ГЛАВА 6

Уже позже, сидя в купе неторопливо постукивающего колесами поезда, с трудом могла поверить в то, что у меня все получилось.

Удивительно. Никогда не замечала за собой такой склонности к авантюризму!

Вот правильно баба Катя говорила, что я еще та шкатулка с сюрпризом. “Ой, Маруся, столько в тебе всего запрятано! Сама не знаешь, когда что вылезет! — авторитетно заявляла она и тут же невинно добавляла: — Федька-то твой ангелом тебя считает. Ох, ошибается…”.

Помню, я тогда обижалась на своенравную бабулю, а выходит, права она оказалась. Вон. Вылезло…

Невольно вернулась мыслями к тому моменту, как, выскочив из двора, оказалась на оживленной улице. Я тогда словно пьяная была. Такой кураж в крови бродил! Реально себя героиней боевика ощущала.

Вспомнила стоянку такси, темноволосых джигитов, наперебой предлагающих свои услуги, отчаянные глаза невысокого парня, с широкой улыбкой распахнувшего передо мной дверь своей “ласточки”…

И поездку до одного из ближайших городов, и бешеную скорость, с которой таксист гнал машину, и его веселые шутки…

Повезло мне. Вот, стопудово, повезло. Рафик — джигит, который вызвался доставить меня до места назначения в “лючшем виде”, вообще оказался человеком-находкой! Он не только домчал меня до вокзала за полтора часа, но и помог “договориться” насчет билета, и вещи до купе донес, и с проводником поговорил, чтобы тот не обижал “такой красивый дэвушка”!

В общем, взял на себя все проблемы, и теперь я спокойно сидела на нижней полке, смотрела в окно и пыталась перевести дух.

Да уж. Поездочка на море… Что называется — встряхнулась, так встряхнулась!

Ох, Машка… Надо поосторожнее формулировать желания, а то, мало ли?

Вон, когда сюда ехала, загадывала, что жизнь изменить хочу, себя поменять. Поменяла… Чуть ли не в приключенческий боевик попала!

Не, хватит. Пора завязывать с этими желаниями! Ну, их. Вернусь домой, выйду на работу и заживу своей обычной, скучной и размеренной жизнью. Без жгучих страстей, сногсшибательного секса и прочей атрибутики женских романов.

На этой жизнеутверждающей ноте я и решила остановиться. И лишь ночью, проворочавшись несколько часов без сна, все же позволила себе вспомнить горячие объятия Руса и хоть немного погрезить о том, как все сложилось бы, если бы…

Впрочем, эту маленькую слабость я могла себе позволить. Женщина я, или нет?

***

Утро выдалось пасмурным.

Ничто не напоминало о ярких красках оставшегося позади побережья. Низкие тучи хмуро висели за окном, люди кутались в плащи, деревья желтели уныло обвисшими листьями, а ветер гонял по перрону бумажные обрывки и фантики от конфет.

— Давно стоим? — спросила у неразговорчивого пожилого соседа.

За вчерашний вечер он не произнес ни слова, лишь изредка косился на меня и недовольно поджимал губы.

— Да полчаса уже, — неохотно ответил мужчина. — Вагоны подцепляют. Еще минут пять — и поедем.

Он потянул к себе пакет с пирожками, неторопливо раскрыл его и принялся есть.

Мой желудок обиженно заурчал. Запахи, витающие в купе, заставили вспомнить, что, со вчерашнего обеда, кроме кофе, перехваченного на вокзале, во рту ничего больше не было.

М-да. И денег, как назло, почти не осталось. Съездила Машенька в отпуск. Отдохнула. Всю отложенную заначку ухнула на “позитивные перемены»! А ведь такие грандиозные планы были! Целый год копила, а профукала за неделю.

Ладно. Выкручусь. В первый раз, что ли?

Умывшись и приведя себя в порядок, заказала у проводника чаю и принялась медленно пить, растягивая удовольствие.

