Глава 7

Краснов стоял у колонны и смотрел на танцующие пары. Князь Вяземский давал бал, чтобы развлечь свою супругу, пребывающую в последнее время в меланхолии. Император Александр остался на время в Москве, и почти весь свет застрял в старой столице. Многие из них Москву недолюбливали, многие её просто ненавидели, и все ждали, когда же уже будет дана отмашка на отъезд.

Княгиня Вяземская, бывшая О, Рейли, Москву не понимала. Ей вообще было непросто смириться с жизнью в России. Когда она выходила замуж за Андрея Вяземского, то думала, что князь останется жить в Европе, как многие другие русские аристократы. Но Андрей вернулся на родину, и не в блистательный Петербург, а в Москву. С тех пор княгиня частенько погружалась в меланхолию, которую, впрочем, легко излечивали пышные балы и драгоценности, на которые Вяземский не скупился.

— Его величество приказал подготовить список семей, желающих отдать своих сыновей в иезуитский благородный пансион, который скоро откроется в Петербурге, — раздавшийся рядом смутно знакомый мужской голос заставил Краснова вздрогнуть.

Адъютант императора обернулся и увидел, что возле колонны, которую он сам подпирал, стоял молодой щёголь. Именно с ним не так давно Сперанский в карете ругался. Краснов напряг память и вспомнил, как зовут этого господина. А ведь именно его, несмотря на возраст, Макаров Александр Семенович назначил своим заместителем в Московском отделении.

— Его величество редко просит сделать что-то, не имеющее смысла, — ответил Краснов. — Вы в этом ещё не раз убедитесь, Клим Иванович. Так вы приготовили этот список?

— Да, приготовил, — Щедров широко улыбнулся и поклонился проходившей мимо даме. — Список как список, на мой взгляд ничего необычного, но его величеству он почему-то не понравился. Во всяком случае, он сказал что-то вроде: «Я так и думал», — и смял бумагу, на которой список был написан. Потом, правда, его расправил и приказал своему секретарю Скворцову назначить аудиенцию патеру Губеру, который приехал на коронацию, да так и остался, подобно многим другие иностранным гостям. Все ждут, когда его величество вернётся в Петербург, чтобы следовать за ним. И по-моему, кто-то в скором будущем будет сильно разочарован. Вы ничего об этом не слышали, Александр Дмитриевич?

— Нет, не слышал, — и Краснов натянуто улыбнулся. — Моё дело по балам и вечерам шляться, да сопровождать его величество при выездах. Ничего более.

— Да? — Глаза Щедрова блеснули. — И что же вы такого натворили, Александр Дмитриевич, что вас с Лёнькой Крюковым с глаз долой прямиком в Баден отсылают?

— Клим Иванович, — Саша перестал улыбаться и стиснул зубы так, что на его лице заиграли желваки, а рука сама собой легла на рукоять сабли.

— Спокойно, Александр Дмитриевич. Ведите себя пристойно. И улыбайтесь. Смотрите, на вас уже Екатерина Андреевна посматривает с осторожным интересом. — Щедров говорил это, отвернувшись от Краснова. Он оглядывал толпу, время от времени останавливая цепкий взгляд на заинтересовавших его лицах.

Саша слегка повернулся, и взгляд его глаз встретился со взглядом хорошенькой юной брюнетки. Внебрачная дочь князя Вяземского и графини Сиверс вспыхнула, и опустила глаза, увидев, что молодой офицер заметил её интерес.

— И кто же был в том списке, что так не понравился его величеству? — сквозь зубы процедил Краснов, пытаясь взять себя в руки.

— Я же говорю, никого особенного: Барятинский, Голицын, Искрицкий, Мусин-Пушкин, Оболенский какого-то своего родича записал, видимо, для проверки. Семья у него большая, вполне можно эксперименты ставить. Кстати, Вяземский своего сына Петра в этот пансион записал. Не понимаю, что могло так разозлить государя, — и Щедров развёл руками, говоря на этот раз вполне искренне.

— Не знаю, — Саша задумался. Он тоже никак не мог понять, что же именно могло не понравиться Александру Павловичу.

Но адъютанты уже привыкли к тому, что молодого императора могут раздражать совершенно банальные, на их взгляд, вещи. Вот чем его императорский двор не устроил, к примеру? А ведь уже начались первые отстранения с должностей.

