53

С первого взгляда Островской стало понятно: заказчики праздника не поскупились, а организаторы и оформители действительно постарались на славу. Но, не смотря на всю его красоту, фамильное гнездо Боринштейнов произвело на Алю скорее гнетущее впечатление — всё здесь было как-то слишком: слишком большим, слишком дорогим, слишком отличающимся от той простой жизни, к которой привыкла девушка и большинство людей из её обычного окружения. Невольно Алевтина почувствовала себя самозванкой, явившейся на чужой праздник жизни.

Им с Ринбергом стоило только выйти из машины, как она сразу же ощутила на себе чужие взгляды: преимущественно оценивающие от мужчин и уж точно не доброжелательные от женщин — они, будто грязь к подошвам обуви, со всех сторон липли к её коже.

Как-то отвыкла Островская от подобных светских развлечений, да раньше никто так не препарировал её внешний вид, хорошо ещё, до внутреннего добраться не успели. Чувство благодарности по отношению к Еве расцвело пышным цветом в душе Алевтины — как ни крути, а образ, созданный по настоянию Ясной, сейчас придавал ей уверенности.

Казалось, Иван Соломонович абсолютно не замечает пристального внимания, направленного на них. Со своей фирменной маской невозмутимости на лице он подал руку и помог Але выбраться из автомобиля.

Пока ясно было одно — вечер обещал быть долгим. Первым делом они направились к имениннице, по пути обмениваясь бесконечными приветствиями, но, Слава Богу, нигде надолго не задерживаясь.

Несмотря на молчаливую поддержку Ринберга напряжение так и не отпускало Алевтину. Мужчина, правильно оценив состояние Островской, взял с подноса мимо проходившего официанта бокал шампанского и протянул девушке.

— Пара глотков для храбрости тебе не повредит.

Аля отрицательно покачала головой.

— Как бы потом не пришлось жалеть о моей храбрости. Алкоголь, волнение и голодный желудок- совсем не лучшие друзья девушки. Внезапно чувство такта может изменить и…

Иван внимательно на неё посмотрел.

— Уверен, ты на себя напрасно наговариваешь. Всё будет отлично.

— Хорошо, должен же хоть кто-то из нас двоих быть в чём-то уверен, — неопределённо сказала Алевтина и, сделав маленький глоток, поставила бокал на стол справа от себя.

— Пойдём?

— Да, — кивнула девушка и снова вложила свою руку в его.

Они передвигались по саду, лавируя между декоративными белыми шатрами и арками, украшенными гирляндами из живых цветов. Словно ледокол Ринберг прорезал толпу собравшихся и настойчиво вёл Островскую за собой.

Добраться до именинницы им удалось спустя добрых полчаса нарочито любезных приветствий и плохо скрываемого любопытства, когда от насильно натянутой на лицо вежливой улыбки у Алевтины уже болезненно сводило скулы.

Хая Вениаминовна обнаружилась, восседающей на большом кресле, стоящем на возвышении и стилизованном под королевский трон.

Вновь прибывшие гости сначала устремлялись к виновнице торжества, чтобы поздравить и лично засвидетельствовать ей своё почтение, а затем с облечением откланивались и сбивались в группы по интересам: ибо острый язык хозяйки разил не хуже хорошо заточенного меча.

При приближении пары Ринберг-Островская госпожа Боринштейн хитро прищурилась и растянула губы в лукавой улыбке.

— Иван, Алевтина, вместе. Какой, однако, приятный сюрприз, а я-то уже решила, зрение меня подводит.

— Какие Ваши годы, Хая Вениаминовна, — искренне улыбнулся Ринберг. — Рад, что мы смогли доставить Вам удовольствие.

— Да, уважили старушку. Смотрю, с нашей последней встречи, Иван, твой вкус в отношении женщин значительно улучшился.

— Вы как всегда проницательны, — невозмутимо заметил мужчина, не обращая внимания на сомнительный комплимент, щедро отпущенный в его сторону тетушкой Боринштейн.

Но в отличие от него Островская так и не смогла скрыть своего удивления от подобного течения беседы.

— Алевтина-детка, я знаю Ивана Соломоновича почти с пелёнок, когда он ещё звался Ванечкой, — миролюбиво продолжила госпожа Боринштейн. — Уважь старушку, Ваня, принеси-ка дамам шампанского, а мы здесь пока посекретничаем между нами девочками.

— Желание именинницы — для меня закон, — отозвался Ринберг и тихо добавил только для Али. — Я скоро. Держись.

Когда Иван ушёл, тётушка Хая снова обратилась к Островской.