— Будешь? — сосед неожиданно подвинул ко мне пакет. — Или ты тоже на этих бесконечных диетах сидишь? Вы же сейчас все на них помешаны. Жареного не едите, от мучного толстеете…

— Буду, спасибо, — не дожидаясь, пока он закончит свою мысль, цапнула пирожок и быстренько потянула его к себе.

А то, мало ли? Вдруг еще неожиданно подобревший попутчик передумает?

— Да? Ну, ешь. А то, смотрю, вчера весь день без еды просидела, я уж думал, ты из этих, что на диетах вечно, — уже более добродушно пробормотал дядечка. — У меня внучка вон… В чем душа держится, а все — я толстая, я толстая! Жена такие пироги печет! И шанежки. И рыбники. А эта дуреха не ест ничего, поправиться боится! Ругается на нас, что мешаем ей красивой быть. Обижается.

— А сколько внучке лет?

— Весной семнадцать стукнуло.

— А-а, так ей сейчас мальчикам нравиться хочется, а уверенности в себе еще нет. Вы не обращайте внимания, чуть повзрослеет, поймет, что неправа была. Еще не раз бабушкины пироги отведает. Вкусно, кстати. Это жена ваша пекла?

— Она, — довольно улыбнулся сосед. — Ниночка у меня искусница! Смолоду печет! Такие застолья раньше устраивала! Всей семьей собирались… И соседи приходили, и родственники, у нас дом всегда хлебосольным был. Все на аромат выпечки шли! А сейчас… Поразъехались, поразлетелись… Старший вон, на юга подался, обжился тут. Младшенький в Москве, — он замолчал, словно запнувшись, и добавил: — А дочка погибла. Давно уже. Молодая была. Вот, Иринка после нее осталась. С нами живет. Я их к старшему на неделю отвез, а сам — домой. Хозяйство у нас там, надолго не бросишь. Да ты бери еще пирожки-то! Мне Ниночка столько с собой положила, что не съем один, угощайся.

Я не заставила себя долго упрашивать.

Под чай и пирожки, время полетело незаметно, и мы с соседом уже вовсю обсуждали и политику, и цены на бензин, и методы воспитания молодежи.

Моя привычка быстро сходиться с людьми и тут сыграла свою роль.

Василий Ильич оказался человеком основательным. И накормил, и от неприятных мыслей помог отвлечься, да и интересными историями побаловал. Об оборотнях.

Да-да! К вечеру, у нас с ним совсем уж задушевные беседы пошли, вот и свернули, в итоге, на всякую чертовщину.