— Моё почтение, господа, — к Краснову приблизился ещё один молодой щёголь. Саша уже много раз видел его в различных салонах. Звали щёголя Леонид Крюков, и именно с ним ему предстояло ехать в Баденское герцогство.

— Ну вот, вся компания в сборе, — тихо проговорил Щедров. — Как дела, Лёня?

— Какие могут быть дела? — Крюков поморщился. — Если честно, мне всё это уже начинает надоедать. Я знаю всё и про всех. Кто с кем спит, у кого есть дети на стороне, а кто понятия не имеет, чьего именно ребёнка называет сыном. Вон, например, Нарышкина Мария Антоновна. Все знают точно, что ребёнок, которого она носит под сердцем совершенно точно не от мужа. А вот кто его отец, загадка даже для неё самой. Ведь в период зачатия, прекрасная Мария была без ума от одного из Гагариных, и от Голицына. Это если не брать во внимание тот факт, что, по слухам, его величество тоже оказывал ей определённые знаки внимания. Вот в последнем я не уверен, по правде говоря, — Крюков задумчиво потёр подбородок. — Но сплетни такие гуляют. Что скажете, Александр Дмитриевич, имеют эти слухи под собой какую-то основу, или нет?

— Я не сопровождал его величество до чужих постелей, если вы об этом, — ответил Краснов. — И, нет, это неправда. Александр Павлович стал в последнее время очень близок с Елизаветой Алексеевной.

— Мы похожи на самых прожжённых сплетников в этом зале, — Щедров негромко рассмеялся, но практически сразу стал серьёзным. — Знакомьтесь. Завтра выезжаете. Александр Семёнович письмо с нарочным прислал, так что поедете, минуя Петербург. Александр Семёнович никаких дополнительных поручений тебе, Лёня, не даёт. Ты полностью поступаешь в распоряжение Александра Дмитриевича. Надеюсь, твоя скука будет на время развеяна.

Щедров отошёл от колонны, а Крюков с Красновым принялись рассматривать друг друга.

— Ну что же, думаю, о цели нашей поездки в Баден я узнаю непосредственно в карете? — спросил, наконец, Крюков.

— Да, полагаю, что так будет лучше всего, — Краснову никто не сказал, кто такой этот Крюков и почему именно с ним он поедет в немецкое герцогство. Как и не понимал, почему их представили друг другу именно здесь на балу. Видимо, у Щедрова были на то причины.

— Тогда давайте в последний раз насладимся прелестью наших барышень, прежде чем покинем их на довольно длительное время. — Крюков окинул пристальным взглядом зал. — Александр Дмитриевич, да потанцуйте уже с Екатериной Андреевной. Кстати, за ней дают очень приличное приданное. Воспитывалась она в семье Оболенских и весьма умна, так же как и красива.

— Откуда вы всё это знаете? — спросил Краснов, покосившись на Крюкова.

— Моя новая служба в этом состоит, если я всё правильно понял, — вздохнул Лёня. — Да, вы знаете, куда его величество на днях ездил?

— Знаю, мы осматривали новый сахарный завод, — рассеянно ответил Краснов, а затем повернулся и посмотрел на Крюкова прищурившись. — Мне совершенно не нравятся слухи, что его величество начал вновь уделять внимание разным дамам. Во-первых, это неправда, а, во-вторых, подобные слухи очень расстраивают её величество Елизавету Алексеевну. А ей сейчас не нужно волноваться. Словно намеренно сволочи какие языками треплют.

— Может, и намеренно, — сказал задумчиво Крюков. — Его величеству такая слава уж точно не повредит, но её величество… Вот если бы другой слух пошёл гулять по салонам, пусть даже совсем сказочный, то все тут же на него переключились бы и перестали языками трепать.

Краснов задумался. Внезапно вспомнилась встреча с принцессой де Тарант. И как Александр Павлович пошутил над мальчишками, которых в последнее время постоянно таскает за собой. А тут ещё недовольство его величества орденом иезуитов в голову полезло, и то, как Александр Павлович сквозь зубы говорил про ту же де Тарант, про то, что она очень уж навязчиво проповедует католическую веру в салонах…

— А давайте проверим, Леонид Иванович, как другой слух, пусть даже совсем сказочный, перебьёт эту мерзость, — Краснов широко улыбнулся и, осмотревшись по сторонам, направился прямиком к князю Оболенскому.

