, Илья указал им на довольно удобные диванчики, стоящие у стен.

— Ожидайте, когда его величество освободится, я вас приглашу войти, — сказав это, он словно потерял к ним интерес и сел на своё место, беря в руки очередное письмо.

Михельсон, сев на диванчик, откинулся на спинку и коснулся затылком стены. Он так устал следить за этими упрямыми баранами, что не сумел удержаться и прикрыл глаза. Скоро нужно будет держать ответ перед государем, и Иван Иванович постарался в мельчайших подробностях вспомнить, что же привело их всех из Петербурга в Москву.

* * *

Михельсон вошел в кабинет, где вокруг стола столпились несколько офицеров. В дверях он столкнулся с Александром Эйлером, сосредоточенно что-то обдумывающим и оттого не обратившим на Михельсона никакого внимания.

— О, Иван Иванович, проходи, мы все тебя как раз и ждали, — раздался голос Кутузова, и Михельсон увидел Михаила Илларионовича, махнувшего ему рукой. — Гадаешь, поди, почему тебя в Петербург отозвали?

— Не без этого, — Михельсон приблизился к столу. Сначала он думал, что офицеры склонились над картой, изучая её, но, когда приблизился, увидел, что они сосредоточенно расставляют на ней солдатиков с пушками. Кроме игрушечных артиллеристов, отдельной кучкой лежали драгуны на лошадях. Солдатиков других родов войск видно не было. — А вы что это в игрушки удумали играть?

— Так нагляднее, — мрачно прервал его стоявший напротив Аракчеева Барклай.

— Да, Михаил Богданович прав, — подтвердил задумчивый Кутузов. — Еще до своего отъезда в Москву его величество попросил нас показать, как сейчас дела в армии обстоят. Он принёс коробку с этими солдатиками и приказал: «Показывайте». Вот мы и игрались весь день, зато сами много недочётов увидели, не без этого. А на бумаге как напишешь, так и будет, она обычно всё стерпеть может.

— Так, а меня зачем вызвали? — Михельсон спрашивал рассеянно, осматривая расставленные по карте фигурки.

— Да хотим идею Платона Зубова о создании конной артиллерии использовать. Вот и понадобилось мнение кавалериста с твоим опытом. Я включил тебя, Иван Иванович, в наш комитет вместе с Алексеем Петровичем Мелиссино, — Кутузов потёр гладко выбритый подбородок. — Правда, Алексей Андреевич против, но тут уж ничего не поделаешь. Не единолично он, к нашему счастью, решения принимает.

— Я не вижу смысла в этих войсках, — довольно резко ответил Аракчеев. — Нам нужно все орудия свести к единому калибру, и провести стрельбы, чтобы убедиться — свинец никуда не годен. Другую картечь нужно использовать, другую!

— И какую же? — Барклай вперил неприязненный взгляд в Алексея Андреевича.

— Не знаю, смотреть нужно, — Аракчеев повторил жест Кутузова и потёр подбородок. — Чугун как вариант. И конную артиллерию его величество Павел Петрович опробовал у себя в Гатчине…

— И счёл приемлемой, — перебил его Кутузов. — Лёша, давай на чистоту уже говорить. Тогда ещё его высочество сильно задело, что Платон выдал его идею за свою. И когда он взошёл на престол, то отменил нововведение, не разобравшись, потворствуя своей обиде. Отец Алексея Петровича Мелиссино стоит у истоков конного артиллерийского лейб-гвардейского полка Павла Петровича. И он же создал для Платона те пять батарей, кои потом расформировали.

Это был давний спор. И Михельсон, прибывший на собрание комитета по артиллерии впервые, был поражён той откровенностью, которая уже давно возникла между другими членами.

— Да что ты пытаешься ему доказать, Михаил Илларионович, этому тупому солдафону, который только и мечтает, чтобы солдаты целыми днями по плацу маршировали. А сам ни разу пороха не нюхал, — выпалил Барклай, выпрямившись и сложив руки на груди.