— Ты, Маша, можешь и не верить, — попивая очередную кружку травяного чая, рассуждал сосед. — Да только, видел я их. Сам, своими глазами, — он отложил в сторону пирожок и устроился поудобнее. — У нас за деревней поселок элитный есть. Со шлагбаумом там, с охраной — ну, как сейчас полагается. Чтобы посторонние, значит, нос свой не совали. А за поселком — лес. Старый, дремучий, на несколько километров тянется. Места там такие гиблые встречаются, что и днем света солнечного не видно. Наши-то особо вглубь не заходят, заблудиться боятся. Ну а я ж сызмальства все окрестности облазил, батя у меня лесничим был, так мы с ним наш участок на пару обходили. Вот лет десять назад и пошел я на дальнюю заимку. Там грибов всегда — тьма, хоть косой коси! Ниночка моя собралась пироги с грибами печь, тесто поставила и меня приспособила: — “Сходи, говорит, Вася, за лесным мясцом”. Это мы так грибы называем. Ну, я, знамо дело, собрался, палку взял, да и пошел. Пока за деревню вышел, пока поселок обошел, светать стало. И вижу я, как у крайних домов поселка народ собирается. А мы своих богатых соседей, надо сказать, не часто видели. Так, дорогие машины уезжают-приезжают, а кто в них сидит, разве разберешь? Они же все затонированные… Ну, а тут, значит, смотрю, целая толпа мужчин — и молодые, и в возрасте. И такое меня любопытство разобрало! Чего, думаю, они там спозаранку делают? Ну и затаился за березничком, понаблюдать решил. А те раздеваться стали, догола прямо. Меня аж оторопь взяла. На дворе — погода промозглая, сырость, а они нагишом! Разделись, значит, и тут… Я глазам своим не поверил! Бац — и на месте людей волчья стая стоит! Да все зверюги здоровенные, куда больше обычных волков будут! Наших-то я хорошо знаю, низкорослые они, худые, а эти… Как представил я, что оборотни сейчас в лес рванут, так душа в пятки и ушла. Ох и бежал же я, Маша! Очнулся, когда посреди болота оказался, за пару километров от деревни. Обратно полдня добирался. Ниночка моя чуть с ума не сошла, испереживалась вся. Уехали мы оттуда. Дом продали, хозяйство, и подались к Москве поближе. Пусть и воздух не такой чистый, и народу побольше, да оно, как-то, спокойнее. И внучка, опять же, подрастает. Красавица. Мало ли… У нас тогда по области девки-то пропадали. Молодые, ладные… Кто знает, где они дни свои окончили? Деды сказывали, оборотни до баб охочие, особенно в лунные ночи со своей природой совладать не могут, попадется если какая, залюбят до полусмерти, а после и загрызть могут, в зверя перекинувшись.

— Ничего себе рассказ, — задумчиво протянула я. — Это что же, выходит, не сказки? Никогда бы не подумала.

— Я с того дня много про их породу узнал. И сам читал, и со знающими людьми общался. Опасные они существа, оборотни. Страшные. Силы у них много, простой человек против них, что букашка, переломят и не задумаются. Чужаков не уважают. Только своих. Женщин человеческих, и вовсе, за людей не считают. Но, говорят, законы у них строгие. И пара одна, на всю жизнь.

— Как же одна? Сами же сказали, что до баб охочие.

— Так то, пока свою не найдут, ту, что волку понравится да полюбится. А уж как найдут…

— Да, Василий Ильич, жила я себе спокойненько и знать не знала, что такие чудеса на свете есть. А теперь буду ходить да оглядываться, как бы на оборотня не нарваться! — усмехнулась я. — Как их хоть от нормальных людей отличить?

— А по глазам, Машенька. У оборотней глаза необычные. Иногда желтые, иногда красноватым горят. Особенно, в полнолуние. Или когда разозлит их кто.

Я невольно поежилась, вспомнив свою встречу с Робертом. Бр-р… До сих пор мурашки по коже бегут! И глаза… Стоп. Желтые. Реально — желтые, нечеловеческие, горящие!

— Чего испугалась, Машенька? Ты ж их, может, и не встретишь никогда! Они больших городов не любят, все больше стаями живут, поближе к лесу, в тишине да уединении.

— Да так, не по себе что-то стало.

— От я старый дурак, запугал девку! Да то ж я так, для красного словца рассказал, не бери в голову! Ну, оборотни и оборотни, и леший с ними! Давай лучше еще чайку попьем!

Ну, чайку, так чайку… Это мы завсегда согласны!

В общем, под чаек, Василий Ильич рассказал мне еще пару-тройку баек и страх перед оборотнями постепенно отступил. А утром я даже не вспомнила о людях-волках. К чему? Мы подъезжали к родным местам, и все мои мысли крутились вокруг дома-работы-дачи. Интересно, соседи уже закончили свой бесконечный ремонт? А Ларочка из семидесятой уехала к своему любимому или так и продолжает жить на два дома?

В голову лезли мысли о пустующей даче, о сломанном заборе, об оставшихся в подполе разносолах.

Эх… Без Федьки привычные раньше дела превращались в проблемы. Надо где-то плотника искать, чтобы забор поправил. И закрутки теперь на себе возить придется, да и воду самой как-то перекрыть, пока заморозки не ударили. Да, Маруся… Ты теперь, и за бабу, и за мужика в семье. Все самой придется. Это раньше Федор своих ребят присылал, только командуй, что делать, а сейчас…

Ладно, справлюсь. Не белоручка.