— Стойте, куда! — Крюков попытался остановить Краснова. — Такие вещи нельзя делать, не доложив о своей идее.

— Андрей Петрович, вы уж простите, что я вот так к вам запросто… — Краснов не обратил на его шёпот внимания и подошёл к князю, обозначив учтивый поклон.

— Ну что вы, Александр Дмитриевич, какие могут быть церемонии? Тем более что здесь мы оба всего лишь гости, — махнул рукой князь и добродушно рассмеялся. — Вы что-то хотели мне сказать?

— Я хотел просить вас представить меня вашей воспитаннице, Екатерине Андреевне, — Краснов улыбнулся, а в глазах у Оболенского вспыхнул огонёк заинтересованности.

— Разумеется, пойдемте, я сделаю это с удовольствием, — и князь первым направился в сторону покрасневшей девушки. — Да, могу я узнать, куда вы ездили не так давно с государем? Если, это, конечно, не секрет, — и он улыбнулся, останавливаясь неподалёку от Екатерины.

— Его величество встретился на одной из почтовых станций с принцессой де Тарант, — задумчиво проговорил Краснов. — Вы же знаете, что её высочество возвращается во Францию. Скорее всего, его величество попросил её выполнить некоторое поручение… Ну не свой же портрет он заказывал спутнице принцессы мадам Виже-Лебрен, в самом-то деле. — И тут Краснов словно очнулся и строго посмотрел на князя. — Я вам ничего не говорил, Андрей Петрович.

— Разумеется, Александр Дмитриевич, разумеется. — Оболенский расплылся в отческой улыбке. — А я ничего не слышал. — Он приложил палец к губам, а затем повернулся к внебрачной дочери князя Вяземского. — Катенька, позволь представить тебе адъютанта его величества, полковника Краснова Александра Дмитриевича…

Лёнька смотрел, как Краснов склонился к ручке ещё больше покрасневшей девушки и покачал головой, пробормотав себе под нос.

— Да, сахарный завод — это ни черта не романтично, а вот поручение к Наполеону, это, конечно, да… Так, пойду-ка я найду Щедрова. Он должен знать, что этот бравый офицер натворил. А Макаров был прав, у российского дворянства много несомненных достоинств, некоторые из которых мешают им думать рационально.

* * *

С утра Щедров, делая ежедневный доклад, передал мне списки семей, желающих учить своих сыновей у иезуитов. Я, когда этот список прочитал, то не сдержался и скомкал бумагу. Нет, я был почти уверен в том, что увижу несколько известных мне со школы фамилий, но чтобы их было так много…

Раньше я ещё мог допустить, что восстание декабристов произошло, потому что таково было веление сердца, души прекрасные порывы, и подобные благоглупости. Но вот сейчас, глядя на имена детей, более двух третей из которых в итоге стали этими самыми декабристами, никакие сомнения меня уже не мучили. Не знаю, возможно, я ошибаюсь, возможно, это дикое совпадение, но…

— Кто вообще разрешил иезуитам открывать учебное заведение для мальчиков благородного сословия? — спросил я, невидяще глядя в стену.

— Так ведь его величество Павел Петрович, — немного растерянно проговорил Щедров. — Он весьма благосклонно относился к патеру Груберу и позволил построить ему пансион. Насколько мне известно, это будет пансион, достойный называться дворцом. Строит его Луиджи Руски.

— Понятно, — я распрямил лист и повернулся к Скворцову. — Илья, на завтра пригласи патера Грубера. Думаю, что в половине десятого утра вполне смогу выделить ему время для разговора.

— Хорошо, ваше величество, — кивнул Илья.

— И вели седлать коней. Я хочу по Москве проехаться. Видами полюбоваться. Меня сопровождать будет Раевский.

— Слушаюсь, ваше величество, — Илья поклонился. — Я могу идти?

— Иди, — отпустив секретаря, я повернулся к Щедрову. — Клим Иванович, вы всё-таки решили официально познакомить Краснова с Крюковым на сегодняшнем балу?