— Алевтина, я за вас рада. Иван-достойный мужчина. Позволь дать тебе совет — не обращай внимания на местных стервятников. Поговорят, поговорят и перестанут. А жизнь, она одна. Смотри, чтобы не пришлось тратить её на сожаления.

— Мы просто вместе работаем.

Госпожа Боринштейн посмотрела на неё скептически, не поверив ни единому слову девушки.

— Я может и стара, но точно не слаба умом. Ты мне зубы-то не заговаривай- мала ещё. Коллеги они, знаем мы таких коллег.

Аля хотела было снова возразить, но краем глаза заметила, что к ним приближаются новые гости: Юрий Шабарин в компании Крупельницкого. Аркадий Семёнович выглядел бодрым и отдохнувшим, а ведь ещё буквально вчера супруга уверяла, что дела его совсем плохи.

Возможно, в другой ситуации Островская посчитала бы это везением — она заметила мужчин первой, ещё до того, как те успели обратить на неё внимание. Но сейчас, когда в висках стучало малодушное: «Бежать!», у Али в голове почти не осталось разумных мыслей. При хорошем стечении обстоятельств у девушки оставалось в запасе несколько секунд форы, а при плохом… Об этом Алевтине не хотелось даже думать, поэтому оценив свои шансы на успех, она всё же осталась на прежнем месте — рядом с именинницей.

— Как вы там любите говорить, Хая Вениаминовна, — подобное притягивает подобное?! — глядя на спешащих к ним мужчин, негромко озвучила Островская свои мысли. — Не могу с Вами не согласиться.

— Что ты сказала, Алевтина?

Ответить имениннице девушка не успела — Шабарин и Крупельницкий подобрались к ним практически вплотную.

— Дорогая Хая Вениаминовна, Вы чудесно выглядите. Такое радостное событие… — почти с ходу начал Юрий Аристархович, галантно целуя руку госпожи Боринштейн.

— И что же радостного вы в неё увидели, господин Шабарин? — тетушка Хая склонила голову на бок, словно стремясь получше разглядеть Юрия. — Если Вы не знаете, то я Вам подскажу: мне, дорогой мальчик, исполнилось восемьдесят, а не восемнадцать!

Не смотря на сковывающее напряжение от присутствия неприятных ей личностей, Алю душил смех- судя по последней фразе пожилой женщины, даже в восемьдесят госпожа Боринштейн оставалась верна себе.

Пока Шабарин безуспешно пытался произвести впечатление на Хаю Вениаминовну, ожидающий своей очереди Крупельницкий подобрался поближе к Алевтине и зашипел ей на ухо:

— Что, Островская, думаешь, высоко взлетела? Хорошо тебе сидится в моём кресле?

У всего есть свой предел- вот и Але надоело бояться и терпеть неприкрытое хамство в свой адрес. Всё равно им больше вместе не работать: кто-то должен уйти, и если суждено ей, то она сделает это с гордо поднятой головой.

— Почему же сразу в Вашем, Аркадий Семёнович? У меня теперь не только кресло собственное, но и кабинет. Не иначе как Вашими молитвами. Странно только, что Вам ещё не доложили. Я бы на вашем месте задумалась- теряете кадры, — в тон ему ответила девушка.

— Ах ты…

— Что ты там шепчешь, Аркаша? Может, повторишь, а то я своими старыми ушами не расслышала, — прервала его именинница.

— Ничего важного, Хая Вениаминовна, — заискивающе улыбнулся Крупельницкий. — Я удивился, увидев Островскую. Не совсем понял, что она здесь делает. Вот и решил спросить.

— Видимо тоже, что и все остальные бездельники, которые пришли поглазеть на старушку Боринштейн — отдыхает. Нечего к девочке приставать, лучше за женой своей смотри, что-то её не видно…

После её слов Аркадий Семёнович был вынужден переместиться в сторону Хаи Вениаминовны. Теперь уже Шабарин воспользовался моментом, немного отступил назад и встал справа от Алевтины.

— Ты, Тинка, даже в глуши цветешь. Странно только, что скучаешь в одиночестве рядом со старушкой Боринштейн. Могу составить тебе компанию.

— Юрий, ты как всегда неподражаем, — горько усмехнулась Островская. — Я даже не знаю, что мне сделать теперь: порадоваться таком сомнительному комплименту или оскорбиться.

— Нам бы поговорить без лишних ушей, — мужчина многозначительно покосился в сторону Хаи Вениаминовны и Крупельницкого.

— Мы уже сказали друг другу более чем достаточно, дальше — только хуже. Лучше не усугублять.