— Ну, что, Машенька, давай я тебе телефон свой оставлю, мало ли, вдруг надумаешь в гости заехать? С женой познакомлю, с внучкой. Ниночка тебя пирогами угостит. Приедешь? — прервал мои размышления Василий Ильич.

Он уже вытащил свои сумки из-под полки и выставил их в проход.

— Может, и приеду, — улыбнувшись попутчику, пообещала я. — Давайте и я вам свой номер дам. В городе будете — заходите. Пирогов не обещаю, но чаем напою.

Мы обменялись контактами, а вскоре уже прощались на шумном перроне. Василию Ильичу предстояла дорога до его деревни, а меня ждала бабушкина квартира, которую я так и не успела обжить.

***

Дом встретил тишиной и запустением. Старомодная обстановка, скрипучий паркет, темный коридор… За два месяца, что я прожила в доставшейся от бабы Кати квартире, у меня так и не хватило сил хоть что-то в ней изменить. После Федькиного предательства так тошно было, что ничего делать не хотелось.

Но сейчас, оглядевшись, поняла, что пришла пора приводить квартиру, а заодно и собственную жизнь, в порядок. И раз уж у меня осталась неделя отпуска, вполне можно было потратить ее на то, чтобы вернуть бабушкиным хоромам былое великолепие.

Я кинула пакет у стиралки, прошлась по комнатам, прикидывая фронт работ. Ну, допустим, потолки побелить я и сама смогу, обои поклеить — тоже, в крайнем случае, Татку на помощь позову, а вот текущие краны… Придется зятю поклониться. Глядишь, сжалится над одинокой беспомощной женщиной.

Я вспомнила вечно недовольного Жорика и скривилась. Перспектива терпеть его нудные нотации сводила на нет все желание обращаться к нему за помощью. Правда, желтые потеки на белой эмали ванной заставили поубавить недовольство и настроиться спокойно вынести любые закидоны зятя.

Вот так и оказалось, что вся следующая неделя ушла у меня на ремонт.

Как я и думала, Татка не отказала в помощи: и денег заняла, и с работой помогла. Правда, зять о маленьком займе ничего не узнал, ну да, зачем человеку лишние проблемы?

Наташка только фыркнула, когда я про Жорика спросила, и сказала, что это не моя забота.

— Не парься, Марусь, — усмехнулась она. — Это наши с тобой бабские дела, а Гошка сам говорит, чтобы я его в бабские дела не вмешивала!

Так и решилась финансовая сторона моего ремонта.

Я проехалась по магазинам, заказала все необходимое, дождалась доставки. А потом, мы с Таткой клеили обои, а в перерывах, я рассказывала ей о своей поездке.

— Ну, ты, Машка, и отчаянная! — удивлялась сестра. — Вот откуда в тебе подобный авантюризм? Разве можно было связываться с каким-то неизвестным мужиком, да еще и на курорте?

— Тусь, ну а где еще мне можно было подцепить парня? Не у нас же?

— Не, у нас в городе, понятно, не вариант! Тут тебе Федька жизни не даст, это точно, — согласилась Татка и тут же возмутилась: — Подожди, а с чего тебе вот так сразу и понадобилось? Не успела от одного избавиться, тут же следующего подавай?

— Так ты ж сама мне говорила — similia similibus curantur! Подобное лечится подобным, помнишь?

— Маруся! Я ж не знала, что ты так буквально мой совет воспримешь!

— А вот восприняла.

— Помогло хоть?

— Не поверишь, но да. И та картина больше перед глазами не стоит. Я ведь спать не могла недели две. Все вспоминала, как он ту кошку крашеную дерет.

— Маш, ну, что за выражения?