— Да, ваше величество, так будет лучше всего. Александр Дмитриевич немного, хм, горяч, — он, наконец, подобрал слово, чтобы охарактеризовать вспыльчивого Краснова. — Леониду следует знать, что можно от него ждать, чтобы подстроиться.

— Это не лишено логики, — подумав, я согласился с его доводами. — Передай Крюкову, пускай попытается выяснить, что немцы говорят о Наполеоне. Особенно о его разводе с Жозефиной. Такие вещи просто так не делаются. Не тот это уже уровень. Значит, у Бонапарта есть на примете потенциальная императрица. Полагаю, проблема в наследнике, вернее, в его отсутствии.

— Я передам Крюкову, — ответил Щедров. — Простите, ваше величество. Мне одна птичка на хвосте принесла известие, что как только вы вернётесь в Петербург, сразу же начнётся работа над упразднением экспедиций и созданием Министерств и кабинета министров?

— А ведь я так и не выявил того дятла… ту птичку, что вам в клювике информацию про меня приносит. — У Щедрова дёрнулись кончики губ, но он благоразумно промолчал. — Не беспокойся, это изменение вашу службу не коснётся. Служба Безопасности — это совершенно отдельное образование. И подчиняется непосредственно императору, или тому, кого император назначит. Министерства для вас не предусмотрено.

— Интересно, — задумчиво проговорил Щедров.

Больше мы с ним ни о чём не разговаривали. Вскоре заглянул Илья и сообщил, что кони осёдланы, а Раевский ждёт на улице, вместе с Бобровым и дежурным отрядом охраны. Щедров тут же откланялся, а я надел шинель, которую подал мне Скворцов, и вышел из кабинета. Мне нужно было проветриться. Так почему бы не совместить приятное с полезным, и не проехаться по Москве, чтобы посмотреть на нумерацию домов. Да на полицейские участки полюбоваться. Их вроде бы по докладам Архарова уже должны были открыть.

— Куда едем, ваше величество? — Раевский стоял на крыльце, и как только я появился, подошёл ко мне.

— В Останкино, Шереметьевских актрис инспектировать, — ответил я ему. Полюбовавшись, как вытянулось лицо Раевского, я усмехнулся и похлопал его по плечу. — Успокойся, Коля, я пошутил.

— Мне иногда не слишком понятно, когда вы шутите, ваше величество, а когда говорите серьёзно, — он выдохнул, и только после этого снова посмотрел на меня. — Так куда мы едем?

— Где живёт патер Грубер, ты, случайно, не в курсе? — спросил я у Раевского, но ответил мне Бобров, в этот момент проходящий мимо.

— Вроде бы в немецкой слободе Грубер остановился. По крайней мере, гонец, коего Скворцов отправил, туда поехал. — Юра остановился и посмотрел на меня. Я ему кивнул, чтобы продолжал, Бобров продолжил. — Католическая церковь Святых Апостолов Петра и Павла довольно большая, вот там он и обосновался.

— Ну что же, прогуляемся в сторону немецкой слободы. Патер Грубер, конечно, привык к дворцам, но иногда нужно же показывать смирение. Тем более что иезуиты, если мне память не отшибло, принимали обет вести аскетичный образ жизни. — И я вскочил в седло, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу Марса.

Я тронул поводья, и краем уха услышал, как Раевский вполголоса спрашивает у Борова.

— Что Грубер сделал? Почему его величество так злится? — что ответил его Бобров, я уже не слышал.

Это насколько же мои адъютанты меня изучили, чтобы разбираться в малейших оттенках моего настроения? Я покосился на невозмутимого Раевского и поехал к воротам. Гвардейцы сразу же взяли наш маленький отряд в «коробочку». Двое ехали впереди, ещё двое пристроились по бокам, один со стороны Боброва, другой со стороны Раевского, и один сзади. Раевский и Бобров пристроились с боков куда ближе ко мне, чем охранники.

Погода снова радовала. Было морозно и ясно. На высоком голубом небе ни облачка. Пустив коня рысью, я просто наслаждался поездкой. И так продолжалось ровно до тех пор, пока мы не въехали в город. На меня сразу же обрушились звуки: голоса, ржание лошадей, какой-то стук, визг, и множество других звуков, которые было очень сложно с чем-то перепутать. Надо же, как оказалось, я уже отвык от подобной суеты.