— Ну куда уж мне, — Аракчеев усмехнулся. — Если вы не понимаете смысла муштры, то я никак не смогу объяснить. Не привык, знаете ли, метать бисер перед… — он осёкся, а на лице Барклая сыграли желваки.

— Что же ты замолчал, Алексей Андреевич? Договаривай. И поведай нам, идиотам необразованным, зачем всё это нужно, кроме того, чтобы пускать пыль в глаза? — процедил Барклай, не обращая внимания на нахмурившегося Кутузова, которого тоже не слишком уважал.

— Да чтобы дисциплина была в войсках! — рявкнул Аракчеев. — Дис-цип-ли-на! — повторил он по слогам. — Когда ты отдаёшь приказ на поле боя, ты должен быть уверен, что его исполнят, а не потеряют время, задавая дурацкие вопросы, что-то уточняя, колеблясь и подвергая сомнению каждое слово командира. И относится это прежде всего не к простым солдатам, а к младшим офицерам! Это армия, Михаил Богданович! И необходимо полностью ликвидировать все брожения, постоянно приводящие к заговорам и бунтам! Если ты, конечно, этого ещё не забыл или сам не принимаешь участия в офицерских посиделках и кружках. Не нужно путать регулярные войска с борделями…

Договорить он не успел. Взбешённый Барклай бросился вперёд и ударил его кулаком по морде. Голова Аракчеева мотнулась, и он отступил, но не упал, а выхватил саблю. К ним бросились другие офицеры. Кутузов обхватил Аракчеева за талию и попытался оттащить от Барклая, в то время как генерал-адъютант Пётр Александрович Толстой и Михельсон схватили Барклая.

Наконец, противников удалось развести по углам, и Кутузов тяжело прошёлся по кабинету.

— Хватит, — наконец, произнёс Михаил Илларионович. — Я сегодня же отпишу его величеству и поставлю в известность Макарова. Мы между собой договориться не можем, а всё туда же, реформу армии делать, новые рода войск создавать. Пускай его величество решает, что с вами делать, я умываю руки. Ваше оружие, — и он требовательно протянул руку. — Посидите пока под арестом. Иван Иванович, — Кутузов повернулся к Михельсону. — Не в службу, а в дружбу, если его величество захочет посмотреть на эти гнусные морды, сопроводишь их до Москвы?

— Почему я? — Михельсон невольно нахмурился.

— Потому что у тебя есть опыт сопровождения смутьянов, — ответил Кутузов скривившись. — Вот же черти, окаянные. Да, я не забуду упомянуть, что из-за вас работа по созданию артиллерийских будет временно прекращена. Отдуваться перед государем за вас я не намерен.

И он вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, унося с собой портупеи с саблями.

А через две недели из Москвы вернулся гонец с приказом незамедлительно доставить Барклая де Толли и Аракчеева к его величеству Александру Павловичу.

* * *

Дверь кабинета открылась, и оттуда выскочил красный Кочубей. Вдогонку ему донёсся раздражённый голос.

— Я больше не хочу слышать эти наивные рассуждения легковерного мечтателя, Витя! И если ты не отнесёшься к порученной тебе работе с должным старанием, то я на тебе и твоих крепостных испытаю предложенный тобой метод!

Дверь закрылась, а Иван Иванович встрепенулся и сел прямо. Кочубей же подошёл к Скворцову, бросив на стол перед секретарём стопку бумаг.

— Вот, сохрани, — процедил он, сжимая и разжимая кулаки.

— Не стоило, Виктор Павлович, прожекты показывать, пока Большая ревизия не вернулась, — спокойно ответил ему Илья, забирая бумаги, чтобы убрать в отдельную папку.

— Я понимаю, просто надоело ждать. А ведь я всего лишь расписал то, о чём мы так много и долго говорили, — Кочубей немного успокоился. — Ненавижу ждать.