— А как еще? Я его таким никогда не видела, Тусь. Сколько лет прожили, всегда нежный, ласковый, пылинки с меня сдувал, а тут… Как животное… И маты такие, что мы с тобой и не слышали никогда.

— Странно. Как про другого человека говоришь, — задумчиво покачала головой сестра. — Федор, он у тебя всегда такой спокойный был. Помнишь, я еще не верила поначалу, что он мент? И семья у него такая интеллигентная. Ты, кстати, у Регины Петровны уже была?

— Нет, Тусь. Я сиделке за две недели заплатила, не хочу раньше времени показываться.

— Да… Как же теперь? Ты ее бросишь?

— Что ты глупости говоришь? — хмыкнула я. — Как я ее брошу? Сама же знаешь, не смогу.

— Ох, Машка! А может, простишь Федора? Ну, ты ведь тоже как-бы отомстила. Ведь хорошо же жили.

Татка отложила в сторону намазанный клеем кусок и посмотрела на меня с затаенной надеждой.

— Не могу, Тусь, — взглянула на сестру и устало вздохнула. — Не могу. Внутри перегорело что-то. Особенно после его слов о детях.

— Ты мне не рассказывала.

— Больно было, вот и не рассказывала. Он же мне тогда крикнул, когда я уходила, что кому я такая ущербная нужна? И что все равно к нему приползу, а он еще подумает, стоит ли с бесплодной жить… Или лучше нормальную найти.

— Маш…

Татка обняла меня и сжала в объятиях.

— Даже думать забудь! На фиг этого урода! Мы тебе самого лучшего найдем! И все у тебя будет, и дети, и семья. Ты же помнишь, Владимир Моисеевич говорил, что шанс у тебя есть, просто не с Федькой.

Да. Было такое. Мой гинеколог, вообще, тот еще оптимист. Я тоже, до поры до времени, верила, что все возможно. Жаль, что жизнь не оправдала моих ожиданий…

— Ладно, Тат, давай клеить, а то стена уже высохла.

— Ой, правда!

Татка спохватилась и вцепилась в отрезанный кусок. Тяжелый флизелин потянулся по полу.

— Да погоди ты! Куда одна?

Мы доклеили обои, а вечером пришел недовольный Жорик. Он поменял краны и прочитал мне лекцию о том, что женщина не способна выжить в одиночестве.

— Последний раз помогаю, — ворчал он. — Если ты думаешь, что теперь я взвалю на себя всю работу в твоем доме, то даже не надейся.

— Жор, да я ж знаю. И даже не рассчитываю, — привычно постаравшись не реагировать на тон, примирительно улыбнулась мужу сестры.

Нет, вот все понимаю, кроме одного — за что Татка своего тюленя любит? Мне уже через минуту его прибить хочется, а она смотрит на своего Гошеньку влюбленными глазами и млеет!

— Вот и не рассчитывай! — продолжал нудеть Жорик. — А еще лучше, возвращайся к мужу. Показала характер, и хватит. Сама не такая уж принцесса. Еще спасибо Федору должна сказать, что он тебя обратно ждет.

— Слышь, Жор, а ты откуда знаешь, ждет он меня или нет?

Я подозрительно покосилась на зятя. Раньше он меня так рьяно не сватал. Варианта два — или боится, что им с Таткой на шею сяду, или…

— А ты Федора давно видел?

— Ну, встречались на днях, — неохотно буркнул Жорик. — Я техосмотр проходил, он помог, по старой памяти.

— Понятно…

Что ж, тут и правда все понятно. Бартер, как говорится. Значит, Федор не оставил мысль меня вернуть. И мне стоит ждать гостей.

Ох, Машка… Покой нам только снится.

Проводив зятя, отмыла всю квартиру, и, с чувством выполненного долга, рухнула в кровать.

И снова провалилась в свой персональный, чувственный рай.

***

— Не двигайся.

Грубые мужские руки легли мне на бедра, сминая легкую юбку.