Ехали без остановок, в этом была заслуга моих охранников, скачущих впереди и обеспечивающих свободный проезд нашего небольшого отряда. Действовали они, надо сказать, довольно деликатно. Во всяком случае, я не заметил, чтобы кто-то из моих гвардейцев перегнул палку.

До Немецкой слободы мы добрались довольно быстро и как раз в тот момент, когда пару раз ударил колокол и из дверей церкви на улицу выбежали мальчики десяти-двенадцати лет. За ними вышел тощий мужчина в болтающейся на плечах сутане. У него было жёлчное лицо, выражающее недовольство.

— Мальчики, ведите себя пристойно, не то я буду вынужден воспользоваться розгами, — проговорил он по-немецки и скривился, заметив наш отряд.

— Это что, мальчики из хора? — спросил я, наблюдая, как мальчишки разбежались по двору, что есть сил пытаясь вести себя достойно.

— Полагаю, что это ученики школы иезуитов, расположенной в этой церкви. — Немного нахмурившись, сказал Раевский. — Судя по виду мальчиков, для купеческого сословия и мелкопоместных дворян.

— Если мы сами не можем, или не хотим учить своих детей, то всегда найдётся тот, кто с превеликим удовольствием взвалит на себя эту нелёгкую ношу. А потом мы разводим руками и удивляемся тому, откуда у нас взялись… всякие, — процедил я сквозь зубы. — Нам нужно ускорить реформу образования, Коля. Как можно быстрее. Этот вопрос выходит на первое место, отодвигая всё остальное. А расхлёбывать то, что в итоге получается, после таких вот иезуитских школ и пансионов, гораздо болезненней что уж тут, гораздо дороже, чем открыть школы и училища. Нужно сделать начальное образование обязательным, независимо от сословия. Даже для крепостных.

— Открыть школы, да издать обязующий указ — дело нехитрое, — задумчиво проговорил Раевский. — И не так затратно, если, допустим, обязать помещиков самих обеспечить своих крепостных всем необходимым и предоставить помещение. Проблема в учителях.

— И именно это меня останавливает, — я стиснул кулаки. — Вот прямо сейчас во всех приютах для сирот идёт усиленная подготовка старших ребят к нелёгкому труду учителей начальных классов. Этого, конечно, мало, но нам нужно хотя бы начать. А ещё проверять, чтобы среди учителей не затесался кто-то, окончивший иезуитскую школу.

— Может, проще закрыть? — тихо спросил Раевский.

— Закрыть, Коля, проще. А что мы этим мальчишкам дадим взамен? Так, они хотя бы грамоте, да языкам иностранным обучаются. Начальными науками овладеют. Чёрт! — и я ударил кулаком по луке седла. — Это как с полицейской реформой. Каждый государь или государыня, начиная с Петра Великого, пытались что-то сделать, да так и бросали на полпути. В итоге у нас в университетах из преподавателей своих с гулькин нос, а начальное образование практически отдано на откуп… — я замолчал, чтобы не выматериться, и лишь спустя полминуты выдохнул, — иезуитам. Не кому-нибудь, а именно, сука, иезуитам! — всё-таки я не сдержался. Бросив ещё один взгляд на играющих во дворе католической церкви мальчиков и на подозрительно косящегося на нас священника, я развернул Марса и поскакал прочь от Немецкой слободы.

Проезжая мимо одного огромного дома, даже не дома, а целой усадьбы, расположенной прямо в центре города, я увидел карету Ростопчина. Сам Фёдор Васильевич стоял возле ворот этой усадьбы и о чём-то ругался с Павлом Строгановым.

— Стой! — я поднял руку, и Бобров тут же остановил отряд.

Каким образом Боброву удалось передать команду скачущим впереди охранникам, для меня так и осталось загадкой. Но они на ходу развернулся коней и подъехали к нам. Я же спешился и подошёл к спорщикам. Они были так заняты друг другом, что даже не сразу меня заметили.

— А я говорю, что не будет здесь никакой таблички висеть, пока его величество указ не издаст, как именно назовётся моя экспедиция! — Строганов уже почти рычал, и это не слишком вязалось с его утончённой внешностью. — Я не собираюсь каждый раз отвлекаться, чтобы прибить новую табличку! Хватит пока номера дома и названия улицы!