— Его величество тоже, — Скворцов улыбнулся кончиками губ. — Настолько, что велел подготовить приказы об освобождении первых двадцати пяти придворных от должностей. А ведь хотел подождать до возвращения в Петербург.

— Да что ты, — Кочубей на мгновение замер и обернулся, посмотрев на ожидающих аудиенцию офицеров и внимательно наблюдающего за ним Щедрова. Он очень хотел увидеть список, но понимал, что прямо сейчас просить Скворцова показать его невозможно.

Илья тем временем поднялся из-за стола и направился в кабинет императора, чтобы доложить о прибывших офицерах.

Кочубей ещё с минуту постоял, глядя на стол секретаря, а потом развернулся и вышел из приёмной, чтобы не подвергаться соблазну. Сегодня Толстые устраивают вечер, и вроде бы он слышал, что Скворцов хотел прийти. Вот там он и поинтересуется, кого именно в скором времени попросят освободить придворную должность.

* * *

Сегодняшнее утро началось для меня с небольшого происшествия. Не успел я позавтракать с семьёй и ловко примазавшимся к нашим завтракам Строгановым, как приехал Ростопчин. Московский генерал-губернатор смотрел на меня взглядом побитой собаки, и явно не решался высказаться.

— Что, Фёдор Васильевич? — спросил я его, поторапливая с ответом. — Да не молчи! Что случилось?

— Табличку с номером резиденции генерал-губернатора сорвал кто-то ночью, ваше величество. Это уже пятый раз за неполные три недели происходит, и есть у меня подозрение, что кто-то из своих руку прикладывает и пакостит исподтишка, — быстро ответил Ростопчин.

— Тьфу, — я на мгновение глаза прикрыл. — А я-то уже действительно подумал, что произошло что-то непоправимое. Вы меня, Фёдор Васильевич, больше так не пугайте.

— Я и не стремился вас напугать, ваше величество. Просто я должен своим примером демонстрировать выполнение указов о нумерации домов. И делать это неукоснительно, а здесь такое, — и он сложил руки в молитвенном жесте.

— Что там такого на той табличке, что от неё пытаются всеми силами избавиться? — спросил я, краем глаза отмечая, что из столовой начали выходить мои домочадцы. Ростопчин-то меня со своими табличками прямо на выходе из столовой поймал. А так как в Москве он мог ко мне заваливаться без доклада, то понятно, почему мы всё ещё торчали в коридоре.

— Дом под номером тринадцать, — поморщившись, ответил Ростопчин. — И Архаров отказывается своих сыщиков посылать, чтобы это преступление расследовать! И это после всего того, что я пытаюсь для него делать!

— И я его понимаю, — пробормотал я, начиная двигаться в направлении кабинета. Ростопчин вынужден был идти следом за мной. — Фёдор Васильевич, что вы от меня хотите? Чтобы я лично по ночам караулил вашу табличку? Или чтобы Скворцова с Раевским отправил? Я не понимаю.

— Я хочу просить ваше величество. Нет, я хочу умолять вас: прибейте эту чёртову табличку собственноручно. И тогда ни одна морда не осмелится её сорвать. А ежели сорвёт, то Николай Петрович будет вынужден искать гниду, посмевшую сотворить такое, — Ростопчин слегка обогнал меня и теперь бежал, пытаясь заглянуть в лицо.

— Фёдор Васильевич, — я чуть не запнулся о собственную ногу, когда его услышал. — Вы в своём уме?

— Конечно, — он смотрел вовсе не заискивающе. — И кому как не вам, ваше величество, стоять на защите закона? А закон гласит однозначно: каждому участку под домом должен быть присвоен номер, и этот номер должен отображаться на табличке, приколоченной к дому. Здесь же речь идёт о казённом доме, не просто о какой-то там хибаре. Кстати, на хибары мы тоже таблички приколотили. Деньги из городской казны выделили, чтобы полностью всё в соответствие привести. Не у всех есть возможность тратиться на таблички, когда на хлеб иной раз не хватает.