О, да… Не буду… Я готова на что угодно, только не тяни… Я не нарушу правила.

— Расставь ноги пошире.

Предвкушение забурлило в крови, вызывая сладкую истому во всем теле.

— Вот так.

Крупная ладонь мягко поглаживает ягодицу.

— Умница, девочка.

Ласковое движение отдается внизу живота приятным теплом.

— Ты помнишь наш уговор?

В голосе говорящего проскальзывают рычащие нотки.

— Да.

— Хорошо. Прогнись и упрись руками в стену. Вот так… И не шевелись.

Я изо всех сил стараюсь не сдвинуться с места. Таков уговор. ОН диктует правила, я подчиняюсь. А взамен… О, взамен я получаю свой персональный рай. Искрящийся, взрывной, сумасшедший. И до краев наполненный наслаждением.

Хриплое дыхание стоящего позади мужчины отдается в ушах сладкой музыкой, трусики давно уже промокли, а разгоряченная плоть болезненно ноет, в ожидании желанного вторжения.

Сейчас… Еще немного… ОН не станет меня мучить долгим ожиданием. Ведь не станет же?

Миг — и шелковая ткань скользит по моим ногам вниз, а по промежности, размазывая обильно выступившую влагу, проходится грубая ладонь. Неторопливо, по-хозяйски. Кажется, что мужчина никуда не спешит, и готов держать меня в напряжении вечно. Вот он коснулся набухших складок, провел по ним, проник глубже, безошибочно находя средоточие тянущей боли, и мучительно медленно погладил набухший бугорок.

— А-а… — тихий стон слетел с моих пересохших губ. Ну же, давай… Возьми меня…

Я попыталась дернуться, насаживаясь на пальцы мучителя, но обжигающий шлепок по ягодице заставил застонать и замереть на месте.

— Не шевелись, — раздался резкий приказ.

Я покорно опустила голову, понимая, что расплата не заставит себя ждать.

Пальцы сдвинулись чуть глубже, но их движения все так же неторопливы.

Стена, к которой прижимает меня мужчина, кажется обжигающе холодной. Или это мое тело нестерпимо горячее?

Я чувствовала, как все внутри дрожит от зарождающегося спазма. Ну же… Пожалуйста… Почему ты медлишь?

Пальцы двинулись чуть быстрее, вынуждая меня в нетерпении застонать. Круговые движения нарастали, я непроизвольно сдвинула ноги, пытаясь достичь такого необходимого освобождения, но мой мучитель, заметив эту хитрость, резко замедлил темп, наказывая меня за самоуправство.

— Пожалуйста! — простонала я, не в силах терпеть эту невыносимую пытку.

Еще один шлепок звонко отдается в тишине коридора, но я не успеваю возмутиться. Крупные ладони накрывают полукружия ягодиц, и я ощущаю, как мужчина резко, на всю длину, погружается в мою изнывающую плоть. И сразу начинает двигаться. Быстро, жестко, уверенно. Но мне и не нужно ничего другого! Да-а… Так… Именно та-ак… Да-а… Чувство абсолютной наполненности отзывается острым наслаждением. О, да… Как же хорошо… Ах… Да-а… Да-а…

Темп нарастает, мои руки цепляются за шершавую стену, из горла вырываются нечленораздельные крики, оголенная грудь касается холодной штукатурки, добавляя ощущениям остроты…

Горячая волна, скручивающая внутренности в тугой узел, все нарастает, заставляя меня задыхаться, а резкие движения мужчины становятся быстрее. Он не сбавляет темп, крепко ухватив за бедра и буквально вбиваясь в меня. Мысли путаются, сознание растворяется в яростной животной страсти моего партнера, и наслаждение безраздельно охватывает все существо.

Хриплый рык, стоны, протяжные, горловые звуки… Мы предаемся страсти, словно в последний раз — забыв обо всем на свете, потеряв себя и полностью слившись воедино.