— Не хочешь разговаривать, тогда потанцуем! — Юрий больно схватил её за локоть, не давая освободить руку.

— Ай… — не сдержалась Аля.

Ринберг словно возник из ниоткуда, быстро передал бокал с шампанским имениннице и стеной встал между Алевтиной и Шабариным, аккуратно освободив девушку. Когда Иван бережно, но твёрдо потянул Островскую в свою сторону, Юрию волей неволей пришлось отпустить девушку, чтобы не устраивать публичных сцен, ведь, как ни крути, а он женатый человек, скандал ему совершенно ни к чему.

— У дамы все танцы расписаны. Вам здесь ловить нечего. Последний раз предупреждаю по-хорошему, — угрожающе процедил Ринберг.

— Иван, идите повеселитесь как следует, пока господа решили составить мне компанию, а то вокруг такая толпа, что я уже чувствую себя памятником на пощади Ленина, у которого все собираются, — царственно распорядилась госпожа Боринштейн, взмахнув рукой в их сторону.

— Именно так мы и поступим, Хая Вениаминовна, — кивнул Иван и взял Алевтину за руку.

— Злится, — на интуитивном уровне почувствовала Аля, хотя прикосновение было очень деликатным для такого крупного мужчины.

Их дальнейший путь девушка помнила довольно смутно.

Островской приходилось почти бежать, она едва успевала за его широкими шагами и не сразу сообразила, что они движутся в сторону танцплощадки.

Ринберг притормозил довольно резко, Алевтина почти врезалась в его спину.

— Прошу, — как-то невесело улыбнулся Иван и подал руку.

Музыка сменилась, и оркестр заиграл «Strangers in the Night», а вокалистка пронзительно запела.

Объятья Ринберга манили теплом, обещали безграничную заботу, а она…Она просто так устала быть всё время сильной. Аля прикрыла глаза, шагнула к нему и растворилась в мелодии.

Ладони Ивана легко опустились девушке на талию, и он заметно расслабился, но раздражение всё ещё до конца не отпускало мужчину, хотя они двигались в такт, уверенно кружась в танце.

— В этом есть даже что-то символичное… — тихо прошептала Островская.

— Что ты сказала? — переспросил Ринберг, ещё крепче сжимая её в своих объятиях и вдыхая свежий аромат её духов.

— Красивая песня…

— Ещё одна прихоть именинницы — тетушка Бориншейн любит Френка Синатру.

— Удивительная женщина.

— Да, — согласился Иван и притянул её поближе.

Дальше они танцевали молча.

Мелодия закончилась, и Аля словно очнулась от чудесного сна.

— Спасибо за танец, — прошептал Ринберг ей на ухо, продолжая удерживать её.

Островской не мешало бы привести мысли в порядок и перевести дыхание, но рядом с Иваном у неё это плохо получалось.

— Нужно поправить прическу, — она накрутила на палец длинный локон. — Я отойду ненадолго в дамскую комнату.

— Хорошо, тебя проводить? — согласился Ринберг.

— Нет, я сама.

— Тогда встретимся на малой летней террасе, — мужчина указал на неприметную дверь справа.

На маленькой террасе кроме него не оказалось ни души, но Ринберг был даже рад своему временному одиночеству.

Пока он наслаждался тишиной, совсем рядом гости веселились на празднике тетушки Боринштейн: музыка, смех, разговоры, перезвон бокалов доносились откуда-то издалека, а терраса была оазисом тишины и спокойствия среди пустыни звуков.

Иван, наконец, смог вздохнуть полной грудью. Вечерний воздух приятно холодил. Именно это ему и было нужно — ясная голова и трезвый расчет, чтобы вывести на чистую воду всех крыс из его окружения.

Спецы Данилевского нарыли много интересных фактов, которыми следовало заняться незамедлительно. Но вместо этого он вёл себя как мальчишка- бегал за приглянувшейся девчонкой, отбивал её у настырных поклонников и ревновал как сумасшедший.

Нет, конечно, она не давала никакого повода, но легче почему-то не становилось — его помешательство на Островской прогрессировало со страшной силой: сначала она ему просто понравилась, потом появилось стойкое ощущение, что они уже встречались прежде, а сейчас Ринберг считал её своей…

Стоило ему увидеть Алевтину в компании Шабарина и Крупельницкого, как всё его хвалёное самообладание испарилось за секунду.

— Какого чёрта эти двое себе позволяют?! — подумал Иван, напрасно он пошёл на поводу у тётушки Боринштейн и оставил с ней девушку.