— О, ваше величество, я случайно услышала ваш разговор с Фёдором Васильевичем, — голос жены из-за спины прозвучал довольно неожиданно. Как оказалось, меня догнала Лиза. Я остановился, не дойдя до кабинета пятнадцати шагов. Вокруг меня начала образовываться небольшая толпа. — По-моему, мы вполне можем поехать на прогулку и приколотить табличку.

— Саша, мы едем табличку приколачивать? — мне под руку влез Николай. Его тёмные глаза блестели с любопытством.

— Эм, — протянул я, глядя на Ростопчина с плохо скрываемым раздражением. — Не думаю, что это хорошая…

— А по-моему, идея замечательная, — Лиза подхватила меня под руку, на мгновение прижавшись грудью.

— Ладно, хорошо, собирайтесь, поедем с Фёдором Васильевичем табличку к дому приколачивать, — я махнул рукой. — Юра! — Рядом со мной тут же материализовался Бобров. — Прикажи седлать Марса. И приготовьте сани для её величества и детей. Сопровождать меня будешь ты, и найди Филиппа Розина.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бобров коротко поклонился и побежал выполнять распоряжение.

Я же повернулся к Новикову и графине Ливен, воспитателям моих младших братьев и сестёр.

— Полагаю, Мише и Анне тоже будет интересно посмотреть, как я прибиваю табличку. Так что собирайте ваших воспитанников на эту спонтанную прогулку, и собирайтесь сами. А то боюсь, ее величеству будет сложно уследить за таким количеством весьма активных детей, — распорядился я и пошёл одеваться.

День был солнечным и морозным. Когда я вышел на крыльцо, поправляя на голове двууголку, отороченную мехом, достаточно тёплую, чтобы уши не замёрзли, то увидел, как в массивные сани, где уже сидела Елизавета с самыми младшими детьми, взбирается Екатерина.

— Ты решила составить нам компанию, Катя? — я подошёл к саням, пристально глядя на младшую сестру, в которой подростковое бунтарство вышло на какой-то космический уровень. Подозреваю, что в этом виновата мать, с которой Екатерина была очень близка.

— Я тоже хочу посмотреть, Саша, как ты что-то приколачиваешь, — она ослепительно мне улыбнулась, а я лишь покачал головой.

В этот момент ко мне подвели Марса, и я вскочил в седло, дав отмашку трогаться.

В итоге табличку прибивали чуть ли не всем семейством. Она оказалась огромной, и я просто не мог одновременно и удерживать ее, и прибивать. Помогали мне Николай, Екатерина и Елизавета. В стороне прыгали и хлопали в ладоши Миша с Анной, а вокруг нас бегал Растопчин и больше мешал, чем помогал. Лиза с Катей смеялись и из-за этого табличка постоянно сдвигалась. И лишь один Коля отнесся к порученному делу ответственно.

— Так, хватит, — я прекратил этот балаган после того, как едва не саданул молотком себе по пальцам. — Филипп, Бобров, смените её высочество и её величество. Вы что, не видите, наши дамы устали, — процедил я и повернулся к Ростопчину. — Фёдор Васильевич, ты зачем такую огромную сделал? — после пятнадцати минут безуспешной работы я уже не мог заставить себя обращаться к нему на «вы».

— Ну как же, ваше величество… — и наш градоначальник развёл руками. — Чтобы выглядело солидно и красиво.

— Или чтобы воры замучились её отдирать? — я снова поднял молоток. — Только, по-моему, она ещё больше внимания привлекает.

До стандартизации было ещё очень далеко, сомневаюсь, что я при своей жизни смогу её ввести в обиход. Поэтому все изгалялись кто во что горазд, в том числе и с этими табличками. Только те, которые на хибары за казённый счёт пошли, были небольшими, скромными и мне нравились гораздо больше, чем вот такие огромные и вычурные.