Одни на двоих движения, одни на двоих ощущения, один на двоих вдох…

Глубже… Еще… Не останавливайся… Сделай это!

Руки мужчины резко сжимают мои ягодицы, и я теряю голову. Яркий оргазм сотрясает все мое тело, выбивая из горла хриплый, почти нечеловеческий крик.

— Вот так, детка, — одобрительно шепчет мужчина и вбивается в меня с удвоенной силой.

Но дальнейшее ускользает от моего, плавающего в тумане наслаждения сознания. И яростные движения партнера, и его низкий рык, и судорога, пробегающая по всему его крупному телу…

И то, как он поднимает меня на руки и куда-то несет… Все это проходит мимо. Меня нет… Реальности тоже больше нет… Я в раю…

***

Проснувшись, долго не могла отдышаться. Снова этот сон! И снова я стонала и металась, сбив все простыни и смяв сорочку. Просто наваждение какое-то! Что ни ночь, то продолжение бесконечного секс-марафона…

С трудом добредя до ванной, уставилась на свое отражение. Хороша-а… Глаза горят, губы припухли, соски торчат. Ну, партнер! Ну, удружил. Наяву я от тебя избавилась, так ты теперь во сне меня мучаешь!

Я умылась ледяной водой, прошлепала на кухню и поставила на плиту чайник.

Все равно больше не засну, проверено уже. Странная вещь. Вроде бы, не так много времени мы с Русланом провели вместе, а у меня такое чувство, словно он мне “под кожу залез”. Все время его рядом ощущаю.

Да, знаю, психушка по мне плачет. Хотя, говорят, психи как раз считают себя нормальными. Но я, может, и тут отличилась! А что? Исключение, так сказать, из правил.

Звонок в дверь вырвал меня из философских размышлений.

Глянув в глазок, тихо помянула нелегкую. Не, ну а что еще могло принести бывшего под дверь моей квартиры в шесть утра?

— Маш, открой, — услышала я негромкий голос Федора.

Вот же ж… мент! Нюхом чует, что я рядом!

Сняв цепочку — яркий атрибут бабулиной паранойи, — нехотя открыла дверь.

— Чего не спишь в такую рань? — последовал логичный вопрос, и мой бывший протиснулся в коридор, сразу занимая собой все свободное пространство.

— А ты? — подвинувшись, взглянула на свою первую любовь.

Небритый, уставший, в привычной косухе, накинутой поверх формы.

— С дежурства, — коротко ответил Федька, жадно разглядывая меня потемневшими глазами.

Остынь, милый. Тебе тут ничего не светит. Хотя, не спорю, вид соблазнительный — ночнушка из прозрачного белого хлопка не скрывает ни тонкие стринги, ни призывно торчащую грудь.

Я заглянула в ванную, накинула халат и плотно стянула его на талии. Не хватало еще, чтобы Федор мой вид за приглашение принял!

— Чаем угостишь?

Бывший продолжал рассматривать меня так, словно на мне вообще ничего из одежды не было.

— Ну, проходи, Винни-Пух, — усмехнулась я и направилась на кухню.

— А с чего это Винни Пух? — удивился Федька. — С каких таких пор?

— Так с тех самых, как по утрам по гостям ходить повадился, — доставая чашки, ответила я. — Бутерброды будешь?

Вопрос не был праздным. Поесть Федор любил, особенно, после ночных дежурств, и я прекрасно знала, что сейчас он готов проглотить все, что угодно.

— А посерьезнее ничего нет?

— Борщ есть, котлеты.

— Давай, — обрадовался Федька.

— Федь, — удивленно посмотрела на бывшего.

— Ну, что? — отмахнулся он, усаживаясь за стол. — Я два дня нормально не ел, а от пиццы уже желудок болит!

Не сумев побороть извечную бабью жалость, вернее, глупость, разогрела борщ, добавила сметану и поставила перед Федором тарелку.