Мужчины, сменяя друг друга, стремились придвинуться поближе к Островской и нашептать что-то в её аккуратное ушко. Они, словно голодные волки вокруг трепетной лани, кружили около Али. Для Ринберга наблюдать за их потугами со стороны было просто невыносимо. Что-то первобытное взыграло в нём: он вышел из себя и потащил Алевтину танцевать, хотя уже тысячу лет сам этого не делал.

При воспоминании об их танце Иван невольно улыбнулся. Жаль, но долго наслаждаться тишиной ему не довелось, именно в такой приятный момент его одиночество было грубо нарушено.

За спиной раздались тяжелые шаги, и Ринберга довольно бесцеремонно окликнули:

— Эй, зажигалки не найдется?

— Нет, — без раздумий ответил Иван, всё ещё погруженный в приятные мысли об Островской.

Мужской голос показался ему знакомым, и Ринберг повернулся, чтобы проверить свои предположения.

— Да уж… — хмыкнул Шабарин, окинув его неприязненным взглядом. — У таких снега зимой не допросишься…Жалко что ли?

— Не курю, — равнодушно бросил Иван.

— О, да это же Ринберг весь такой положительный правильный, — наконец-то рассмотрел его Юрий.

— И?..

— И ничего удивительного — спортсмен и зожник, — последние слова Шабарин выплюнул, будто грязное ругательство, хотя язык его при этом немного заплетался. И когда, спрашивается, он успел так набраться?

— Юрий, Вы пришли сюда для того чтобы поговорить о моём образе жизни?

Спокойный, скорее даже безразличный, тон Ивана подействовал на Шабарина, как красная тряпка на быка.

— О-о-о…Вы только посмотрите- сколько превосходства… Думаешь победил? — всё больше распалялся Юрий. — Рано радуешься. Бабы есть бабы, на всё пойдут ради своей любви!

Дальше вслушиваться в весь этот бессвязный бред, который так увлечённо нёс Шабарин, Ринбергу совершенно не хотелось, но уйти, не дождавшись Алевтину, он тоже не мог. Не хватало ещё оставить её один на один с этим субъектом.

— Правда, она у них разная: у кого к деньгам, у кого к людям… Вот таким однолюбкам как Островская чувства подавай, — с издевкой протянул Юрий. — Что молчишь?.. А, ладно, я всё равно должен тебя разочаровать. В жизни Тинки великая любовь уже была, и это не ты.

С одной стороны, Иван вроде бы понимал, на что намекает его собеседник, а с другой, отчаянно не хотел ему верить.

— Как же так? Такой осторожный человек- Иван Соломонович Ринберг- и не проверил людей из своего окружения? — мерзко рассмеялся Шабарин, как никогда довольный своими вопросами. — Не веришь? Давай, спроси её сам, как умница Островская после успешной карьеры в Москве снова оказалась в этой глуши…

— Что значит снова? — вытолкнул из себя Ринберг.

— А то и значит. Помнишь, семь лет назад у вас был гениальный проект жилого комплекса с федеральным финансированием?

Иван кивнул и ошарашенно уставился на него.

— Тинка тогда работала в банке, это она слила подробности вашего проекта, и мы смогли перебить вашу цену в тендере. Помнишь, как вы с папашей рвали и метали, требовали наказать виновного?

Нет, это просто не могло быть правдой! Но Шабарин говорил с такой гордостью, что кое-какие сомнения в душе Ринберга ему всё же удалось посеять.

— Пить, Юрий надо меньше, чтобы сказки не рассказывать. Зачем ей это?

— Догадайся сам, это же так просто! Потому что она любила и любит меня. Вон даже сына мне родила.

Иван отрицательно показал головой.

— Не веришь? Ладно, смотри, — он ткнул пальцем в экран телефона, немного покопался, а затем сунул Ринбергу в лицо фото, на котором сам Шабарин обнимал улыбающуюся девушку: тёмные очки скрывали почти половину её лица, а короткие рыжевато-золотистые пряди, выбивающиеся из стильной укладки, игриво разбросал ветер.

— Кто это? — зачем-то переспросил Иван, хотя и сам уже догадывался, какой ответ сейчас услышит.

— Островская… — прозвучало рядом как приговор собственной глупости.

С большим трудом, но Ринберг оторвался от фото и поднял глаза на Алевтину, замершую около двери и почти переставшую дышать. Кто знает, как давно она там стояла.

Иван не был уверен в том, что когда-либо хорошо знал Островскую, но воспоминания о той- другой, он, как Кощей свою смерть, хранил в самых отдалённых уголках памяти.