С помощью Розина и Боброва дело пошло веселее. Николая я не отослал, и он гордо придерживал эту проклятую табличку за самый краешек. Когда я, наконец, вбил последний гвоздь и протянул молоток Ростопчину, то выдохнул с облегчением.

— Всё, Фёдор Васильевич, вот ваша табличка. Дальше, будьте так добры, сами разбирайтесь, — и я направился к Марсу, махнув рукой, чтобы уезжаем.

А вообще, поездка удалась. Мне было приятно видеть весёлые и довольные лица своих домочадцев. Лиза так вообще словно светилась изнутри, я даже залюбовался, когда скакал рядом с её санями. Она прикрыла лицо пушистой муфтой и стрельнула в меня томным взглядом. Ух ты, моя жена со мной флиртует? Что-то даже как-то жарковато стало. Всё-таки я правильно сделал, что согласился на эту нелепую поездку, пусть она Зимина чуть до инфаркта не довела. Не любил Василий Иванович таких вот спонтанных выездов. Но это уже его личные трудности.

Но весь день так хорошо продолжаться не мог. Как только я вошёл в кабинет, притащился Кочубей. Он всех ревизоров разослал по городам и весям нашей необъятной, и теперь откровенно скучал, ожидая, когда они начнут присылать донесения о первых результатах проверок.

— Что-то случилось, Витя? — спросил я у него, поднимая взгляд от бумаг с отчётом Васильева, снова назначенного на место казначея.

— До меня дошли слухи, что король Георг сильно болен. И что принц Уэльский недолго будет находиться под арестом, — сказал Кочубей, садясь напротив меня, когда я сделал разрешающий знак.

— Печальные слухи, — я откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Вот же, проклятье. Мне проще было бы, если бы Георг, поддавшись своей шизоидной паранойе, втихаря удавил сыночка. Ну а там партии сцепились бы друг с другом за такой ценный приз, как королевский трон, точнее, за влияние на следующего принца Уэльского, и им стало бы резко не до России. Пока, во всяком случае.

— Возможно, следует подумать о том, чтобы заключить союз с Англией? — как бы невзначай добавил Кочубей. А, ну да, он же в известной мне истории топил за этот союз и даже разругался с Александром после заключения Тильзитского мира.

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Они нас предали, Витя. Ты же понимаешь, что король Георг, как бы сильно он ни был болен, не самостоятельно принимал это решение. Так что, нет. Что-то ещё?

— Да, я думал над отменой крепостного права, — немного меланхолично произнёс он. — Ведь в итоге мы хотим прийти именно к этой реформе?

— Это и не скрывалось, когда затевалась большая проверка, — я продолжал внимательно смотреть на него. — И что же ты придумал?

— Крестьян нельзя освобождать из крепости без земли, — начал он. — Я думаю, нужно проверить, как это работает в Эстляндии…

— Нет, — я покачал головой. — И нет на все твои предложения. Мы не будем ничего делить и создавать какие-то особые экономические зоны. Также мы не будем освобождать крестьян вместе с землёй. Земля земле рознь, и полностью сделать счастливыми абсолютно всех, ни у тебя, ни у меня не получится. Обязательно останутся недовольные.

— Это, неправильно…

— Это правда жизни. Нам и так придется столкнуться с недовольством аристократии. Как бы бунты теперь уже дворянские не начались. Они же до сих пор богатство в душах измеряют. И ты в том числе, Витя. Перестраиваться всегда сложно. Именно поэтому мы сначала будем заставлять всех таблички к домам приколачивать. Потом что-нибудь посложнее сделаем. Например, я обязую Горголи начать массовую проверку противопожарной безопасности. И одновременно начнут в большем объёме функционировать начальные школы и медицинские избы. А вот потом, очень постепенно мы подойдём к отмене крепостного права.