— Котлеты тоже грей, — довольно улыбнувшись, бывший муж погрузил ложку в наваристый бульон. — И салатик какой-нибудь сделай, ладно, Маш?

Не, нормально, да?

— Федь, а ты ничего не путаешь? Мы с тобой, вообще-то, разводимся.

— Об этом мы с тобой позже обязательно поговорим. А сейчас тебе что, сложно уставшего и голодного мужика накормить? Маш, ты же собак бездомных кормишь, неужели я хуже?

Федор жалобно посмотрел на меня, и я махнула рукой.

— Ешь… кобель… Откуда ты только взялся, на мою голову?

Я поставила на плиту сковородку с котлетами, достала из холодильника овощи для салата и принялась строгать любимый Федькин “греческий”.

— Маш…

— Что?

— Ты долго еще дуться будешь?

— Федь, ты голодный?

— Да.

— Ну вот и ешь. Желательно, молча. Иначе рискуешь остаться без второго.

На кухне наступила тишина, разбавляемая тихим стуком приборов.

— Маш…

— Что?

— Возвращайся…

— Смирнов, ты глухой?

— Давай котлеты.

— Котлеты в этом доме получают те, кто соблюдает железное правило бабы Кати — “когда я ем, то глух и нем”.

— Все, считай, что я и глухой, и немой.

Я молча поставила перед бывшим тарелку с котлетами и салатом, включила еще не успевший остыть чайник и отошла к окну.

Вид Федьки, так привычно сидящего за столом и с аппетитом уничтожающего приготовленную мной еду, что-то затронул глубоко внутри. Бли-и-ин… Что ж я такая дура жалостливая? Кажется, ненавижу его, убить готова, как вспомню, как он ту бабу трахал, а в душе еще трепыхается что-то.

Сидит вон, похудел, зарос. И глаза уставшие. И верхняя пуговица на форме болтается. Так на жалость и давит… Сволочь.

— Маш…

— Ну, что, Федь? Что? — не выдержав, уставилась в виноватые карие глаза. — Что ты хочешь от меня услышать? Что простила? Что согласна заново все начать? Так не простила! И начинать ничего не хочу. Все. Проехали уже, дальше каждый сам по себе.

— Маш, ну неужели ты из-за какой-то шалавы…

— Федь, а сколько их было? Ну, тех, кого вы всем отделом трахали?

— Маша, ты когда так выражаться стала?

— А как, Федь? Как еще это назвать? Не в любовь же вы там играли?

Не утерпев, подошла ближе и оперлась о стол ладонями.

— Ну как ты не понимаешь? — Федор тоже поднялся, став напротив меня. — Это же просто секс! Ну да, оторвался, захотелось чего-то такого… Ты же у меня чистенькая, тебе любовь подавай, ухаживания-цветочки, а я мужик, мне разнообразия хочется, и стресс снять, не миндальничая, и засадить как следует, не переживая, что больно будет. Сама знаешь, работа такая, что…

Он говорил, говорил, говорил… А я стояла, смотрела на любимого когда-то человека и не могла понять, что он несет.

Да, Машенька… Приютила голодного Винни-Пуха. А он взял, да и…

— Все, Федь. Поел? Иди домой, — прервав поток откровений, указала бывшему мужу на дверь. — И не приходи больше.

— Маш! Маш, ну, прости. Не знаю, что на меня нашло! Прости, я идиот! — опомнился тот.

— Уходи, Федь.

Не став дожидаться, пока Федор сдвинется с места, вышла из кухни и закрылась в спальне. Видеть бывшего не было ни сил, ни желания. Разнообразия ему захотелось… Кобелина проклятая… Вот и вали! Живи теперь, с кем хочется, и засаживай, кому пожелается!

Дверь хлопнула. Ушел.

Я поднялась с постели и поплелась на кухню, убирать остатки “семейного” завтрака, а заодно прочищать мозги от извечной бабьей глупости. Хватит.

Больше никакой лирики! Через неделю развод, и — здравствуй, новая жизнь!