— Паша, Христом богом прошу, повесь табличку, — Ростопчин сделал шаг в сторону молодого графа. — То, что ты старое подворье отдал городу под расположение коллегии иностранных дел в Москве, так — молодец, чего уж там. Но мы не знаем, когда её переименовывать будут! И будут ли вообще! А у меня до сих пор шея горит, так я по ней получил за эти проклятые таблички! И уши, которые уже слышать Сперанского не могли! Хорошо ещё, упырь этот в Петербург уехал.

— Слушал бы и слушал, — я воспользовался крохотной паузой и встрял в их диалог. — Такое служебное рвение весьма похвально.

Они обернулись и синхронно поклонились. Ага, значит, сразу заметили, но продолжали спорить по инерции.

— Фёдор Васильевич, бог с ней, с табличкой, тем более что скоро все коллегии и экспедиции всё равно будут по-другому называться. Да и дела у многих из них изменятся. Найдите лучше Архарова и приезжайте в Коломенский дворец. У меня есть одна идея, нам надо с вами её обсудить. И родилась эта идея, когда я во время сегодняшней прогулки решил срезать немного и чуть не увяз в каком-то переулке в снегу. Но это мы вместе с Николаем Петровичем обсудим. А пока у меня есть пара вопросов к Павлу Александровичу. — Сказал я, в ответ на их приветствие.

— Да, ваше величество, мы сей же час с Николаем Петровичем явимся, — Ростопчин коротко поклонился. Я краем глаза увидел, как он показал кулак Строганову. Скорее всего, он таким образом намекал, что если из-за Паши получит нагоняй, то лучше бы Паше не родиться.

— Ваше величество, какой у вас ко мне вопрос? — я даже не заметил, как Строганов материализовался возле меня.

— Паша, я понимаю, ты только начинаешь понемногу разбираться в делах, но всё же хочу задать вопрос. Почему я о таких вещах, как развод Наполеона, узнаю из письма тёщи, а не от тебя? Ты не знаешь об этом событии, от которого лихорадит уже всю Европу? — спросил я, жёстко глядя на него.

— Знаю, — Павел тяжело вздохнул. — Я как раз доклад готовил, когда Ростопчин со своей дурацкой табличкой прибежал. — Он снова вздохнул, а потом прямо посмотрел на меня. — Дело в том, кого именно хочет видеть Наполеон своей будущей женой. — Павел замялся, а потом быстро, чтобы не передумать, добавил. — Наполеон нуждается не только в родовитой жене, но и в сильном союзнике. Развод — это дело очень небыстрое. Он несколько лет точно займёт. А у вашего величества много незамужних юных сестёр…

— Что? — я пару раз моргнул. — Он с ума сошёл? Они же ещё совсем дети!

— Так я и говорю, развод — дело долгое. До того времени, как их с Жозефиной разведут, как бы её высочество Анна Павловна в возраст уже не вошла, — и Строганов развёл руками.

— Охренеть, — протянул я.

Почему-то эта мысль не посещала меня. А ведь она была очевидной. Но я думал про немецких принцесс, которых всегда было с избытком. Австрийские принцессы опять же. Ганноверские на тот случай, если Англия решит поиграться. Почему я не подумал про своих сестёр?

Да потому, Саша, ты не подумал, что Анне сейчас всего шесть лет! И ты её не далее как вчера, на плечах по дворцу таскал. Потому что решил провести немного времени с самыми младшими братьями и сёстрами, которые своего старшего брата обожали.

— Мне нужно подумать, — пробормотал я, направляясь к своему жеребцу.

— Ваше величество, — окликнул меня Павел. — Ко мне приходил Каподистрия со своими безумными идеями. Но, я подумал, может быть, у нас есть возможность, немного турок поприжать. Я завтра на докладе всё подробно изложу.

Я только кивнул и вскочил в седло. Дела накатывали как снежный ком, и все они были неотложными. И как мне выбраться из-под этой лавины без особых потерь, я пока плохо себе представляю. Но, хотя бы приведение в порядок нумерации домов в Москве завершилась.

— Домой, — я махнул рукой Боброву. — Полицейский участок позже посетим, сейчас появились дела поважнее.