Я не стал ему говорить, что для более безболезненной отмены нам нужна будет война. Я не смогу предотвратить нападение Наполеона. Не тот он человек, чтобы устоять перед богатствами Российской империи. Но постараюсь сделать это максимально на своих условиях, чтобы свести жертвы и разрушения к минимуму. Я не благородный аристократ, и честь в том понимании, в котором она сейчас культивируется, мне чужда. Собственно, как и Наполеону. Это будет даже в какой-то мере интересно. Наверное.

И Париж я в итоге возьму. Только вот память оставлю не в «бистро», вот это я могу себе гарантировать. А на фоне всеобщей эйфории мы и запустим нашу грандиозную реформу.

Декабристам больше десяти лет после окончания войны понадобилось, чтобы «дозреть» до бессмысленного бунта. Вот и направим их энергию в мирное русло. Они же вроде как раз за отмену крепостного права топили. Вот, пускай на своём примере героическом и покажут, как справляться с внезапным обломом нужно. Потому что для помещиков — это будет грандиозный облом. И нужно приучать их к потере большей части привилегий постепенно. Например, окончательно утвердив проект Павла Петровича по трёхдневной барщине.

— Но почему такое категорическое «нет», ваше величество? — Кочубей нахмурился. — Ведь крестьяне с землёй…

— Витя, что в моих словах тебе непонятно? — я почувствовал, что начинаю злиться. — Это исключено! Максимум, что мы можем предложить, это наделы, хорошие наделы, для желающих на новых территориях: в Сибири и в Америке. Потому что Луизиану я у Наполеона куплю, и это не обсуждается. А там ещё Аляска не до конца исследована. Про освоена — я промолчу.

— Но, ваше величество, мы же обсуждали…

— Витя, пошёл вон, — спокойно произнёс я, поднимаюсь. — Иди и подумай о том, что я тебе только что сказал, а потом мы поговорим. Ты сейчас не в состоянии воспринимать аргументацию, потому что тебя заклинило на одной идее. У нас война, мать твою, на носу, и хорошо, если не на три фронта! Вот прямо сейчас мы ничего делать не будем, чтобы не начались брожения! И даже не заикайся про союз с Англией. Не сейчас.

— Ваше величество, вы ломаете на ходу всё то, о чём мы мечтали, — в сердцах воскликнул Кочубей, вскакивая с кресла. — Если вам так претят мои измышления, то я прошу отставку, чтобы не смущать вас своим присутствием.

— Витя, если ты сейчас не уйдёшь, то не в отставку пойдёшь, а с Павлом Кутузовым Аляску поднимать. Вот там любые эксперименты можешь проводить, я тебе своё высочайшее позволение на это дам, — ну что за упрямый баран!

Быстро же он очухался после первоначальной порки. Похоже, судьба Палена сотоварищи уже начала забываться. Вот же не было печали. Только бесконечных заговоров мне не хватает. Гадство-то какое.

А ведь как хорошо попаданцам было в тех историях, которые я когда-то читал. Пришёл, сказал, все тебя слушают, в рот заглядывают, и паровозы сами собой строятся, и войны с полпинка и башенкой на танках выигрываются, и дамы падают к ногам… Ну с одной весьма привлекательной дамой мне, конечно, повезло, а вот всё остальное… Неправильный ты какой-то попаданец, Сашка. Всё тебе зубами выгрызать приходится, каждую, сука, мелочь, даже эти трижды проклятые таблички на домах!

Высказав напоследок Кочубею, что устрою ему индивидуальную Эстляндию в его собственных поместьях, если он не заткнётся и не начнёт уже голову включать, я сел, обхватив руками голову. Ведь есть в его башке мозги, есть. Так почему же… А, ладно. Поди, переломается. Ну а если нет, то заменю на кого-нибудь. Вопрос только, на кого?

— Ваше величество, — я поднял голову и посмотрел на вошедшего в кабинет Скворцова. — Михельсон прибыл. Сопровождает находящихся под арестом Аракчеева и Барклая де Толли.

— Твою мать, — я выругался и с ненавистью посмотрел на отчёт будущего первого министра финансов, в котором говорилось, насколько у нас всё плохо. — Через минуту пригласишь. — Илья не уходил, и тогда я добавил. — Что-то ещё?

— Я намекнул Виктору Павловичу, что вы подписали приказ об освобождении двадцати пяти придворных должностей, — сказал Илья, глядя на меня вопросительно.

— Если будет спрашивать, кого выгоняем, скажи, — я кивнул собственным мыслям.

Приказ был пока подписан на непонятную прорву камер-юнкеров. К тому же это скоро и так будет известно, поэтому скрывать имена я не видел смысла. Из молодых людей был оставлен небольшой костяк, вроде Киселёва, из которых я намеревался начать делать истинную элиту империи. Но это в качестве этакого социального эксперимента. Куда он нас в итоге заведёт, будем посмотреть, как говорится.

Илья вышел из кабинета, а через минуту в него вошли господа офицеры. Барклай и Аракчеев так демонстративно не смотрели друг на друга, что я плюнул и даже не стал интересоваться, что же между ними произошло.

— Вот что, мне плевать, кто из вас кому в кашу плюнул, и кто у кого любовницу увёл, — сказал я, хмуро глядя на обоих. — Мне надоело, что мои офицеры, как пауки в банке постоянно грызутся друг с другом. Тем более что никаких заметных результатов этой грызни я так до сих пор и не увидел.

— Ваше величество, — начал говорить сопровождающий этих уродов Михельсон, но я прервал его, подняв руку.

С каким бы удовольствием я обоих отослал в деревни коровам хвосты крутить… Но они оба были мне нужны. Оба нужны со своими тараканами и придурью, но своего рода гении, ворвавшиеся в историю. Не хотелось бы, чтобы моя история их похоронила.

— Полагаю, ваши разногласия происходят из-за различных взглядов на необходимые преобразования в войсках? — я задал весьма риторический вопрос. — Думаю, мы проведём эксперимент. Есть два полка, с которыми очень сложно что-то сделать в плане преобразований. Это Семёновский и Преображенский. Каждый из вас возьмёт по одному и проведёт те преобразования, которые считает правильными. Я даю вам именно эти элитные подразделения, потому что в них очень легко всё откатить назад. Они слишком консервативны, если можно так сказать.

— Ваше величество… — сейчас пасть попытался открыть Аракчеев, но я его заткнул одним взглядом.

— У вас есть полгода. Если за эти полгода вы не предоставите мне нормальных результатов: то есть, если в полках не будет никаких изменений повлияющих в итоге на их боеспособность в положительную сторону, разумеется, не обижайтесь. Один из вас поедет укреплять наши восточные границы, а второй — самые западные. Последнего на место службы, так уж и быть, доставит Ушаков. Кто куда поедет, разрешу решить самим. Можете даже дуэль по этому поводу устроить, мне всё равно. Приказ ясен? Выполнять. Оружие вам вернут на выходе. Иван Иванович, останьтесь. Расскажите мне, что решили всё-таки с артиллерией, пока это безобразное происшествие не произошло, — высказавшись, я отвернулся к окну, показывая, что разговор закончен.

Они потоптались с минуту, а затем молча вышли из кабинета. Когда дверь закрылась, я повернулся к Михельсону, но не успел я указать ему на стул возле стола, как в кабинет вошёл Илья.

— Ваше величество, — он закусил губу, едва сдерживаясь, чтобы не заржать. — Фёдор Васильевич Ростопчин прислал нарочного… Ту табличку, которую вы собственноручно приколотили, спёрли. Унесли среди белого дня вместе с гвоздями. И даже молоток утащили.

— Твою мать, — я медленно провёл ладонью по лицу, а потом махнул на стол. — Присаживайтесь, Иван Иванович. Илья, принеси нам кофе. Нам тут долгая работа предстоит. И да, я сегодня больше никого не принимаю, если только что-то слишком важное произойдёт, — и я первым направился к столу, чтобы уже начать разбираться с артиллерией, а самое главное, сколько все преобразования будут стоить.